Сынъ Российской империи

Влияние Григория Распутина при императорском дворе достигло апогея. Он активно вмешивался в кадровые назначения и политические решения. Убийство Распутина группой монархистов (Ф. Юсупов, В. Пуришкевич) в ночь на 17 (30) декабря 1916 года стало ярким символом нравственного разложения власти и отчаяния, охватившего даже верхи.

Обострился конфликт между властью и Думой. 1 ноября лидер кадетов Павел Милюков с трибуны Государственной думы произнес свою знаменитую речь, в которой, задавая риторические вопросы о действиях правительства, после каждого пункта повторял: «Что это: глупость или измена?». Эта речь стала манифестом недоверия Думы к власти и легализовала критику правительства. Прогрессивный блок – объединение оппозиционных партий в Думе – требовал создания «правительства общественного доверия», ответственного перед парламентом. Николай II категорически отвергал это требование.

Война привела экономику и социальную жизнь на грань коллапса, начался продовольственный кризис. В крупных городах, особенно в Петрограде и Москве, выстраивались огромные очереди за хлебом. Зимой это переросло в голодные бунты. Лозунг «Хлеба!» стал главным для рабочих и горожан. Массовая эмиссия бумажных денег для финансирования войны привела к резкому падению их покупательной способности. Зарплаты не поспевали за ростом цен. Острая нехватка угля и дров парализовала промышленность и транспорт.

Начался резкий рост рабочего движения. Если в 1915 году бастовало около 400 тысяч человек, то в 1916-м – уже более миллиона. Забастовки становились все более политизированными.

К концу года Российская империя подошла в состоянии системного кризиса. Война была проиграна морально и экономически. Власть была дискредитирована и изолирована. Элиты находились в оппозиции. Армия устала воевать. Народ страдал от экономической разрухи и голода. Страна стояла на пороге революции, которая стала закономерным итогом всех событий 1916 года.

Глава 8. Революция, которая забрала детство

В памяти Василия этот год остался на всю жизнь. Он даже представить не мог, как перевернётся его жизнь с ног на голову, навсегда забрав детство.

Год начался тяжело. Голод никуда не делся. За окном шел март, природа оживала. Василий сидел у окна с книжкой, разрываясь между интересным рассказом и чудесным весенним пейзажем, когда его внимание привлекло небывалое оживление в деревне. По улице медленно шагал мужчина в военной форме. Люди из домов выбегали ему навстречу. Василия обуяло любопытство, и он, накидывая куртку, с криками папе: «Там солдат, одинокий!» – поспешил на крыльцо.

Солдатом оказался Ефим, мужчина лет сорока, которого Василий помнил по работам на лесопилке. Мальчик узнал его не без труда. Ефим изменился: несмотря на то что его не было чуть больше года, он будто постарел на десять лет. Лицо было покрыто шрамами от осколков, бинт на голове пропитался засохшей кровью, а на груди, отражая яркое весеннее солнце, поблескивали несколько медалей. Мужчина, окружённый односельчанами, не обращая на них внимания, целенаправленно шёл к дому Куракиных. Михаил Иванович уже ждал солдата на крыльце.

– Рад видеть тебя, Ефим, живым и здоровым. Неужели война закончилась? – спросил Куракин, но на лице солдата лишь мелькнула ухмылка.

– Война не закончилась. Я здесь, чтобы сообщить вам всем весть, – сказал Ефим, делая паузу.

– Какую? Говори! – послышались возгласы из толпы.

– Царь отрёкся от престола! Нет больше царской России! – прокричал Ефим, вскинув кулак в воздух.

– Ты напился, али тебя контузило? Что ты несешь?! – возмутился Куракин.

Но ответа не последовало. Ефим молчал, глядя прямо в глаза собравшимся. В его взгляде было что-то холодное и страшное. Трофим Петрович, взяв солдата за рукав, поспешил увести его с глаз долой и, отойдя в сторону, о чём-то поговорив с ним, отправил того домой.

– Михаил Иванович, я Ефима знаю, он может и говорит нескладно, но не шутит уж точно, – с волнением в голосе сказал смотритель.

