Преломление

— Туристы ехали на белом Каптива? — спросил он.

В глазах полицейского что-то вспыхнуло.

— Откуда ты знаешь? — резко спросил он.

— Да или нет, Дойл?

— Да. — Грэм продолжал пристально смотреть на него. — Почему?

— Я видел туристов по дороге сюда, — ответил Кеплер. — Каптива обогнал роудтрейн Шелл. А потом я увидел вертолёт. Он висел довольно высоко и далеко. А что, если грабители действуют так — летают? Это бы объяснило, почему они действуют так быстро. — Кеплер сделал паузу, давая Грэму, наморщившему лоб, время подумать. — Туристы его так точно не заметили, зато у грабителей был хороший обзор, — продолжил Кеплер, когда полицейский снова посмотрел на него. — Поэтому они смогли спланировать нападение. Они улетели вперёд, двое нападавших высадились, вертолёт ушёл из зоны видимости. Так они не оставляют следов.

Кеплер замолчал — одна вещь не сходилась. Но Грэм мрачно улыбнулся.

— Спасибо за подсказку, — сказал он с нехорошими нотками в голосе.

— Подожди, — остудил Кеплер его воодушевление. — Так не может быть.

— Почему? — сразу недовольно спросил Грэм.

— Грабителей двое.

— И?

— То, что я только что сказал про засаду, — напомнил Кеплер. — Ни одна жертва не упоминала вертолёт, значит, он ждал далеко, а значит, нужен ещё пилот. Но вертолёт, который я видел, был двухместный.

— В округе есть три Энстром Ф-28 и один Р44.

Это возражение показывало, что Грэм не только очень хорошо знал обстановку в своём районе, но и помнил, что Ф-28 — трёхместный, а Робинсон Р44 имел четыре места. Но Кеплер был абсолютно уверен, что видел не одну из знакомых ему моделей.

— Нет, Дойл, это был очень маленький вертолёт, — сказал он. — Я довольно хорошо разбираюсь в авиации, но что это была за машина — вообще не знаю. Только точно знаю, что она была не больше, чем Р22.

— Всё равно проверю все вертолёты в округе, — ответил Грэм, махнул рукой и ушёл, на ходу печатая в телефоне.

Он столкнулся с Ниной, которая закончила болтать с Евой и собиралась сесть на табурет. Грэм в качестве извинения лишь мимолётно коснулся плеча молодой женщины и поспешил дальше. Нина недолго посмотрела ему вслед, слегка нахмурившись, и села. Уриша забралась на табурет справа от неё. Ева поставила перед ними две маленькие рюмки и быстрым движением наполнила их розоватой жидкостью из изящной бутылки. Пит выразительно сглотнул, но Ева невозмутимо схватила поднос и пошла к терпеливо ждавшим мужчинам за столами. Пит проводил её страдальческим взглядом. Затем обречённо повернулся к Кеплеру. Но прежде чем успел пожаловаться, входная дверь открылась, и какой-то покрытый пылью мужчина окликнул его.

— Извини, Джо, — попросил Пит и поднялся.

— Ничего.

— Допивай пиво, — напомнил Пит, сделал Еве знак, чтобы она долила ему, когда стакан опустеет, и ушёл.

Кеплер отодвинул пинту. Ему ещё предстояло ехать, а шестьсот миллилитров были для этого слишком много. И к этому времени он уже боялся алкоголя.

У австралийцев была поговорка — оззи не доверяют тому, кто не делал этого. Под «это делать» подразумевалось пить пиво. Кеплер хотел иногда бывать среди людей и при необходимости даже разговаривать с соседями, но перенимать австралийскую манеру пить он не собирался.

