Сынъ Российской империи

Василий с отцом помогли селянам съехаться, им удалось сократить количество домов до десяти. Конечно, жить, когда ты чуть ли не спишь друг на друге, не так комфортно, но, с другой стороны, когда вопрос стоит на грани жизни и смерти, всё кажется не так уж и плохо.

Михаил Иванович с Василием, кроме ежедневной работы на лесопилке, ходили в лес на охоту и для проверки капканов. Встретить новый, 1919-й год, и Рождество в этом году отметить не удалось – не было ни продуктов, ни сил для украшения Богородского. Одноногий солдат Федор даже предлагал Куракину продать в городе свою наградную шашку, чтобы устроить какой-никакой праздник, но Михаил Иванович лишь отмахнулся. Деньги и предметы роскоши, которые можно было продать задорого или обменять на еду, были и у него. Только вот в городе стояла такая же разруха и дефицит, менять было не на что – главная проблема была именно в этом. А вот шашек, винтовок да револьверов в городе, наоборот, был целый арсенал.

В феврале 1919-го года интенсивность боев, которые в конце прошлого года стихли, возросла. Выстрелы начали раздаваться каждый день. Теперь это уже были не редкие стычки колчаковцев с партизанскими отрядами – это Красная армия начала большое наступление, вступая в ожесточенные бои.

Морозным февральским утром Василий проснулся от очередной стрельбы. Она была как никогда близко: судя по всему, звуки доносились из соседнего Никольского. Мальчик открыл глаза и выглянул из-под отцовского тулупа, которым укрывался поверх одеяла. Ольга Ивановна, баба Дуня, Варя, Трофим Петрович – все, кого приютили Куракины, еще спали. Лишь Михаил Иванович ходил по комнате, стараясь делать это тихо. Он не видел, что сын уже проснулся, и был занят своими делами. В его руках была шкатулка, в которой мама Василия обычно хранила свои украшения. Михаил Иванович переложил в нее из шкафа деньги и украшения, после чего аккуратно завернул ее в кусок ветоши и пошел на второй этаж. Василий слышал шаги отца, доносившиеся из его комнаты. Мальчику стало любопытно, что делает отец, и он, тихо, чтобы никого не разбудить, пошел по лестнице. Когда он заглянул в свою комнату, то увидел, как отец сильно топнул ногой, стоя рядом с кроватью, а его руки уже были пусты.

– Доброе утро, папенька, – сказал Василий, потирая от утреннего холода руки.

– Василий, ты почему не спишь?

– Замерз и от звуков стрельбы проснулся.

– Еще очень рано, иди поспи, сегодня много дел.

Василий кивнул и пошел вниз, встретив в коридоре маму, которая поднималась наверх. Она кивнула Василию и, приобняв, поцеловала его в лоб. В комнате у родителей завязался разговор, который заставил мальчика замереть и прислушаться. Вначале шум помешал разобрать слова.

– Это от греха подальше. Пока пусть тут будет, – послышался низкий шепот Михаила Ивановича.

– Мне страшно, – голос Ольги Ивановны дрожал.

– Я думал, что мы переждем, но чем больше времени проходит, тем больше я убежден, что это еще долго не закончится.

– Что мы будем делать?

– Закончу подготовку, и завтра будем уезжать.

– Куда?

– В Омск. Там Колчак, там власть и безопасность.

От услышанного у Василия ком подступил к горлу. Он и подумать не мог, что его желание вырваться из Богородского воплотится при таких кошмарных обстоятельствах. Самым сложным оказалось весь день делать вид, что он не слышал разговор родителей, но они все же замечали странности в поведении сына, которые, при всем желании, скрыть было невозможно.