– Ересь какая-то. Трофим, готовь мне лошадь. Поеду в город, узнаю, что там и как, – задумчиво сказал Куракин.

Трофим Петрович велел расходиться людям, которые стояли около дома и выглядели растерянными. Михаил Иванович во весь опор умчался в город. Он, конечно, не сильно верил Ефиму, который был склонен к выпивке, но ситуация в стране была настолько тревожной, что он и сам нет-нет да и допускал политические изменения, пусть и не столь глобальные.

Время в его отсутствие тянулось особенно медленно. Василий вместе с Ольгой Ивановной сидели на кухне, перед ними в чашках стыл чай, а в доме стояла зловещая тишина, изредка нарушаемая причитаниями Евдокии Павловны.

Михаил Иванович вернулся в Богородское лишь утром. Селяне, как и его семья, встречали его в ожидании новостей. Куракин выглядел озадаченным, лицо было спокойным, но за маской безразличия читались сдерживаемые эмоции. Мужчина сообщил односельчанам, что Ефим оказался прав: царь действительно отказался от престола, а власть перешла к Временному правительству. Люди перешёптывались друг с другом, не понимая, как реагировать, и лишь Ефим выглядел довольным. Он стоял в толпе, скрестив руки, и смотрел в глаза Куракину, который делал вид, что не замечает его.

– Что будет с нами? Что будет с землёй? – вопросы Трофима Петровича, адресованные Куракину, могли остаться без ответа, если бы в разговор не вмешался Тихон Аркадьевич.

– Царь ушёл, на всё воля Божья. Земля здесь с нами. Что для нас меняется? – спросил он, успокоив большинство своим вопросом.

– Новая метла по-новому метёт, – язвительно бросил кто-то из толпы.

– Так ведь оно так, конечно. Не придут же у нас землю забирать! – ответил Трофим Петрович.

– А давно ли она наша-то стала? – с ухмылкой крикнул Ефим.

– Чья же она по-твоему? – удивлённо спросил Трофим Петрович.

– Кулацкая она! А мы здесь пашем на этого мироеда! – прокричал солдат, указывая на Куракина.

Эта фраза окончательно вывела из себя Михаила Ивановича. Он устремился к Ефиму, толпа расступилась. Куракин, будучи всегда крайне спокойным человеком, сейчас был зол, как никогда. Он с нечеловеческой силой, не свойственной человеку его возраста, схватил Ефима за грудки и начал трясти, словно тряпичную куклу, приговаривая: «Ты что, дурак?! Али забыл, кто тебе платит, кто тебя, дурака, кормит?! Чтобы к вечеру тебя в Богородском не было! Увижу – голыми руками удушу, понял меня?!» Закончив свою гневную речь, Михаил Иванович отбросил растерявшегося солдата на землю и оглядел остальных оценивающим взглядом, словно пытаясь понять, не желает ли кто ещё поставить под вопрос его власть и авторитет в Богородском. Но таковых не было. Люди, помня добро, всецело были на стороне своего барина, они одобрительно кивали и что-то выкрикивали в адрес Ефима, который, сидя на земле, злобно смотрел по сторонам. Когда унизительная сцена завершилась, Михаил Иванович велел людям расходиться. Сам же Куракин позвал в дом Трофима Петровича и Тихона Аркадьевича, где состоялся очень долгий разговор, который Василий подслушал. Отец сообщил, что всецело доверяет присутствующим, и рассказал о волнениях, которые докатились и до города. Жизнь действительно изменится, точнее, она уже меняется здесь и сейчас, но что будет завтра – неизвестно. Куракин хочет знать о настроениях, которые будут царить в Богородском, и попросил присутствующих держать его в курсе. На этом и порешили.

Оставшись наедине с Ольгой Ивановной, Куракин рассказал жене, что в городе творится чёрт знает что: он хотел отправить телеграмму брату, но получил отказ в грубой форме. На улице полно людей в форме с оружием.

Михаил Иванович был прав: он видел лишь верхушку айсберга, докатившуюся до уральской глубинки. То, что происходило в стране в полном объёме, будоражило ум. Казалось, страна рушилась на глазах.