Он сражался за идеал, которого невозможно было достичь, и потерял при этом всё. Товарищей, любовь, родину. Оттолкнул семью и любую женщину, которую мог бы любить. Его лучший друг погиб. Но ни время, ни индолентность не стирали его боль. Он больше ничего не чувствовал — только горе. Просто ещё помнил, каково это — быть человеком. И уж точно не хотел растворить это в алкоголе. Захоти он всё забыть и перестать скучать по Буди так же, как в первый день, — ему не пиво помогло бы, а только пуля в голову.

*****

Ева снова была рядом с Ниной и Уришей. Все трое склонили головы и оживлённо о чём-то шептались. Кеплер достал деньги, позвал Еву, показал ей десятидолларовую купюру и положил её рядом со стаканом. Все три женщины удивлённо посмотрели на неё — стакан всё ещё был полон. Нина подняла глаза и посмотрела на Кеплера. Холодная насторожённость в её взгляде смешалась с едва заметным удивлением. Затем она коротко улыбнулась. Кеплер кивнул ей и пошёл к двери.

Глава 13

Хотя Кеплер тренировался с вакидзаси почти одержимо и точно представлял себе, чего хочет добиться, у него не получалось даже приблизиться к цели.

Его знания фехтования были невелики. В девять лет он начал заниматься тай-чи, где самым благородным оружием считался цзянь — прямой одноручный обоюдоострый меч. Некоторое время Кеплер тренировался с учебным цзянем детского размера. Но даосское тай-чи относилось к внутренним боевым искусствам, основанным на том, чтобы побеждать жёсткое мягким, а это включало много медитации. Этого Кеплер не хотел, поэтому перешёл в Шаолинь, относящийся к внешним боевым искусствам буддийской традиции. Это направление традиционных китайских боевых искусств было более прямым, а медитация там не являлась обязательной. Второй мастер Кеплера был одержим боями, и обучил его особому стилю вин-чун, в котором доктрина атаки как защиты сочеталась с принципом тай-чи — обращать силу противника против него самого. Благодаря этому и за счёт скорости Кеплер мог компенсировать свой рост и небольшую силу. Но хотя у многих стилей кунг-фу существовала техника меча, в вин-чун её не было.

Чтобы добиться чего-то с вакидзаси, Кеплеру просто не хватало базовых знаний фехтовального искусства; даже то, чему он учился в Бремене, было лишь несколькими основами. Поэтому ещё вместе с Буди в Дурбане он пытался соединить кали с кэндо. Но у него не получалось объединить технику ножевого боя с искусством меча.

У него не выходило выполнить один удар так быстро, как хотелось. Снова и снова ему казалось, что он наконец понял принцип. Но только почти — понимание всякий раз снова ускользало, так и не успев закрепиться.

*****

Чтобы прояснить голову, на третий день Кеплер оставил вакидзаси и пошёл к мук-ян-чжон.

Наверное, именно из-за злости на самого себя и на весь остальной мир в рисунке древесины гикори, из которого был сделан манекен, ему привиделось жуткое лицо Мотри.

— Я тебя убил, — тихо прорычал он, — но всё равно тебя ненавижу.

Его ярость и боль вырвались наружу грубо и неудержимо. Словно в бешенстве, он наносил удары руками и ногами всё быстрее. Мук-ян-чжон при этом вращался, но Кеплер ловко уходил от трёх рук и изогнутой ноги — манекен не смог ни разу вернуть ему удар, используя вложенную в него энергию.

Полностью вымотанный, тяжело дыша и обливаясь потом, Кеплер закончил бой. Его ярость не оставила следов на твёрдом дереве. А у него самого почти не осталось сил даже стоять на ногах.

— Но ты всё равно не победил, — выдохнул он манекену.

Пошатываясь, он добрался до двери; воздух снаружи был жарче, но не таким душным. Кеплер прислонился к косяку и сполз на землю. Он посмотрел в бесконечную даль аутбэка, потом на мук-ян-чжон.

С тех пор как Кеплер оказался в Австралии, у него было чувство — и с каждым днём оно становилось сильнее — что жизнь ускользает от него. Что он находится в свободном падении и в этом падении разгоняется всё быстрее. И он не видел, где, когда и как разобьётся. Он знал только одно — это могло оказаться окончательным.

