Курсантские рассказы

Котёнок и в самом деле оказался замечательным. Круглая мордочка, чуть приплюснутый носик, большие глазки и маленький ротик, из которого вырвалось жалобное мяуканье.

От вида такой прелести у меня зашлось сердце, и я уже более миролюбиво поинтересовался:

— И где ты его взял? — поглаживая котёнка пальцем между глазок по переносице.

— Где взял, там уже нету, — пробурчал Макс, довольный тем, что котёнок мне понравился.

В нашем доме, насколько я себя помню, коты жили всегда. Последний из этой породы, огромный серый, пушистый кот, напоминающий шар по кличке Пухоня, был папиным любимцем. Пухоне в доме прощалось всё. И даже если со стола он стащил кусок колбасы, то его за это только ругали, а он, зная, что лупить его не будут, только облизывался и наивно смотрел на негодующую маму. Это был независимый и наглый кот, действительно гуляющий сам по себе. В нашем одноэтажном доме окна папиного кабинета выходили в палисадник, поэтому в них всегда форточка держалась открытой, чтобы Пухоня в любой момент мог выйти из дома или заявиться тогда, когда ему заблагорассудится.

Поэтому к нашему новому жильцу я сразу проникся каким-то добрым чувством, а Макс принялся обстоятельно рассказывать, как он шёл вдоль общаг, услышал жалобное мяуканье и сердце у него от такого несчастья при виде брошенного котёнка не выдержало, и он его взял.

— Не переживай, Лёня, я его в пятницу домой оттараню, — успокаивал он меня. — Вот жена то обрадуется! Она давно такого красавца хотела заиметь.

Я взял из рук Макса котёнка и принялся его рассматривать.

С виду он выглядел, как месячный, но блох на нём кишело, как муравьёв в муравейнике. Они стадами носились по бедному маленькому тельцу несчастного животного.

— Так ты блох с него сначала выведи, прежде чем домой нести, а то тебя самого, как блоху придавят где-нибудь в прихожей, — посоветовал я своему другу.

— Почему это придавят? — тут же возмутился Макс, всегда убеждавший нас, что он глава своей новой семьи.

— А потому что дальше порога тебя не пустят с новым жильцом, — рассмеялся я на его наивный вопрос.

— Ладно тебе ерунду городить, — недовольно пробурчал Макс, забирая у меня котёнка, но, когда посмотрел на его шею и между лапок, то в недоумении поднял на меня глаза.

— Чё делать то будем с ним, Лёнь?

— Да ничего, — рассмеялся я в ответ, глядя в растерянные глаза Макса. — Или ты его возвращаешь туда, где взял, а если не возвращаешь, то надо его мыть и всю эту пакость с него вычёсывать.

— Не-е, — уверенность просквозила в словах Макса, — выкидывать я его не буду. Мыть его будем! — уверенно подвёл он итог своим размышлениям.

Я как-то сразу понял, что за этим «МЫ» Макс имел в виду меня.

Но тут наши дебаты прервал истошный вопль дневального, который во всю мощь своих лёгких орал:

— Ро-та! По-о-о-дъём! — этот известие о начале новых трудовых будней прокатилось по длинному пустому коридору, отдаваясь в каждом его укромном уголке и принуждая ошалевших от такого призыва курсантов выскакивать из коек и, даже не продрав глаза, напяливать брюки, фланки, ботинки и, подпоясавшись, найти время, чтобы сбегать в туалет, пока не пронесётся новый призыв:

— Ро-ота! Строиться на физзарядку!

Но этот призыв прозвучит уже без переливов эха, потому что будет отражаться от спин мельтешащих в коридоре курсантов.

Несмотря на весь переполох, Макс серьёзно посмотрел на меня:

— Так, Лёня, иди отпрашивайся у Рогозина, а я Твердохлебову скажу, что приболел, — и, сунув котёнка под фланку, направился к выходу из кубрика.

Вообще-то Макс при любых обстоятельствах никогда не паниковал, никогда никуда не торопился, оставаясь всегда спокойным и рассудительным. На него всегда можно было положиться, зная, что поддержка тебе всегда будет обеспечена. Поэтому, зная всю обстоятельность и степенность Макса, я ни на йоту не сомневался, что его затея с котёнком прокатит и всё произойдёт так, как он задумал.