***

22 февраля 1917 года Николай II, вопреки предупреждениям о надвигающемся взрыве недовольства, уезжает из Царского Села в Ставку Верховного Главнокомандующего в Могилёв. Он считает, что его присутствие там важнее для управления войсками.

23 февраля, в Петрограде начинаются массовые волнения – забастовки и демонстрации с лозунгами «Хлеба!» и «Долой войну!». Это начало Февральской революции.

25—26 февраля: Волнения перерастают в вооруженное восстание. Войска начинают переходить на сторону протестующих. Телеграммы от председателя Государственной думы Михаила Родзянко становятся всё более паническими: «Положение серьёзное. В столице анархия… Стрельба беспорядочная. Части войск стреляют друг в друга».

27 февраля: Николай II получает известия о том, что Петроград практически полностью в руках восставших. Дума формирует Временный комитет, а революционные партии – Петроградский Совет.

Император решает вернуться в Царское Село, чтобы лично возглавить подавление беспорядков.

28 февраля, поезд императора не может пробиться к Царскому Селу – пути заняты восставшими войсками. Его заставляют ехать на станцию Дно, а затем в Псков, в штаб Северного фронта генерала Николая Рузского.

2 марта, в Пскове на Николая II оказывается мощнейшее давление со стороны военных и политиков. Генерал Рузский настаивает на необходимости уступок Думе и создании «правительства доверия». По телеграфу он связывается с Родзянко, который заявляет, что спасение страны – только в отречении императора.

Телеграммы от командующих фронтами стали решающим ударом. Генерал-адъютант Михаил Алексеев, главнокомандующие фронтами: великий князь Николай Николаевич, А. А. Брусилов, А. Е. Эверт в своих телеграммах на имя царя единогласно умоляют его отречься от престола ради сохранения страны и победы в войне. Армия, последняя опора трона, от него отворачивалась.

Оставшись в полной политической изоляции и понимая, что его упрямство может привести к гражданской войне и развалу фронта, Николай II принимает решение.

~ 14:30 – 15:00: Николай II объявляет о своём решении представителям Думы А. И. Гучкову и В. В. Шульгину, приехавшим в Псков. Он заявляет, что отрекается и за себя, и за своего сына Алексея, не желая разлучаться с тяжело больным гемофилией наследником.

~ 23:40: Николай II подписывает Акт об отречении от Престола Государства Российского за себя и за сына в пользу брата – великого князя Михаила Александровича.

Николай II выпускает манифест: «…Мы признали за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с Себя Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном Нашим, Мы передаём наследие Наше Брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского».

3 марта, Великий князь Михаил Александрович, понимая, что у него нет никакой реальной поддержки и власти, и опасаясь вспышки гражданской войны, под давлением членов Временного правительства, в первую очередь А. Ф. Керенского, также отрекается от престола.

В своём акте он заявил, что примет верховную власть только в случае, если на то будет воля Учредительного собрания, которое и определит форму правления в России.

Власть перешла к Временному правительству, но реальное влияние имел и Петроградский Совет, что создало систему двоевластия.

Таким образом, отречение Николая II стало не добровольным шагом, а вынужденной мерой, на которую его толкнули генералитет, политики и ход событий, вышедших из-под контроля. Монархия пала почти бескровно, потому что её уже никто не хотел защищать.

После отречения Николая II власть в России перешла не к одному органу, а оказалась разделенной между двумя центрами силы, что создало систему двоевластия.

Страной управляло «Временное правительство» – кабинет министров, сформированный Временным комитетом Государственной думы. В него вошли в основном либералы (кадеты, октябристы) и один представитель умеренных социалистов (А. Ф. Керенский). Они считали себя правопреемниками царского правительства и единственной законной верховной властью в России.

Под контролем «Временного правительства» были: Государственный аппарат, банки, официальные дипломатические отношения с другими странами. Его признали за рубежом. Однако, у Временного правительства не было реальных рычагов власти на местах и, что самое главное, оно не контролировало армию.