Ред-Сентр занимал миллион квадратных километров, а мук-ян-чжон состоял всего лишь из ствола дерева диаметром тридцать сантиметров. Оба были сильнее его.

Но ни аутбэк, ни манекен его не победили. Пока ещё.

Глава 14

С вакидзаси — нет, но в кунг-фу и стрельбе Кеплер достиг очень высокого уровня совершенства.

Чтобы удерживать этот уровень, ему приходилось продолжать тренироваться и в том, и в другом. И каждого улучшения нужно было тяжело добиваться.

В кунг-фу он мог добиться этого, становясь ещё быстрее. В стрельбе — увеличивая не только дистанцию, но и сложность. Поэтому он хотел стрелять через сдвиговые ветра. Такие должны были быть над почти полностью пересохшим руслом Напперби-Крик.

Для чрезмерной стрельбы у Кеплера не хватало патронов. Поэтому через два дня, следуя решению, принятому ещё у эвкалиптов, он достал из тайника только один патрон. Отстрелянная гильза с того дня ещё находилась в патроннике. Кеплер достал её, засыпал песком, обжал дульце и засунул в магазин, чтобы винтовка была чуть тяжелее — так было реалистичнее. Он повесил Эрму за спину и пошёл.

Вскоре он дошёл до реки и всё шёл и шёл вдоль русла, но не нашёл даже намёка на непредсказуемый ветер.

К тому же ему постоянно приходилось приветствовать самого себя по-австралийски — махать рукой перед лицом, отгоняя насекомых. Без шляпы с сеткой, которые здесь продавали туристам тоннами, австралийские падальные мухи были настоящей пыткой. Меньше размером, чем в других местах, они были ещё агрессивнее и лезли в нос, в уши и в глаза. Кеплер повязал платок на лицо как маску.

Через три часа он дошёл до участка, где в русле уже совсем не осталось воды, и мух стало меньше. Но к этому моменту он уже без всякого результата прошёл почти восемнадцать километров вниз по руслу на юг. Теперь он находился совсем рядом с Тилмутом и должен был возвращаться, хотя именно здесь были сдвиговые ветра — потому что на таком расстоянии кто-нибудь из роудхауса мог услышать выстрел.

Кеплер остановился, достал из рюкзака бутылку воды и поднёс к губам. Уже собираясь пить, он посмотрел на восток. И замер.

Аэродром Тилмута был явно заброшен, но столь же явно именно сейчас там поднималось облако пыли. Совсем небольшое. Кеплер пожал плечами и медленно отпил. Потом вспомнил слова Грэма о том, что грабители уже орудуют совсем рядом с Тилмутом.

Подумав, что стоило купить не только модем, но ещё и телефон, Кеплер снял Эрму со спины и прицелился. Из-за раскалённого воздуха перекошенную хижину у дальнего конца короткой взлётной полосы — почти в трёх километрах — он видел только размыто. За ней угадывался передок машины. Кеплер повёл ствол вправо. Роудхаус был ближе и, несмотря на дрожащий воздух, виден лучше. Там ничего не происходило.

Он сам это сказал — его это не касалось. Он всё равно сорвался с места и побежал.

*****

Крошечное облако пыли исчезло за то время, пока Кеплер преодолел полтора километра. Он остановился и прицелился. Теперь машину за сараем было видно лучше. Он опустил винтовку и посмотрел в небо. Там было несколько кучевых облаков, а высоко вверху пассажирский самолёт тянул за собой две инверсионные полосы. Вертолёта видно не было.