Но для верности, крикнул ему вслед:

— А чё я скажу Рогозину?

— А что хочешь, то и говори, — отмахнулся от меня Макс, закрывая дверь кубрика.

Обалдевшие спросонья Гога Гуськов и Саня Лесников, ничего не понимая, смотрели на меня:

— Чё случилось то?

— Да ну вас! — психанул я, выбегая вслед за Максом в коридор.

Макс учился во второй группе и старшиной у него был Паша Твердохлебов, а я в первой со старшиной Витей Рогозиным.

Поэтому, выскочив в муравейник снующих курсантов, я проскочил сразу к старшинскому кубрику.

Дверь в него в этот момент оказалась открыта, и я чуть лоб в лоб не столкнулся со своим старшиной.

— Витя, — выпалил я, отскочив на шаг от Рогозина, — Макс приболел и его надо срочно сопроводить в санчасть. Можно я после завтрака с ним туда схожу?

Но Рогозину в данный момент действительно было не до меня и до моих проблем, поэтому он со всей силы, как гаркнет на меня:

— В строй шуруй, потом разберёмся… — прибавив при этом несколько забористых словечек.

Пришлось подчиниться и встать в строй, а потом после команды «На-а-ле-ево», послушно развернуться и шкандыбать вместе со всеми на зарядку.

Перед завтраком Макс предупредил меня:

— Ты это, Лёня, с завтрака что-нибудь принеси мне и Максику, — просьбу Макс произнёс в своей обычной манере. Не поймёшь, просит он или приказывает, настолько она всегда выражалась обстоятельным и важным тоном.

— Кому- кому? — не понял я.

— Мне и Максику, — также серьёзно подтвердил свои слова Макс, давая понять, что я не ослышался.

— Какому ещё Максику? — я никак не мог въехать в проблему.

— Ему, — Макс ткнул себя в разрез фланки, откуда выглядывала любопытная мордочка котёнка.

— А-а, — рассмеялся я, — понял, — и пошёл строиться на завтрак.

После завтрака я повторил свою просьбу Рогозину, и он разрешил мне из-за помощи больному товарищу на первую пару не идти.

Подождав, когда рота уйдёт на занятия и в коридоре восстановится тишина, мы занялись купанием котёнка и вылавливанием у него блох. Ведь в самом деле, не понесёт же Макс эту живность с блохами домой.

Для этой процедуры я принёс ведро с водой и оцинкованный тазик, соорудил из лезвий бритв «НЕВА» пару кипятильников и принялся греть воду.

Из кранов в наших умывальниках текла только холодная вода, так что мы к ней за четыре года обучения привыкли и воспринимали это как само собой разумеющееся. Но маленького Максика побоялись простудить, поэтому решили купать его в тёплой воде.

Когда вода нагрелась, то тазик поставили на стол. Макс держал своё приобретение в обеих руках, а я поливал это несчастное создание тёплой водой и намыливал.

Максик, несмотря на свою тщедушность, извивался, верещал и всячески старался выскользнуть из рук своего хозяина, но тот, даже несмотря на ободранные острыми коготками руки, спокойно командовал мне:

— Мыль тут, поливай здесь, — и уговаривал непослушника: — Щас мы тебя помоем, потом почешем и всех этих тварей из тебя изведём. Ты смотри, Лёня, а они точно смываются, — показал он на несметное количество плавающих в тазу кровососов.

— Это только те, которые сверху лазали, а остальных надо вычёсывать, — между делом отвечал я на все советы и претензии Макса.

Наконец, с помывкой нового члена нашего кубрика покончили и Макс для его осушки даже не пожалел свою старую тельняшку.

Сидя на койке, он бережно держал помытое создание, больше похожее на крысу, на коленях и что-то лебезил с ним.

Когда шёрстка стала подсыхать, то Макс со всей своей значительностью посмотрел на меня и вопросил:

— Лёня, а чем мы его чесать будем? — вопрос оказался очень интересным, из-за отсутствия специальной чёсалки для котёнка.

