Сынъ Российской империи

– Доброе утро! – сказал мальчик всем присутствующим, переключив внимание на себя.

– Василий, скажи мне честно. Федор что-то говорил тебе вчера? – спросил Михаил Иванович, обращаясь к сыну.

– Нет, папенька. Что случилось? – с тревогой спросил Вася, поняв, что Феди нигде нет.

– Твой брат собрал вещи и ушел рано утром, судя по всему.

Куракин дал поручение Трофиму Петровичу поднять мужиков и начать поиски сына. Такие проделки были совершенно не свойственны Федору, который рос в послушании. Конечно же, Михаил Иванович понимал, что у старшего начинается сложный период в жизни – взросление. Пока мужики обыскивали деревню, обходя все имение Куракина, Михаил Иванович нервно ходил кругами по кухне. В доме стояла тишина, которую прервал стук в дверь. На пороге стоял Трофим Петрович.

– Нашли? – встревоженно спросил Куракин.

– И да и нет, ваше благородие, – ответил Трофим Петрович.

– Это как?

– Это Ванька, Семенов сын, пастушок. Видел его сегодня утром.

Трофим Петрович привел в комнату босоногого мальчугана, чуть младше Васи. На нем была растянутая рубаха, жилетка с заплатками и такие же широкие штаны. Одежда явно была ему не по размеру. Он впервые оказался внутри главного дома деревни и сейчас выглядел растерянным, с любопытством разглядывая внутреннее убранство.

– Иван, ты видел моего сына Федора?

– Так точно, барин.

– Где ты его видел?

– В конюшне, барин.

– Он что-нибудь сказал тебе?

– Сказывал, барин.

– Ну не тяни, окаянный, говори уже! – раздраженно сказал Трофим Петрович, бесцеремонно толкнув мальчика за плечо вперед.

– Он сказал, что поехал на войну, немца бить.

– Господи! – послышался с кухни возглас Ольги Ивановны, которая, схватившись за сердце, опустилась на стул.

Михаил Иванович велел закончить поиски и выпроводил всех из дома. Сам он успокоил жену, сказав, что тотчас поедет в город. На войну брали юношей с двадцати одного года, а Федору лишь недавно исполнилось шестнадцать. Он бегло раздал указания, после чего спешно удалился.

Вечером Трофим Петрович, вбежав в дом, с порога сообщил Ольге Ивановне, что барин возвращается. Вася, едва услышав это, выбежал на крыльцо. Его отец приближался к дому, он ехал верхом, ведя под уздцы лошадь без всадника, на которой, судя по всему, и уехал Федор.

Михаил Иванович сообщил, что Федор утром передал лошадь Александру, управляющему лавкой Куракиных, понимая, что отец поедет за ним, а лошадь все же стоит денег. Поезд с добровольцами ушел, документы из-за спешки проверялись кое-как, в связи с чем у знакомого Куракина из городской жандармерии были все основания полагать, что Федор все же уехал на войну. Этот факт нужно было принять, с этим уже ничего нельзя было поделать.

Сам же Михаил Иванович, не желая оставаться в стороне, посетил городскую думу, где также имел знакомства. Он хотел узнать, как их деревня может быть полезна фронту, на что ему сообщили, что надобности в нем как в солдате – в силу возраста и отсутствия опыта в военном деле – нет. Ему выдали квитанцию с государственным заказом на поставку продуктов. Несмотря на то что это был заказ, за который полагалась оплата, соотношение количества продуктов к их цене больше походило на пожертвование. Но так как это была помощь стране, Михаил Иванович отказался от денег, сказав, что привезет все бесплатно, а еще хочет профинансировать обустройство лазаретов для раненых.

Куракин отдал приказ собирать обоз. К вечеру были собраны две большие телеги, доверху груженные картошкой, луком, морковью, капустой, яблоками и пятью пороссями. Когда Михаил Иванович ходил около телег, проверяя список, он увидел, как конюх, переговариваясь с кем-то, вытаскивает яблоки из обоза. Он взбесился и накричал на Петю, высказав ему все, что о нем думает. Парень, потупившись и крайне виновато, молчал. Куракину такое поведение было совершенно непонятным. Он общался с другими дельцами и знал, что платит своим работникам больше, чем кто-либо в округе. К вечеру обоз уехал в город, а у Васи и отца состоялся разговор на кухне. Михаил Иванович сообщил, что, по расхожим в городе мнениям, военный конфликт, скорее всего, затянется, а потому до возвращения Федора именно Вася будет помогать ему в управлении хозяйством. Куракин оказался прав, конфликт действительно не думал заканчиваться.