До этого места Кеплер добежал за шесть минут. С жарой он ничего сделать не мог, но мог стать быстрее. Он оставил рюкзак и Эрму. Всё равно в винтовке был только один патрон, а против двух грабителей этого было как минимум на один меньше, чем нужно, поэтому достать их следовало с короткой дистанции. Следующий километр он преодолел меньше чем за четыре минуты. Вертолёт так и не появился. Кеплер достал Глок 26 и, не сбавляя темпа, слегка отвёл затвор назад. Он знал, что пистолет заряжен, но всё равно убедился. Затем вытащил запасной магазин и побежал левее.

Путь становился длиннее, зато он подходил не с той стороны, куда обычно смотрят, выходя из сарая.

За триста метров до цели Кеплер пригнулся и побежал дальше, попеременно поглядывая то на сарай, то в небо. На двухстах метрах он положил на рукоять Глока и левую руку и вывел оружие в полуготовность. На секунду ему снова показалось, что он бежит в Судане к пяти стоящим на коленях монахиням. Он замедлился, чтобы шум крови в ушах стих.

А потом, когда до сарая оставалось чуть меньше ста метров, он растерянно покачал головой. Но он не ослышался. По другую сторону небольшого здания кто-то пел. Кеплер остановился и прислушался. Это определённо был женский голос, певший песню под странную музыку. И всё же, не выпуская пистолет из рук, Кеплер преодолел последние метры до сарая, осторожно прижался к стене и начал двигаться вдоль неё. У угла он осторожно выглянул.

Машина стояла в тени. Это был Холден Коммодор ВР девяносто четвёртого года — увеличенный универсал Опель Омега А с компрессорным V-образным восьмицилиндровым двигателем объёмом три и восемь литра. Больше Кеплер никого и ничего не увидел, зато теперь лучше слышал пение. Он прошёл между машиной и сараем. Когда достиг следующего угла, музыка и пение резко оборвались. Кеплер замер. Через несколько секунд послышались голоса нескольких женщин. Он присел и выглянул из-за угла.

Перед сараем сидели Ева и Уриша на старых ящиках из-под пива. Ева держала в руках банджо, Уриша — йидаки. Этот традиционный инструмент, известный в западной культуре как «диджериду», представлял собой примерно метровую слегка изогнутую полую ветвь эвкалипта с очень сложной росписью. Нина, стоявшая перед Уришей и Евой, выглядела теперь совсем иначе, чем в Силвертоне. Сила в её лице никуда не исчезла, но теперь скрывалась за тихой спокойной радостью, а глаза мягко светились. На ней было лёгкое облегающее белое платье с простым узором из красных цветов.

Три женщины тихо переговаривались. Прежде чем Кеплер понял, о чём речь, Нина отступила назад. Тонкие пальцы Евы с невероятной скоростью начали перебирать струны банджо, и одновременно она ударяла правой рукой по корпусу. Ритм звучал как барабан. Кеплер узнал мелодию — это была старая ностальгическая австралийская кантри-баллада, только Ева играла её чуть быстрее. Через несколько секунд в музыку ненавязчиво вплелись вибрирующие звуки йидаки. Они придали ей отчётливый акцент, но не изменили её основу. Ритм стал ещё немного быстрее. Тогда запела Нина. Её голос — чистый и сильный — нёс в австралийскую даль надежду и радость любви. Нина стояла, слегка отбивая такт ногой, чуть склонив голову набок, устремив вдаль полный тоски взгляд, и пела всей душой.

Эта интерпретация песни была пронзительно простой — только чистая сила музыки и красивого голоса. И когда Нина без усилия взяла высокие ноты припева, она коснулась чего-то глубоко внутри души Кеплера. Нина закрыла глаза, начиная повторять последний куплет. Кеплер отступил, поднялся и побежал. Неважно, что он хотел помочь — нарушать гармонию этих трёх женщин он права не имел.

Но он был рад, что подслушал их.

Глава 15

Через два часа Кеплер наконец нашёл место, где песок непредсказуемо закручивался ветром.