— Чем-чем? — пожал я плечами. — Расчёской, конечно.

— Так доставай её, чё ты медлишь? — кивнул он в сторону моей тумбочки. — Я знаю, у тебя там две штуки есть, — уверенно констатировал он, чтобы избежать возражений с моей стороны.

— Но, Макс… — удивился я, — это же для головы, а не блох гонять…

— Ничего, потом отмоешь, — небрежно махнул он свободной рукой. — Подумаешь, какие-то блохи…

Пришлось доставать расчёску, и мы принялись чесать жалобно мяукающего Максика.

Не поддаваясь на ненужные жалости, мы старательно давили и выковыривали из его шёрстки этих тварей.

Когда по мнению Макса поголовье тварей изничтожили, то он попросил меня сходить в Зелёный магазин за молоком.

А когда я вернулся с пакетом молока, то мы кормили и поили найдёныша.

Какие тут занятия?! Какая учёба?! Мы целыми днями занимались нашим приобретением. Даже старшины, которые, хоть и прознали о Максике, но делали вид, что ничего особенного не произошло.

Но жизнь на Олимпе не всегда проходит спокойно. Иногда на нём происходят и извержения.

Одно из них наступило в четверг.

На построение перед занятиями в роту неожиданно, никого не предупреждая, пожаловал начальник ОРСО Константин Игнатьевич Пивоваров.

Входная дверь в роту с треском распахнулась и подполковник в чёрной, безукоризненно отглаженной форме, переступил её порог.

Дневальный, моментально отреагировав на появление начальства, истошно заорал:

— Рота-а-а-а! Смирн-а-а-а!!!

Естественно, мы все застыли монолитным строем, боясь даже лишний раз вздохнуть. Ведь появление начальства, да ещё и без предупреждения, грозило кучей неприятностей.

Командир роты капитан третьего ранга Сысоев, чётким строевым шагом подошёл к начальнику ОРСО и отрапортовал:

— Товарищ подполковник, рота для прохождения на учёбу построена. Больных и отсутствующих нет!

Пивоваров, чётко развернувшись к строю, и, не отнимая правой руки от фуражки, поприветствовал роту:

— Здравствуйте, товарищи курсанты!!!

На что рота, на едином дыхании во всю глотку громыхнула:

— Здравия желаем товарищ подполковник!!!

Довольный дружным ответом, Пивоваров скомандовал:

— Во-ольна! — и пошёл вдоль строя, осматривая лица застывших курсантов.

Коридор освещался только дневным светом, идущим из окон в его начале и конце, да и середину ещё падал свет из Ленинской комнаты. В коридоре стоял полумрак, особенно усиленный чёрными бушлатами и мичманками курсантов.

Чтобы лучше разглядеть преданно смотрящие на него курсантские лица, Пивоваров открывал дверь каждого кубрика, мимо которых проходил.

Свет из кубриков хорошо освещал строй застывших курсантов и попутно позволял начальнику ОРСО пронаблюдать за порядком, оставленный курсантами после ухода на построение и занятия.

А тут стоило на что посмотреть. На окнах занавески в виде приталенных юбочек. У стола по четыре табуретки с прорезями, выровненными в линеечку. Койки заправлены без складочек, подушки выстроены пирамидками, полотенца на спинках кроватей белеют, как чайки над волнами, одеяла на кроватях изображают конверты писем от любимых девушек. А чистота на палубе, что гладь на золотом блюде.

И вот, подойдя к окончанию строя, как раз до того места, где находился наш кубрик, Пивоваров распахнул очередную дверь.

И эта дверь вела именно в него, в наш кубрик.

Дверь с треском распахнулась, строй замер и над ним нависла абсолютная тишина.

Не потому, что все в строю молчали, а от того, что из кубрика вышел котёнок и, задрав мордочку, осмотрел чёрные брюки Пивоварова, а затем потёрся об них спинкой. Когда процесс знакомства котёнка с начальником ОРСО вошёл в кульминационную стадию и котёнок обнаружил, что его не понимают, то неожиданно мяукнул. Его тоненький голосок пронёсся над ротой почище свистка паровоза, отозвавшись трепетом в наших сердцах и заставив представить, что сейчас произойдёт.