***

События 1914 года для нашей армии развивались стремительно. Несмотря на высокий моральный подъем и сплочение общества, на фронте было не все так гладко.

4 августа 1914 года началось наступление в Восточную Пруссию, целью которого было отвлечь немецкие силы с Западного фронта, чтобы помочь союзнику – Франции. 1-я армия генерала Ренненкампфа и 2-я армия генерала Самсонова вторглись в Восточную Пруссию, но тактический успех у Гумбиннена сменился катастрофой. Из-за плохой координации между армиями, ошибок командования и перехвата немецкой радиосвязи 2-я армия Самсонова была окружена и разгромлена в Танненбергском сражении уже 26 августа, а Самсонов застрелился. Армия перестала существовать. Это был тяжелейший моральный удар.

В том же августе началась Галицийская битва, целью которой был разгром австро-венгерских войск и захват Галиции. На Юго-Западном фронте развернулось грандиозное сражение. Несмотря на тяжелые потери, русские армии одержали решительную победу. Были заняты Галиция и ее столица Львов. Австро-Венгрия потерпела сокрушительное поражение и навсегда потеряла наступательный потенциал, требуя постоянной помощи Германии. Это был крупнейший успех русской армии за этот период.

Немцы, пытаясь помочь австрийцам, перебросили силы в Польшу и начали наступление на Варшаву, но русским войскам удалось не только отбить наступление, но и самим перейти в контрнаступление, отбросив противника. Попытка в конце года в рамках Лодзинской операции развить успех и вторгнуться в Германию – провалилась.

Нашу страну испытывали со всех сторон: в ноябре турецкая армия предприняла наступление с целью захватить Карс, открыв Кавказский фронт. Попытка не увенчалась успехом. Русская армия под руководством генерала Юденича, проявив героизм в тяжелейших зимних условиях, полностью разгромила превосходящие турецкие силы.

Российская империя выполнила союзнический долг, ценой гибели двух армий в Восточной Пруссии спасла Париж. Были разгромлены Австро-Венгрия и Турция. Однако потери были колоссальными, а боеприпасы и снаряжение начинали заканчиваться. К началу 1915 года стало ясно, что война приняла затяжной характер.

Все это время чета Куракиных жила в неизвестности о Федоре. От него не было ни писем, ни вестей. Новости о войне Михаил Иванович привозил из города, в который в последнее время ездил лишь в сопровождении рабочих. Маленький Вася, несмотря на юный возраст, очень активно включился в процесс управления хозяйством, однако он не видел в глазах отца того огонька, который был при обучении Феди.

Одним морозным зимним вечером, когда Вася шел из коровника в дом, к нему подбежала Варя. Она выглядела встревоженной, а из ее глаз текли слезы.

– Василий Михайлович, помогите, пожалуйста! – голос девушки дрожал.

– Что случилось?

– Демьян заперся с сыном в доме, ничего никому не говорит и лупит его. Он убьет его!

– Сейчас отца позову! – кивнул Вася и поспешил в дом.

Он прекрасно понимал причину беспокойства девушки, ведь Демьян был отцом конюха Пети – возлюбленного Вари. Несмотря на это, Вася, будучи очень сострадательным, отказать был не в состоянии. Он сообщил отцу о происходящем, и они поспешили в дом Демьяна, около которого к моменту их прибытия уже толпились люди: кто-то вглядывался в окно, кто-то пытался выбить дверь, кто-то старался вразумить непреклонного старика.

В те годы телесные наказания детей родителями за исключительные провинности были обыденностью, но Демьян, размахивая нагайкой, явно переусердствовал. Петя лежал на полу спиной вверх и даже не закрывался от мощных ударов. Одежда на спине и ногах была порвана в лоскуты, обнажая кровавое мясо.

– Демьян, это Михаил Иванович, немедленно открой! – властно приказал Куракин, чье появление мгновенно остудило отцовский пыл.