Когда Михаил Иванович, оставшись с сыном один на один, спросил, что его тревожит, Василий рассказал, что совершенно случайно подслушал утренний разговор про Омск. Но реакция отца была сдержанной: он не ругался, а лишь попросил никому об этом не рассказывать. Михаил Иванович был убежден, что происходящее вокруг безопасно для селян, а учитывая, что все имение остается в их пользовании, с голоду они не умрут, а вот для них так будет точно лучше. Куракин планировал утром добраться до города и сесть на поезд, идущий на восток, но этим планам не суждено было сбыться, ибо их разговор прервало оживление и шум на улице. В Богородское въехали красные. Кони скакали прямиком к дому Куракиных, который, выделяясь на общем фоне, был для них словно красная тряпка для быка. Отряд из десяти человек уже стоял около входа в дом, требуя хозяина на разговор. Михаил Иванович одевался и что-то ворчал себе под нос.

Терпение гостей закончилось, и они вошли в дом без приглашения. Солдаты были похожи настолько, что могло сложиться ощущение, будто они близнецы. Выделялся мужчина, вошедший первым. На его голове была шапка странной формы с огромной красной звездой. Его взгляд нахмурился и начал бегать по присутствующим.

– Прошу всех, кроме хозяина дома и его семьи, выйти, – строго и решительно сказал он.

Евдокия Павловна, причитая что-то себе под нос, поспешила выйти, уводя Варю за собой, а Трофим Петрович, не сказав ни слова, остался сидеть на стуле около входа.

– Тебе, старик, особое приглашение нужно?!

– А вы здесь не командуйте. Это мой дом. Кто такие? Почему вошли без приглашения? – голос Михаила Ивановича звучал спокойно, но властно.

– Комбриг Краснов, командир отряда Красной армии, – ответил мужчина, стараясь делать четкий акцент на каждом слове.

– Вы не ответили на мой вопрос, – с откровенно недовольным тоном продолжил Михаил Иванович, не ослабляя напряжения.

– Я здесь, чтобы сообщить вам, что ваше имущество и дом переходят в пользу Советской власти.

От услышанного Василий широко открыл глаза – он был искренне удивлен такой наглости. В голове мальчика не укладывалось, как такое возможно: чтобы кто-то просто так пришел и забрал то, что ему не принадлежит. В мире Василия это называлось кражей или грабежом и было неприемлемо. Михаил Иванович с Ольгой Ивановной стояли рядом и, в отличие от мальчика, который был готов слиться со стеной, выглядели спокойно.

– В вашем требовании отказано. Прошу покинуть мой дом, – ответил Михаил Иванович, чем вызвал лишь усмешки на лицах солдат.

– Будь по-вашему, – ответил Краснов и, махнув рукой, сделал шаг назад.

Солдаты, резко сдернув винтовки с плеч, наставили их на Куракиных и, не дожидаясь команды, принялись стрелять. Дом наполнился оглушительным грохотом выстрелов, звоном разбитой посуды и стекол в шкафу за спиной родителей Василия. Безжизненные тела Михаила Ивановича и Ольги Ивановны под оглушительный крик бросившегося к ним сына рухнули на пол. Василий трясущимися руками крепко обхватил их. Мальчик целовал их в лоб по очереди, пытаясь поднять. Из его глаз текли слезы, а губы беззвучно повторяли: «Пожалуйста!». Все это происходило под надменные усмешки и язвительные выкрики стрелявших.

– Кулацкого сынка добейте, – прозвучал холодный возглас комбрига, на мгновение вернувший Василия в реальность.

Сидя на полу и обнимая тела родителей за шеи, он повернулся в их сторону, готовясь принять свою участь. Но солдаты, полные решимости еще мгновение назад, сейчас выглядели растерянными и переглядывались, не торопясь начать стрельбу в беззащитного ребенка, смотрящего на них заплаканными глазами, в которых смешались и боль, и злость, и отчаяние.

– Что же это за власть такая, что детей убивает?! – качая головой и крестясь, сказал Трофим Петрович.

– Вы что, оглохли? Я вас всех к стенке за саботаж поставлю! – прорычал Краснов. Он, полный решимости, расстегнул кобуру, вынул наган и направил его на Василия.

Трофим Петрович, встав со стула, стремительно бросился на Краснова, не просто сбив его с ног, но и повалив на землю. Старик вжал его с такой силой, что комбриг, который был моложе и сильнее, не мог даже пошевелиться. Василий смотрел на смотрителя с изумлением. Трофим Петрович, который всегда был медленным и неповоротливым, который даже со ступенек вставал с раскачки, сейчас будто помолодел лет на сорок. Он словно копил свои последние силы на этот самый рывок.