Ошарашенный таким нахальством Константин Игнатьевич застыл, не зная, как отреагировать на увиденное. Но с невероятным усилием погасив в себе костёр возмущения, осмотрел гневным взглядом притихший строй и громко вопросил:

— Чей это кубрик?!!! Выйти из строя!!!

Пришлось нам, соблюдая все правила построения, выйти из строя и застыть перед очами начальника ОРСО.

Подойдя к нам, Пивоваров мёртвенно-убийственным взглядом вглядывался в наши лица. Но тут маленький нарушитель спокойствия прошёл следом за понравившимися ему брюками Константина Игнатьевича и, задрав головку, вновь промяукал. Таким образом он просился, чтобы его взяли на руки.

Но Константин Игнатьевич не понял желания котёнка и, ткнув в него пальцем, грозно задал вопрос, сверля каждого из нас взглядом:

— Эт-то что такое? — судя по всему от такой картины у Константина Игнатьевича слов больше не нашлось.

Лично у меня язык от предполагаемых последствий, присох к спине, но, как всегда,

флегматичный Макс спокойно ответил:

— Максик это?

— Какой к чёрту Максик?!!! — разразился громом и молниями начальник ОРСО.

Я стоял перед строем ни жив ни мёртв. А особенно, когда над нами начали летать обещания сгноить всех нас в определённых местах общественного пользования и про различных кузькиных матерей, то в животе, кроме холода ничего не ощущалось.

Но, красноречие, даже у греческих философов всё равно когда-нибудь заканчивалось, поэтому и объёмы вылитых на нас угроз со стороны начальника ОРСО закончились однозначно:

— Самому умному, — Пивоваров указал на Макса, — пять нарядов вне очереди на КПП, а с остальными Вы, — он посмотрел на командира роты, — разберитесь сами. А живность эту, — он указал на спокойно бродящего перед строем котёнка, — из роты немедленно удалить.

С этими словами Пивоваров развернулся и покинул роту, а Макс догнал Максика, увязавшегося за строгим начальником, и засунул его за обшлаг бушлата.

С тех пор Макс стал «лучшим другом» Константина Игнатьевича, но за первое знакомство расплатился тем, что отхватил пять нарядов вне очереди у главного входа в училище. Макс честно отстоял все наряды, но не дневальным у входа, а помощником дежурного по училищу.

Несмотря на пронёсшуюся грозу, Макс в этот же день отнёс Максика домой, и он многие годы долго радовал его и членов его семьи своей любовью и лаской.

Закончив рассказ, я осмотрел своих примолкших друзей, и кто-то из них спросил:

— А где сам Макс сейчас? — на что мне пришлось ответить:

— А он, несмотря ни на что, продолжает морячить…

10.05.2023 г.

Близнецы

(Курсантские рассказы)

В последнее воскресенье июля наша рота, по традиции, встречалась перед входом в главный корпус училища.

Мы с удивлением рассматривали друг друга и, когда узнавали друзей, радовались словно мальчишки.

Тут звучали только имена и прозвища, под которыми мы помнили друг друга.

Наверное, со стороны странно смотреть на седых, потрёпанных временем дядек, которые обнимались, по-юношески смеялись и называли себя Сашками, Кольками, Петьками, Юрками.

Молоденький курсантик при виде такого действа подошёл и поинтересовался:

— Извините, а что здесь происходит?

— А что, не видно, что ли? — рассмеялся от такого вопроса Олег Осетров. — Друзья здесь встретились. Выпускники, вот этой самой бурсы, — показал он на монументальные стены главного корпуса.

— И сколько же лет прошло после выпуска? — продолжал интересоваться парнишка.

— Сорок пять, — вместо Олега ответил кто-то из радостной группки выпускников.

— Ого! — только и вырвалось у курсанта.

— Это тебе не «ого». Это тебе ого-го! — поправил его Олег и присоединился к друзьям, весело обсуждающих встречу.

Вася Гусев с Толиком Власенко, организаторы всех предыдущих встреч, следующим номером программы запланировали посещение небольшого кафе.