Рука Демьяна ослабла, и нагайка выпала из окровавленной руки на пол. Когда старик открыл дверь, его взгляд был молчаливо-спокойным. Люди, вбежавшие в дом, лишь констатировали барину и бьющейся в истерике Варе смерть конюха. Ударов было так много, что выжить он не имел никаких шансов.

– За что? – спокойно спросил Михаил Иванович, но Демьян не проронил ни слова. Он молчал, глядя вдаль. Даже когда барин замахнулся на него, тот и глазом не повел, словно был не здесь, а где-то далеко.

– Как быть? – зашептались за спиной мужики.

– Запрягай коней, едем в город. Сдам его жандармам, пусть сами решают, как его наказать, – сказал Куракин, обращаясь к Трофиму Петровичу.

– Ваше благородие, может, не стоит? – прошептал смотритель.

– Это еще почему?

– Вы работника потеряли, если еще этого дурака сдать, то останетесь в один день без двух мужиков. Может, выпороть его, и делов-то?

– Ты что такое несешь? У нас есть закон! Ты в какой такой момент решил, что можешь мне советы давать?!

– Виноват, Михаил Иванович, прощения прошу, – виновато ответил Трофим Петрович, поспешив выполнить указания Куракина.

– Ваше благородие, разрешите с домом попрощаться, – внезапно заговорил Демьян.

Михаил Иванович кивнул, велев зевакам расходиться. Демьян зашел в дом, но к моменту, когда смотритель на повозке уже успел подъехать, так и не вышел. В доме послышался треск. Куракин дернул дверь, но она была заперта изнутри, а когда он подбежал к окну, то языки пламени уже охватили почти весь дом внутри. Едва он разбил окно, как на улицу повалил густой черный дым. Войти в дом уже было невозможно. Сквозь жар огня было видно Демьяна, который с иконой в руках сидел у тела сына, глядя в пустоту.

Мужики, прибежавшие на шум, принялись закидывать огонь снегом, им удалось потушить пожар, но спасти безумца не получилось. Демьян обгорел, надышался дыма и к моменту, когда удалось войти в дом, уже лежал замертво поверх конюха.

– Господи! – перекрестилась какая-то бабка, причитая.

– Так им и надо, – сухо бросил кто-то из толпы, привлекая внимание Михаила Ивановича.

Возглас принадлежал Тихону Аркадьевичу – самому старому жителю деревни. Его уважали все, включая Куракина. Тихон Аркадьевич в расцвете сил работал при дворе еще у отца Михаила Ивановича и был известен своей рассудительностью, а потому услышать из его уст столь язвительную фразу было по меньшей мере странно. Куракин отвел старца в сторону, чтобы никто не слышал их разговор.

– Тихон Аркадьевич, я тебя очень ценю и уважаю, ты это знаешь. К чему это злопыхательство? Если что-то знаешь, прошу сказать.

– Я скажу, но прошу, чтобы это осталось между нами.

– Даю слово.

– Петя подрос и часто по вашему поручению стал ездить в город и на соседние хозяйства с продукцией, там он завел сомнительные знакомства. Начал меняться, а вчера начал рассказывать отцу про огонь мировой революции. Демьян пришел ко мне утром посоветоваться, что делать и как быть, называл Петьку предателем. Я ему посоветовал доверительно пообщаться, вразумить сына, и видимо, что-то у них там пошло не так.

Старец был прав. Революционные движения не спали, они набирали обороты, добираясь даже до маленьких деревень и сел. В Богородском это был первый уголек, который отец затушил ценой собственной жизни, пытаясь оставить этот позор внутри семьи. Михаил Иванович сдержал слово, никому об этом не рассказав.

Маленький Вася очень хорошо помнил тот Новый год. Он, словно тяжёлая печать, остался в памяти ребёнка. Это был первый праздник, лишённый праздничного настроения. Нет, праздничный стол в доме, конечно, был, но вот настроения – не было. Вся семья терялась в догадках, где их сын Фёдор, жив ли он. Отец даже отправил телеграмму своему брату в столицу с просьбой использовать связи и выяснить местонахождение старшего сына, но узнать ничего не удалось.

Этот праздник очень сильно контрастировал с прошлым. Дом был украшен как снаружи, так и внутри, а чистота была ослепительной. Окна были расписаны работами лучшего художника – её величеством Зимой, во всяком случае, именно так баба Дуня говорила Васе. Стол ломился от яств, а во главе его обязательно стоял «кесаретский» поросёнок. Свинья считалась животным, «роющимся в земле», а потому сулила успех в земледелии. Готовили кутью из цельных зёрен с мёдом и орехами. Пекли обильно пироги с разной начинкой, а блины символизировали солнце.