Из небольших валявшихся вокруг камней он сложил подставку высотой около сорока сантиметров. Достал из рюкзака пустую банку из-под супа, утяжелил её песком и поставил на камни. После этого отошёл на две тысячи сто метров. Лёг на землю и подготовил Эрму.

Рядом с банкой не было ничего, кроме песка, по движению которого Кеплер мог оценивать ветер. И его порывы были действительно хаотичными. Но даже хаос подчиняется закономерностям, а Кеплер занимался этой областью и понимал, что взмах крыла бабочки где-то в Китае действительно может вызвать ураган в США. Такое Кеплер рассчитать не мог. А вот сложную баллистическую траекторию — мог. Просто на то, чтобы собрать все параметры и перевести их в баллистическую кривую, требовалось очень много времени. Ещё три минуты ушло на то, чтобы подготовить тело к выстрелу. Закончив, Кеплер убедился, что винтовка всё ещё наведена правильно, и плавно выбрал спуск.

Поправка по высоте была такой большой, что банки в прицеле уже не было видно. Но пуле требовалось время, чтобы пройти такую дистанцию, и за эти секунды Кеплер визуально отслеживал вихревой след, который оставляла вращающаяся пуля. Через мгновение она чиркнула по краю банки, опрокинула её и ударила в землю, подняв небольшое рыжеватое облачко.

Строго говоря, это было попадание лишь формально. Но если соотнести маленькую банку с человеческой головой, выстрел был бы смертельным процентов на восемьдесят. И поскольку Кеплер уже несколько дней не стрелял, если смотреть трезво, результат был хорошим.

И всё же он был не вполне доволен собой.

*****

Он перевернулся на спину, вытянулся и посмотрел в темнеющее небо. Заходящее солнце окрасило облака в желтовато-красный цвет, а землю — в неопределённо тёмный. Потом зажглись первые звёзды.

Давным-давно Кеплер научился ориентироваться по ним. Это всегда хорошо работало, но звёзды не могли указать ему направление, в котором должна идти его жизнь.

Теперь они напомнили Кеплеру о полёте в Бразилию. На примере Веги — одной из самых изученных звёзд — он объяснял Буди теорию звёздной эволюции от газового облака до чёрной дыры. Сейчас Вегу он видеть не мог — она находилась под горизонтом.

Кеплер начал искать другие знакомые ему звёзды и мысленно перебирал факты об их положении, расстоянии и светимости. Раньше так он отгонял сон, когда стоял в карауле или сидел в засаде.

Постепенно воспоминания о Буди начали исчезать, погребённые под сухими числами. Вскоре вид звёзд перестал причинять Кеплеру боль.

Зато вдруг пришло воспоминание о лицах Нины, Евы и Уриши. Эти три женщины и их музыка стали отчётливым вызовом этому суровому красноватому миру.

Кеплер замер. И понял, какое откровение пришло к нему у покосившегося сарая. Три прекрасные женщины были не упрямым противопоставлением аутбэку — они были его частью. Кеплер сел в позу лотоса, взял винтовку в руки и посмотрел вдаль. И несмотря на всю изматывающую тоску по Африке — в этот момент он наконец принял аутбэк.

Как снайпер он воспринимал окружающий мир не только глазами, а всеми чувствами. И даже этот враждебный и ненормальный аутбэк он воспринял тем жизненно важным качеством снайпера — он его почувствовал.

Он делал это с самого начала, но только сейчас знание в его голове наконец пришло в согласие с тем, что воспринимали его чувства. И теперь он смог увидеть за бедной монотонной нереальностью аутбэка.

Здесь деревья сбрасывали не листья, а кору, а млекопитающие откладывали яйца. Странная и беспощадно суровая, эта сухая, жаркая и пыльная пустыня при всех своих особенностях была не более гротескной и не более мрачной, чем сам Кеплер. Она даже была красивой. И простой, но величественной.

Внезапно Кеплер почувствовал себя частью этого странного красного сердца Австралии. Он и аутбэк — на самом деле они просто мирились друг с другом, не понимая друг друга. Но теперь они уважали друг друга.