Реальной ячейкой власти стал «Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов», созданный восставшими рабочими и солдатами по образцу Советов 1905 года. В него входили депутаты от заводов и воинских частей. Под их контролем и доверием были рабочие и армия. Не желая брать на себя всю полноту ответственности, «Петросовет» добровольно уступил власть Временному правительству, но оставил за собой право контроля и влияния.

Так в стране установилась временная система двоевластия, которая была крайне неустойчивой, в связи с чем вопрос провала – был лишь временным. Она не могла решить ключевые вопросы войны, земли и продовольствия, путь к краху продолжался.

Жизнь стала непредсказуемой и очень тревожной. Напряжение буквально висело в воздухе, и это чувствовали все – от мала до велика. Большинство мужчин из Богородского по-прежнему были на войне, которая уже давно никому не была нужна, противоречия внутри страны и местные волнения казались куда важнее. Василий с отцом забросили лесопилку, оставив ее лишь для заготовки дров к зиме. Покупать доски и срубы было больше некому. В городе начались бои за власть, и Михаил Иванович перестал туда ездить.

По дороге на лесопилку Василий, как обычно, завел разговор о будущем страны, деревни и их семьи, но, как и прежде, ответа у отца не было. Он пребывал в неведении.

В Богородском осталось лишь несколько человек, кому был под силу такой труд, как заготовка дров к зиме, которая шла полным ходом. Трофим Петрович, Антип Лукьянович да Тихон Аркадьевич – вот и все помощники. Остальные были либо маленькие дети, либо бабы, на плечах которых держался огород.

Когда Куракины дошли до входа в большой амбар, то услышали возню, доносящуюся изнутри. Михаил Иванович из-за неспокойного времени, всегда носил с собой оружие, и теперь оно было направлено на вход. Он велел ждать Василию на улице, а сам медленно пошел внутрь. Конечно же, Вася не послушал его и юркнул следом.

Картина внутри была неоднозначная. Местные старики вилами да рогатинами загнали группу пришлых в угол и вот-вот закололи бы, не появись тут Куракины.

– Что происходит? – спросил Михаил Иванович, переключив всеобщее внимание на себя.

– Мы пришли на работу, а тут эти сидят! – прошепелявил Антип Лукьянович.

Вжавшись в стену, стояли две женщины, несколько детей не старше пяти, которые от страха прятались за подол, а перед ними, широко расставив руки, стоял одноногий мужчина в военной форме.

– Кто такие? – спросил Куракин.

– Я Федор, – сказал солдат, вызвав у Михаила Ивановича оцепенение одним лишь упоминанием имени его старшего сына. Впрочем, Куракин смог быстро взять себя в руки, крепко зажмурив глаза и качнув головой, словно приводя себя в чувство.

– Что надо тут?

– Мы из Никольского. Сбежали. Нам некуда идти, мы здесь ночевали.

– Что в Никольском случилось, что вы сбежали?

– В село белые вошли. Начали выяснять, кто за советы, а кто нет. Мобилизацию начали.

– Белые? – удивленно переспросил Михаил Иванович.

– Да. Чехословаки восстали. В городе бои были. Он сейчас под властью колчаковцев. Они мобилизацию проводят и готовятся к походу на запад. Колчак в Омске провозглашен верховным правителем России, сформировано Временное Сибирское правительство. Когда в село красные пришли, они погромы учинили, забирали все подряд. Поэтому мы, когда белые пришли, их как освободителей встречали, а они начали обвинять нас в службе красным, кого-то расстреляли, имущество оставшееся начали изымать. А мы всего лишь выжить хотим между этими двумя огнями, будь они прокляты! – слова Федора звучали как крик души, полной боли.

– Трофим Петрович, покажите им дом Ефима. Пусть пока там живут, – сказал Куракин, вызвав недоумение в глазах своих.

– Михаил Иванович, как же так? Нам самим жрать нечего! – возмутился Тихон Аркадьевич.

– Людей смерти обрекать – не по-христиански. Затянем пояса.

– Храни Господь ваш дом, – перекрестившись, сказал солдат.

– Мы тут концы с концами сводим, что правда, то правда. Работать придется по силам, – сказал Михаил Иванович, оглядывая одноногого.

– Вы на ногу не смотрите. Я все могу, все сподручно, – быстро оправдался солдат, перехватив взгляд Куракина.