Ранним утром 1 января, ещё до рассвета, по дому и амбару ходили дети крестьян. Они разбрасывали зерно, приговаривая: «На счастье, на здоровье, на новое лето! Уроди, Боже, всякого жита по закрому, что по закрому да великому, а и стало бы жита на весь мир крещёный!» Это был главный обряд на богатый урожай. За это Михаил Иванович щедро одаривал «посевальщиков» пирогами и сладостями.

В доме пахло хвоей, воском и жареным мясом. За столом сидели самые уважаемые крестьяне и рабочие. Ровно в полночь все выходили на крыльцо, и Фёдор делал одиночный выстрел в небо под строгим отцовским надзором, чтобы прогнать нечисть от дома на весь год.

Атмосферы праздника в этом году не было и близко. Все разговоры за столом были тяжёлыми и так или иначе сводились к войне и её окончанию, которого все очень ждали. Вася ушёл спать при первой возможности, не в силах слушать это дальше. Он скучал по брату, несмотря на то что они не были близки. Уже лёжа в кровати, он вспоминал беззаботное детство, когда они вдоволь играли, когда Вася не был обременён учёбой, а ещё не повзрослевший Федя – заботами о доме.

Зимние дни тянулись долго для всех, кроме мальчика. Он, не потеряв тягу к знаниям, продолжал учиться сам. В свои десять лет он уже умел читать и писать, даже несмотря на отсутствие учителя, которого отец пока не искал по объективным причинам.

Глава 7. Дни

К обеду 4 февраля к дому Куракиных подкатили двое упряжек. Приезжие были неместные и сразу привлекли внимание всей деревни, которая, затерявшись в глуши, редко видела посторонних. На породистых вороных лошадях восседали двое: молодой парень в военной форме с кавалерийской шашкой на поясе и мужчина в рясе священнослужителя. Вышедшему на крыльцо Михаилу Ивановичу на мгновение померещилось, что это Федор, – сердце екнуло. Но, несмотря на отдаленное сходство, незнакомец был чужим. Спешившись и передав поводья смотрителю Трофиму, гости уверенной походкой направились к хозяину. Михаил Иванович с Васей замерли на крыльце, пытаясь понять, кто эти люди и с какой вестью явились.

– Куракин Михаил Иванович? – отчеканил военный, вглядываясь в его лицо.

– Он самый, – ответил хозяин, чуя неладное.

– У меня повестка из полка. О вашем сыне, рабе Божьем Федоре, печальная весть.

– Пал Федор Михайлович смертью храбрых в Карпатах, – тихо, но внятно добавил священник. – За Русь святую. Вечная ему память. Давайте зайдем в дом, помолимся о новопреставленном рабе Божьем.

Из сеней вышла Ольга Ивановна, по ее лицу уже текли слезы. Она все поняла без слов. Собравшиеся у ворот зеваки зашептались, бабы заголосили, мужики, сняв шапки, начали креститься. Михаил Иванович молча кивком пригласил гостей в дом.

Все, что происходило дальше, Вася не помнил. Слова о смерти брата гудели в ушах, оставляя в голове лишь звон, боль и пустоту. Мальчик бросился в свою комнату и, уткнувшись лицом в подушку, разрыдался.

Поздно вечером, когда гости уехали, родители пришли к нему. В их семью пришло великое горе, с которым теперь предстояло жить. Ни один родитель не готов пережить свое дитя, а уж любимое – и подавно. Вскоре детские всхлипывания стихли, уступив место тихим, теплым воспоминаниям. Как бы ни было тяжело, жизнь продолжалась. Без лишних слов Василий понял: со смертью Федора рухнули и его надежды на учебу в столице. Теперь он – единственный наследник и просто не имеет права подвести отца.

Все жители деревни, как и всей необъятной страны, ждали окончания войны, которая и не думала заканчиваться.

***

1915 год стал для Российской Императорской Армии временем тяжелейших испытаний и «Великого Отступления». Это был переломный момент, когда война из маневренной превратилась в позиционную, а Россия понесла колоссальные человеческие и территориальные потери.