Небо над Кеплером не было привычным для него, но он смотрел на те же звёзды, что и в Африке. И тишина ночи вдруг принесла ему немного покоя, а глубокая пропасть внутри него стала меньше зиять. Он сидел, смотрел, как луна проходит по небу, и вспоминал.

Потом начало светать, и восход окрасил небо в неописуемые цвета. Тихо и неподвижно, чтобы не потревожить его, Кеплер смотрел на рождение нового дня.

И ему казалось, будто Буди рядом. Будто друг улыбался ему и простил за то, что он жив и что у него всё настолько в порядке.

*****

Вернувшись на ранчо, Кеплер достал из рюкзака фотографию, которую сделала Ребекка, взял молоток и гвоздь и прикрепил её к стене в гостиной. Потом написал письмо Массе и Нгабе. Он в общих чертах рассказал, что они с Буди сделали. Обстоятельства его смерти описал подробнее, хотя это далось ему очень тяжело. Потом попросил своих людей простить его за то, что не смог уберечь Буди от смерти. При всём недовольстве собой Кеплер надеялся, что люди, которые были ему дороги — и которым, возможно, был дорог он сам — простят ему его несовершенство.

Он ещё долго сидел после того, как закончил, и невидящим взглядом смотрел перед собой.

Глава 16

В воскресенье ближе к полудню Кеплер вяло висел на дверце холодильника и задумчиво смотрел на коробку с пиццей с тунцом в морозильнике. Рядом с пиццей лежал стейк. Кеплер лениво размышлял, что потребует меньше усилий и позволит быстрее насытиться — разморозить и пожарить стейк или разогреть пиццу.

Через некоторое время у него оформилась мысль, что поездка в роудхаус будет разумным компромиссом. Там была еда, а времени на дорогу требовалось больше, чем на пиццу, но меньше, чем на разморозку стейка. Да и письмо надо было отправить.

*****

Роудхаус напоминал город-призрак. На парковке не стояли ни роудтрейны, ни машины тех, кто ночью выпил слишком много. Совсем как в любом вестерне, тихо посвистывающий ветер перекатывал по стоянке два высохших перекати-поля и поднимал небольшие облачка песка. Только дверь заправки, вопреки киношному шаблону, не хлопала — она была аккуратно закрыта, чтобы прохлада от кондиционера не уходила наружу.

Внутри Пит явно изнывал от скуки в полном одиночестве. Когда вошёл Кеплер, он обрадовался так бурно, будто произошло что-то выдающееся.

— Джо! — восторженно воскликнул он. — Что привело тебя ко мне, друг мой?

— Голод, — насторожённо ответил Кеплер. — Почему Силвертон закрыт?

— Сегодня вообще никого не было, поэтому жена и Ева только что поехали к тёще, — объяснил Пит тоном оправдания. — До вечера вернутся, просто в Ти-Три.

Это было сто тридцать километров через аутбэк — или триста пятьдесят, если сначала ехать по Танами-роуд на юг, а потом по Стюарт-хайвей на север. По австралийским меркам — почти за углом.

— Нет, тогда я поеду, — ответил Кеплер.

Он решил разогреть пиццу на ранчо — уборка после гриля сегодня казалась ему слишком утомительной.

— Я могу тебе пиццу разогреть, — предложил Пит. — С тунцом?

— Правда? — саркастически спросил Кеплер. — Спасибо.

— Да пожалуйста! — ответил Пит.

Радость, с которой он ушёл назад, была искренней и объяснялась не только тем, что заняться было нечем и хотелось компании.

— Пит, принеси, пожалуйста, воды, — крикнул ему вслед Кеплер.

Через две минуты Пит вернулся. Он поставил перед Кеплером покрытую инеем бутылку воды и подозрительно посмотрел в окно.