Вот там-то и продолжились беседы и воспоминания, присущие таким встречам.

Иные истории выслушивались внимательно и обстоятельно, а другие со смехом и прибаутками. Но каждая из них сопровождалась жаркими обсуждениями и воспоминаниями.

Все хотели что-то сказать друг другу и рассказать то самое, что, как они считали, являлось самым ярким и запоминающимся в их курсантскую бытность.

В середине дебатов, друзей прервал Гена Шолохов.

— Да, окончание плавательской практики — это, конечно, знаменательное событие, — начал он свой рассказ, от которого все притихли, сосредоточив на нём внимание. — Это поймёт каждый из нас. Ведь после ротной дисциплины, командиров и старшин, всегда хочется вольницы, а особенно, когда за тобой никто не следит и ты чувствуешь себя свободным, как птица в полёте.

Так и у нас получилось. Практику мы проходили на разных судах, но, когда встретились в роте, то решили пойти и отметить такое знаменательное событие.

Денег, как всегда, оказалось в обрез, поэтому решили в первом гастрономе, что напротив памятника Борцам за власть Советов на центральной площади, набрать вина и там же его изничтожить.

Сказано — сделано. Вино в виде болгарской «Варны» приобрели и, зайдя на косогор за памятником, употребили.

В те времена сквер за памятником уже снесли и пространство справа от него готовилось к какой-то грандиозной стройке. Поэтому привычка отдыхать в сквере осталась, а место, где обычно отдыхали горожане, уже отсутствовало. Вместо сквера остался только покрытый зеленью косогор, с которого прекрасно просматривался тридцать третий причал и стоящие на отстое суда, со знаменитой «Якутией», приспособленной под гостиницу.

Посидели, поговорили, каждый из нас рассказал о приключениях во время практики, а когда настроение поднялось и винишко закончилось, то решили пойти в Большой парк на танцы.

Но вино рвалось наружу, а туалеты, как и сейчас в этом районе, отсутствовали, — и Гена, понимающим взглядом окинув нас, продолжил: — И такой дружной компанией мы подошли к огроменному памятнику Борцов за власть Советов и выстроились у него со стороны, не видной с площади.

Неожиданно откуда-то выскочил пузатый, как колобок дядька, да как заверещит:

— Вы что это тут вытворяете, бесстыдники? Вы почему оскверняете жертвы революции. Они, понимаешь ли, Советскую Власть на Дальнем Востоке устанавливали, а вы их тут поливаете чёрт те знает чем!!! Немедленно прекратите безобразие и покажите ваши курсантские билеты! Я с вами разберусь, и вы у меня не то, что заграницы, вы у меня и училища больше никогда не увидите!

Конечно, мы оделись по гражданке по выходу из училища, но Славик с Юриком были во фланках. Юрик в белой, а Славик в парадной, где на рукаве светилось три сопли и красный флажок над ними.

Сведущему человеку становилось сразу понятно, что мы курсанты и к какому училищу принадлежим. Наверное, этот дякус и являлся таковым.

Но откуда мы знали, кто это такой и чего это он там верещит у памятника. Поэтому в выражениях не постеснялись и послали его подальше, чтобы он не прерывал важного процесса, на котором в данный момент происходило наше полное сосредоточение.

Но от такого ответа колобок ещё больше разверещался, руками размахался и сыпал угрозами направо и налево.

В нашей группе отдыхающих находились и Вовка с Серёгой. Вы помните их, конечно, — Гена вновь осмотрел нас, надеясь, что мы его понимаем. — И насколько вам всем известно, что Вовку от Серёги отличить практически невозможно, настолько они похожи друг на друга. Я прожил с ними в одном кубрике два года и то порой их путал.

Вовка у братьев считался за старшего, потому что родился на несколько минут раньше и всегда являлся заводилой во всех мероприятиях. Серёга тот был более покладистый и рассудительный, а Вовке везде трынь трава по пояс и любое море — лужа. Поэтому Вовку слова этого шарика в шляпе задели за самое живое и он, подойдя к кричащему мужику, мирно поинтересовался:

— А чего это ты тут падаль подзаборная разверещался? А не пошёл бы ты лесом, а то я тебя сейчас по такому эротическому маршруту отправлю, что ты потом об этом всю жизнь жалеть будешь. — Ну, или что-то примерно в таком разрезе.