Их разговор прервали крики бегущей в сторону лесопилки бабы Томы. Она выглядела встревоженной, в руке был сжат платок, а голос дрожал.

– Михаил Иванович, там… там!

– Что там?!

– Там с оружием, на лошадях! Говорят, старшего веди. Колчаковцами называются, – сказала баба Тома. По ее лицу было видно, что она не понимает, кто это такие и чего им надо.

– Господи, спаси и сохрани, – перекрестился Трофим Петрович.

Куракин, взяв с собой сына, смотрителя и старика Тихона, решительно пошел в сторону дома, оставив чужаков с Антипом Лукьяновичем на лесопилке.

Около их дома стоял отряд из пяти всадников в черной форме с папахами на головах. Они были аккуратно одеты, на поясах висели красивые шашки, а кони стояли смирно, словно замерли. Ольга Ивановна, стоящая на крыльце перед ними, выглядела встревоженной и искала взглядом мужа, успокоившись, как только их взгляды пересеклись.

– Чем обязан? – сухо и холодно, без лишних предисловий, сказал Михаил Иванович.

– Доброго денёчка. Штабс-капитан Арсеньев Григорий Ефимович, – ответил один из всадников, спешиваясь.

– Куракин Михаил Иванович.

– Как-то холодно вы освободителей встречаете, – колко заметил штабс-капитан, нахмурившись.

– Нас не от кого освобождать. Нас никто не захватывал, – ответил Куракин. Его голос звучал властно, но спокойно.

– Дерзите, Михаил Иванович, а мы ведь с вами даже не знакомы.

– Нас здесь Господь защищает. Что вы хотите?

– Вас может и да, а других – нет. Мы собираем взносы на нужды освободительной армии.

– Вам деньги нужны?

– Деньги? Нет, – рассмеялся Григорий Ефимович.

– А что же?

– Деньги сейчас нестабильная валюта. Где-то «керенки» в ходу, где-то «сибирки». А на западе какие деньги в ходу – вообще черт ногу сломит. Нам бы что-то материальное.

– Мы здесь, если вы не заметили, выживаем.

– Как это понимать? – удивился штабс-капитан.

– Ничего не дам. Уходите! – решительно сказал Михаил Иванович.

– Собирайтесь, Михаил Иванович. Вещи можете не брать. Пусть в городе решают, что с вами делать, – выдохнул Григорий Ефимович.

Василий и Ольга Ивановна бросились на защиту отца, но Куракин успокоил их, сказав, что пусть уж лучше он уйдет один. Очень скоро отряд вместе с Куракиным на своей лошади скрылся из виду.

– Василий Михайлович, что делать? – вопрос Трофима Петровича, адресованный тринадцатилетнему мальчику, который только что лишился отца, поставил его в ступор.

– Что? – растерянно переспросил он.

– Василий Михайлович, говорите, как быть, что делать?

– На лесопилку. Дрова сами себя не заготовят, – голос мальчика звучал спокойно, хотя внутри он буквально кричал от боли и страха. Но он понимал, что не имеет права дать волю эмоциям и подвести отца.

Вечером, после работ, он постарался успокоить маму, которая была безутешна и, медленно пуская слезы, сидела у окна. Василий понимал, что он, конечно, может сейчас поехать в город спасать отца, но что он может? Все, что оставалось, – взять себя в руки и продолжать жить. Учения отца не прошли даром. Мальчик прекрасно понимал, что, как и когда нужно делать по хозяйству.

Каждый следующий день был похож на предыдущий. В Богородском не осталось никакой радости, каждый хруст, скрип, движение вызывали опаску. В любой момент в деревню, несмотря на глушь, в которой она расположена, могли вломиться красные партизаны, отряды которых, по слухам, были рассредоточены по лесам, а белые искали их. То и дело была слышна стрельба. Все это не отменяло обычные обязанности: заготовку дров, подготовку к холодам, приготовление скудной пищи из картошки да капусты. Василий окончательно забросил книги и учебу, мальчику пришлось взрослеть, чему способствовало не столько его решение, сколько обстоятельства. Все вокруг почему-то решили, что он теперь главный, что он все знает и все умеет. Люди слушались его, шли за советом и помощью.