— Лара против алкоголя по святому воскресенью, — пояснил он. — Но в такую жару ведь нужно много пить, правда?

— Конечно, — согласился Кеплер и с улыбкой наблюдал, как Пит после тщательного осмотра окрестностей направился к холодильнику. — Возьми воду.

— Джо. — Пит повернулся с бутылкой пива в руке и укоризненно посмотрел на него. Потом смягчился. — Раз ты не местный, объясню. Вода здесь насущно нужна для душа. А я хочу пить.

— А, тогда всё нормально. — Кеплер усмехнулся. Он указал на журнал с картинками, который листал Пит. — А это что?

Тот вдруг смутился.

— Новый каталог нашей галереи, — ответил он оправдывающимся тоном. — Надо же как-то себя занимать.

— Можно посмотреть? — солидаризировался с ним Кеплер.

Пит с облегчением и благодарностью протянул журнал. Потом подошёл к окну. В одной руке у него был стабби, в другой — крышка, похожая на кроненпробку. С наслаждением отпивая, он насторожённо смотрел в сторону Танами-роуд. Жену он обожал и не хотел её злить. Наверное, поэтому пустую бутылку временно спрятал в пенопластовый стакан рядом с Кеплером на стойке. Они молча посмотрели друг на друга, потом усмехнулись. Через секунду Пит тревожно втянул носом воздух и убежал.

Должно быть, у него была промышленная печь — меньше чем за восемь минут пицца стала очень хрустящей. И она была как аутбэк — гигантской.

— Пит, ты же поможешь мне с ней? — попросил Кеплер.

Австралиец кивнул, посмотрел в окно и, пока жены поблизости не было, снова пошёл к холодильнику. Покачав головой из-за того, что Кеплер опять захотел только воды, он вернулся к стойке.

Когда они поели, Кеплер попросил конверт. Пит вложил письмо, наклеил марку и пообещал отправить его завтра. После такого напряжения он взял себе новый стабби. Он уже поднёс бутылку к губам, когда снаружи донёсся звук шин. Пит рефлекторно спрятал руку со стабби под стол и испуганно посмотрел наружу. Потом расслабился.

У колонки остановился тот самый Коммодор, который Кеплер видел на аэродроме. Из машины вышла Нина и помахала ему и Питу.

Они вяло ответили.

Где бы Нина ни была до этого, сегодня на ней были короткие потрёпанные шорты и топ, едва прикрывавший лифчик.

— Жарко, — заворожённо сказал Кеплер. — Мне нравится ваша погода. — Пит пробормотал что-то в том же тоне, не отрывая взгляда от окна. — Откуда она едет?

— Наверное, была у художника-аборигена, который живёт севернее, — ответил Пит.

Под белой кожей Нины мягко, по-женски, проступали упругие мышцы. Они не выпирали, но были хорошо очерчены.

— Бегать умеет, да? — предположил Кеплер, глядя на её сильные ноги.

— Ещё как, — подтвердил Пит. — Между Аделаидой и Дарвином нет никого, кто пробежал бы четыреста метров быстрее неё. Если не считать профессиональных спринтеров.

— А какая она вообще? — заинтересовался Кеплер.

Пит посмотрел на него предостерегающе. Не потому, что не хотел позволить Кеплеру ухаживать за Ниной, но нельзя было превращать это в игру или интрижку на одну ночь.

— Она очень, очень умная, — ответил он. — И самый добрый человек из всех, кого я знаю. И здесь её любят все.

Кеплер только кивнул. Тем временем Нина с довольно отсутствующим видом возилась с крышкой бензобака. Потом вообще замерла и задумчиво уставилась вдаль. Прошло несколько секунд, прежде чем она снова пришла в себя. Она взялась за пистолет колонки и неторопливо огляделась. Когда её взгляд ушёл за машину, она вдруг выпустила пистолет и бросилась к заправке. Нина распахнула дверь и остановилась на пороге с выражением ужаса.