Ключевой проблемой года был «снарядный голод» и острая нехватка вооружения. Промышленность не справлялась с потребностями фронта, и солдатам зачастую приходилось отбивать атаки штыками.

Год начался с неудачной попытки прорвать оборону австро-венгерских войск в Карпатах. Русские армии в лоб штурмовали укрепленные перевалы в зимних условиях. Бои были невероятно кровопролитными и истощили резервы, не принеся стратегического успеха.

Единственным лучом света стало падение крепости Перемышль 22 марта – крупнейшая осада Первой мировой. Однако эта победа создала лишь иллюзию скорого разгрома Австро-Венгрии.

Катастрофа разразилась в апреле – Горлицкий прорыв. Немцы, создав на узком участке фронта подавляющее превосходство в артиллерии, проломили оборону 3-й русской армии. Это положило начало «Великому Отступлению», в ходе которого были оставлены Галиция, Польша, Литва и часть Белоруссии. К осени фронт стабилизировался, и война перешла в позиционную фазу.

Военные неудачи спровоцировали политический кризис. В августе в Государственной Думе оформился «Прогрессивный блок», требовавший создания «правительства общественного доверия». Император Николай II проигнорировал эти требования, что окончательно оттолкнуло от него либеральные круги. 23 августа царь, сместив великого князя Николая Николаевича, лично возглавил армию, взяв на себя всю ответственность за ход войны.

На фоне поражений активизировалось и революционное подполье. Большевики, чьи лидеры находились в эмиграции, призывали превратить «войну империалистическую в войну гражданскую». Росло и стихийное рабочее движение: если в 1914 году забастовки почти замерли, то в 1915-м бастовало уже более 500 000 рабочих. Волнения прокатились по Иваново-Вознесенску и на Путиловском заводе в Петрограде. В деревнях и на фронте зрело глухое недовольство, повсеместным явлением стало дезертирство.

Куракины, кроме потери старшего сына, столкнулись и с другими трудностями. Из-за неудач на фронте мобилизация усиливалась, и она не обошла стороной Богородское: к осени 1915 года на фронт ушло девять человек. Это были мужчины в самом расцвете сил, крепкие работники. Для хозяйства, которое держалось преимущественно на их труде, это стала существенной потерей. Принудительные реквизиции изымали на нужды фронта зерно и мясо. Еще в начале войны Михаил Иванович делал добровольные взносы, но теперь они стали обязательными, а объемы поборов возросли, нанося чувствительные удары по экономике имения.

Несмотря на то что урожай в том году выдался удачным, возникли трудности с его реализацией. Количество посетителей трактира уменьшилось, и он стал работать в убыток, даже несмотря на сокращение штата.

Михаил Иванович понимал, что старый мир рушится. Он никогда ни с кем об этом не говорил, но Ольга Ивановна, будучи женщиной умной, видела это и сама. Они оба чувствовали растущую враждебность со стороны крестьян и не могли больше рассчитывать на твердую поддержку государства. Хозяйство медленно, но верно приходило в упадок, порождая в их душах чувство безысходности и страха за будущее.

В один из теплых осенних дней Вася, закончив дела по дому, вышел во двор с книгой в руках. На лавочке сидел уставший Трофим Петрович. Он отдыхал после тяжелой работы, и мальчик попросился сесть рядом. Родители были заняты своими заботами, а ему так хотелось с кем-нибудь поговорить.

– Можно присесть? – спросил он у смотрителя.

– Конечно, – кивнул старик.

– Вам никогда не хотелось отправиться в путешествие? – внезапно спросил мальчик, озадачив смотрителя и нарушив тишину.

– В какое такое путешествие? – удивленно переспросил он.

– Ну, не знаю… Уйти куда-нибудь далеко-далеко, где вы никогда не были. Посмотреть чужие страны и всё такое…

– Я никогда об этом не думал… – Трофим Петрович озадаченно почесал затылок.

– А мне очень хочется, до дрожи в сердце! Но я не могу подвести отца.

– Зачем же тебе это? – удивился смотритель.

– Как зачем? Увидеть что-нибудь новое, красивое! Какие-нибудь развалины старого здания.

– Как наша мельница, что ли?

– Что в ней интересного? В мельнице-то?

– Её строил пленный поляк. Это было так давно, когда твой дедушка был еще маленьким, как ты сейчас. Очень красивая мельница была.