Подкорректировал сам себя Гена.

— Сейчас уже по прошествию стольких лет, об этом разве упомнишь… Но на мужика слова Вовки произвели совсем противоположное впечатление и он, вместо того чтобы успокоиться и свалить, как подскочит к Вовке, да как вновь заверещит:

— Да я тебя сгною, да ты у меня на коленях будешь прощения просить за такие выходки… — ну и так далее в таком же ключе.

Вовка, внимательно выслушав обещания дякуса, вновь с ним не согласился и уже эмоциональнее ответил:

— А не пошёл бы ты… — ну и обрисовал точный маршрут следования этому принципиальному гражданину, а в подтверждение своих слов, чтобы тот так сильно не выступал, срезал торец у этого правдоискателя.

Мы и охнуть не успели, как пятки дякуса задрались и он, что звезда на морском дне, распластался на взрыхлённой земле газона.

Вовка ещё подошёл к нему, наклонился и, убедившись, что дякус живой, махнул нам рукой:

— Пошли на танцы. Чё тут торчать?

Отойдя метров на пятьдесят, мы вновь услышали неприятный голос толстяка, который обещал нам всяческие пакости типа, что он нас всех найдёт и что мы за своё хулиганство ещё поплатимся. Но мы уже не обращали ни на что внимания, а держали путь в Большой.

Кстати, вечер провели прекрасно. Девчонки, музыка, танцы. Что ещё надо курсантам после трёхмесячного нахождения в море?

На следующий день началась учёба и этот инцидент как-то сам собой забылся.

Процесс жизни в роте пошёл своим чередом. Подъём, зарядка, завтрак, учёба, обед ну и так далее.

Конечно, трудно привыкнуть к этому после вольницы на практике, но со временем мы в этот процесс начали втягиваться.

Неожиданно пронеслась новость, что начальник ОРСО по утрам проводит проверку всех рот, пришедших с практики. Ну проверяет, так проверяет. Мы понимали желание строевого офицера, вернуть нас в лоно альма матер и выбить анархию, поселившуюся в наших юных мозгах, увидевших прелести судовой жизни и заставить вновь стать настоящими курсантами, которые ходят строем, чеканя шаг и дружно орут: «Здравия желаем товарищ подполковник».

О том, что нас ждёт проверка самим начальником ОРСО на одном из построений довёл до нашего сведения командир роты и пообещал выбить из нах весь дух вольницы.

Тот день ничего особенного не предвещал. Он начался обычно.

Рота, как обычно, построилась в коридоре к отбытию на завтрак. Но тут на построение пожаловал начальник ОРСО Константин Игнатьевич Пивоваров. Рядом с ним крутился маленький кругленький дякус, который повстречался нам у памятника на площади.

Я как увидел его, так мне аж дурно стало от нехороших предчувствий.

Вовка в тот день находился в наряде. Он с дежурным по роте и всем нарядом уже ушёл в столовую накрывать столы на завтрак. Поэтому в строю стоял только Серёга. Обычно братья всегда держались вместе и на занятиях, и в нарядах. Но сегодня из-за какой-то неразберихи их поставили в наряд на разные дни.

При входе начальника ОРСО в роту командир доложил ему о готовности личного состава пройти на завтрак, но Константин Игнатьевич прервал его и, поздоровавшись с нами, объявил:

— Ко мне обратился инструктор по образованию горкома КПСС…

Гена окинул нас взглядом, пытаясь объяснить должность кругленького дякуса:

— Ну или что-то в этом роде. Короче, какая-то шишка из горкома. Точно я не помню какая. — И продолжил уже торжественным голосом, подражая начальнику ОРСО:

— Этот товарищ утверждает, что какие-то курсанты осквернили память жертв революции в самом центре города и оскорбили лично его, когда он делал им замечание. Сейчас этот товарищ, — Константин Игнатьевич сверху вниз посмотрел на мельтешащего где-то у его ног колобка, — обойдёт строй и осмотрит его на предмет выявления нарушителя.