Шел всего лишь пятый день без отца, а у Василия было ощущение, что прошла целая жизнь, и вся она была полна страданий и боли от одиночества и лишений. Он не переставал удивляться, как остальные умудряются находить небольшие поводы для радости от мелочей. Ольга Ивановна сказала, что человек – странное существо, в шутках он скрывает боль, пытаясь отвлечь себя.

Одноногий солдат пришелся ко двору, он действительно вносил большой вклад, помогая на лесопилке, а еще он хорошо стрелял, и Василий, хоть и с опаской, доверил ему отцовское ружье для охоты. Это был единственный шанс внести разнообразие в их скудный рацион.

В один из дней на лесопилке Трофим Петрович, тяжело выдохнув и держась за спину, сел, прижавшись к стене.

– Тяжело, – простонал он, потирая ладони.

– Надо съезжаться, – сказал Василий.

– Это как? Не понимаю, – спросил солдат.

– Мы не можем протопить все жилые дома. Во многих из них живут по два-три человека, стар да млад. Надо, чтобы люди съезжались. Так мы уменьшим количество домов для топки.

– Умно, – послышался столь родной и знакомый голос за спиной. Голос папы.

– Папенька? – с надеждой повернулся к двери Василий.

В дверях стоял Михаил Иванович. Он был жив и здоров. Мальчик бросился в объятия отца, который выразил восхищение тем, что сын, взяв все в свои руки, справился в его отсутствие.

Куракин рассказал, что его заперли в камере в городе, который был частично разрушен из-за боев. Огромным чудом выяснилось, что в городской управе осталось несколько человек, которых он знал достаточно давно. Именно они и поручились за Куракина, рассказав, что это за человек. Не забыли и его вклад в первые годы войны. Время сейчас тяжелое, а потому Михаил Иванович написал дарственную на свою лавку со всем содержимым, за что и был отпущен, получив гарантии безопасности для Богородского.

Его возвращению все были очень рады, но больше всего, конечно, семья. Вместе они обязательно переживут столь сложные и голодные времена, они свято верили в это. А времена и вправду были тяжелые.

***

Февраль-март 1917: После Февральской революции и отречения Николая II была ликвидирована старая царская администрация. Ключевыми органами власти стали: Курганский уездный комиссариат Временного правительства. Он был создан из членов Городской думы и пытался управлять ситуацией. Так же был создан Курганский Совет рабочих и солдатских депутатов, в марте 1917 года. Изначально он сотрудничал с комиссариатом, но постепенно его влияние росло, особенно благодаря поддержке солдат местного гарнизона.

К осени 1917 года в Кургане, как и в целом по стране, сложилось двоевластие: формальная власть Временного правительства и реально растущее влияние Совета.

В конце октября 1917 года, известия о Октябрьском перевороте в Петрограде быстро дошли до Кургана.

2 ноября 1917: в результате бескровного переворота власть перешла к Военно-революционному комитету (ВРК), созданному Курганским Советом. Комиссариат Временного правительства был распущен.

Ключевым органом власти становится Курганский Совет рабочих и солдатских депутатов и его Исполком. Председателем Совета стал эсер-максималист Александр Михайлов, а затем большевик Александр Клышко. Новые власти начали проводить в жизнь декреты советской власти: национализацию предприятий, введение рабочего контроля. Советская власть в Кургане была установлена относительно мирно, но ее позиции были непрочными из-за начавшихся экономических трудностей и роста недовольства.

В июне 1918 года происходит восстание Чехословацкого корпуса, что привело к падению советской власти на всей территории Зауралья.

1 июня 1918 года Курган был занят чехословацкими войсками и русскими белогвардейскими отрядами.

Власть перешла к органам, подконтрольным Временному Сибирскому правительству, а затем – правительству адмирала А. В. Колчака, провозглашенному Верховным правителем России в ноябре 1918 года в Омске. Восстановлены Курганская городская дума и Управа. Фактическая власть находилась в руках военного коменданта и органов контрразведки, которые проводили жестокие репрессии против сторонников советской власти.