Мальчик слушал смотрителя и с удивлением для себя отметил, что не помнит, как она выглядит. Он бывал на мельнице несколько раз с отцом, но так давно, что уже не мог вспомнить её облика. Вася попросил Трофима Петровича сопроводить его туда. Старик, несмотря на усталость, окинул взглядом стога сена и, убедившись, что работа завершена, решил прогуляться.

Мельница была неблизко, и по пути мальчик со стариком делали остановки, чтобы перевести дух. В лесу стояла приятная прохлада, а пение птиц, смешивавшееся с порывами ветра, ласкало слух и успокаивало душу. По пути Трофим Петрович рассказал, что мельницу строил пленный шляхтич, пан Якуб, привезенный в эти места во времена императрицы Елизаветы. Обладая нужным опытом, он с помощью крепостных, выделенных прадедом Василия, и возвел это сооружение на реке. По легенде, Якуб, озлобленный пленом, перед смертью проклял это место. Говорили, что по ночам с реки доносится плач, и местные, зная эту легенду, старались обходить те места стороной.

Когда они наконец дошли, Вася выглядел разочарованным. Ожидания не совпали с реальностью. От «Пановой мельницы» остался лишь фундамент с обломками, некогда перекрывший русло реки, но поток за десятилетия проложил себе путь сквозь камень. Мальчик стоял и смотрел на это, понимая, что не испытывает никаких эмоций – ни восторга, ни удивления. Даже страхом и мистицизмом здесь не пахло. Развалины как развалины. Они постояли еще немного и молча пошли обратно.

Финансовая ситуация в семействе Куракиных приближалась к патовой. Армия истощалась, требуя все новых и новых вливаний. К концу года в Богородском остались лишь дети, бабы да старики – те, от кого особой помощи в хозяйстве ждать не приходилось. Михаил Иванович с Василием трудились в первых рядах, занимаясь тяжелым физическим трудом: они помогали пахать, собирать урожай, таскали тяжелые бревна на лесопилке. К осени Михаил Иванович был вынужден временно остановить работу лавки, закрыв ее на неопределенный срок. Она окончательно перестала приносить прибыль, а если добавить к этому рост налогов и общее обнищание в деревне, становилось ясно: наступили очень непростые времена.

Если в соседних деревнях недовольство крестьян по отношению к зажиточным хозяевам усиливалось, то Михаил Иванович, ставший надежной опорой для каждого жителя Богородского, лишь упрочил свой авторитет. Несмотря на вынужденное снижение жалованья, он делился продуктами с односельчанами. Слухи об этом быстро разнеслись по округе, и в Богородское потянулась всякая голь перекатная – попрошайничать, а то и вовсе воровать, что лишь сильнее сплотило селян против чужаков.

Год 1916-й был тяжелым не только для Куракиных, но и для всей страны.

***

На фронте наша истощенная боями армия провела последние полномасштабные кампании. Так называемая «Верденская мясорубка», представлявшая собой ряд наступательных операций на Восточном фронте, была нацелена на выполнение союзнического долга и должна была оттянуть немецкие силы от Вердена во Франции. Однако это привело к огромным потерям и не принесло значительных территориальных успехов.

С 4 июня по 13 августа произошла самая успешная операция русской армии за всю войну – «Брусиловский прорыв» под командованием генерала Алексея Брусилова на Юго-Западном фронте. Примененная тактика прорыва на нескольких участках одновременно привела к разгрому австро-венгерской армии. Были заняты Буковина и Южная Галиция. Противник потерял до 1,5 млн человек убитыми, ранеными и пленными. Однако из-за отсутствия поддержки со стороны других фронтов и истощения резервов развить стратегический успех не удалось. Наступление выдохлось. Эта победа оказалась «пирровой» – она окончательно истощила моральный дух и людские ресурсы армии. После Брусиловского прорыва активные боевые действия на Восточном фронте практически прекратились. Армия была деморализована, потери исчислялись миллионами, участились случаи дезертирства и братания с противником.

Тяжелой была ситуация и на внутренней политической арене. Кризис власти достиг кульминации. Общество было расколото, а власть дискредитирована. Началась «министерская чехарда»: за год сменилось четыре председателя Совета министров, что свидетельствовало о неспособности власти сформировать устойчивый и дееспособный кабинет.