– Бегите, Василий Михайлович, ну же, бегите! – прокричал он, выводя мальчика из ступора.

Василий обернулся и, забежав в родительскую комнату, выпрыгнул в глубокий снег, через окно. В комнате за спиной раздались выстрелы и крик Краснова: «Достаньте мне щенка живым!». Мальчик бежал в сторону леса за лесопилкой. Адреналин включился на полную. Он не обращал внимания ни на холод, ни на изумленные взгляды селян, ни на погоню. Он просто бежал вперед, бежал, куда глаза глядят. Мальчик никогда не бегал так быстро, как сейчас. Он слышал, как за его спиной хрустит снег под шагами преследователей. Очень скоро деревня закончилась. Огибая лесопилку, он бросил краткий взгляд назад. Солдаты, проваливаясь в глубокие сугробы по колено, отставали, но продолжали преследование.

В какой-то момент Василий даже не заметил, как перестал думать и озираться: волю взяли над разумом животные инстинкты, главный из которых – желание жить. Богородское уже давно скрылось за голыми февральскими деревьями. В лесу стояла тишина, нарушаемая тяжелым дыханием бегущего ребенка. Он смог позволить себе остановиться, лишь когда добежал до реки, выйдя к ней чуть ниже по течению от Пановой мельницы. Вжавшись в дерево спиной, мальчик пытался перевести дыхание. Он жадно глотал обжигающе холодный воздух, выдыхая его густыми клубами пара.

Надеждам, что преследователи отстали, не суждено было сбыться. Очень скоро в лесной глуши стало отчетливо слышно доносившиеся голоса, которые медленно, но уверенно приближались. Василий в надежде, что это всего лишь кошмарные отголоски его собственного подсознания, выглянул из-за дерева, но от увиденного пришел в ужас. На глубоком и идеально гладком снежном полотне виднелись ямки, оставленные им. Именно по этим следам и шли его преследователи, которые вот-вот должны были выйти к реке.

Ребенка обуял ужас. Он начал озираться по сторонам, пока не увидел, что лед на реке успел сойти, обнажив узкий и неглубокий брод. План родился в голове сам собой. Василий подбежал к реке и перебрался на противоположный берег, после чего, углубившись в лес, сделал несколько кругов и вернулся к реке по своим же следам. Ледяная вода, которая была чуть ниже колена, стремительно наполняла ботинки и мочила штаны, но это было последнее, о чем Василий мог сейчас думать. Он, стиснув от холода губы, спешно шел к мельнице по воде, чтобы не оставить следов. Именно там он планировал спрятаться и переждать.

Когда он поднялся на пригорок и почти полностью успел за ним скрыться, к реке выбежали солдаты. Они шли по следам и, увидев их продолжение за рекой, устремились туда, не глядя по сторонам. Им стоило лишь повернуть голову направо, чтобы увидеть на пригорке скрывающегося от погони ребенка, но они этого не сделали, и Василий успел добежать до руин мельницы до того, как солдаты начали громко ругаться, поняв, что ребенок обвел их вокруг пальца.

Мальчик вжался в полуразрушенную стену, которая была высотой по колено, зарывшись с головой в остатки камней, укрывшись в них, словно хорек в норке. Ему казалось, что голоса солдат с призывами найти его звучат в голове. Василий не знал, сколько он лежал, затаившись и стараясь не дышать. Голоса стихли одновременно с наступлением темноты. Солдаты ушли, оставив испуганного мальчика наедине со своими мыслями.

События, случившиеся сегодня, прокручивались в его голове постоянно повторяясь, навевая ужас и страх, а из глаз вновь потекли горячие слезы. Адреналин, который двигал мальчиком, начал уступать место эмоциям и холоду. Василий выбежал из дома в легких штанах, надетых поверх колготок, кофте и ватной жилетке. Ноги, намоченные в ледяной воде, перестали дергаться и колоть, теперь Василий их почти не чувствовал, руки и губы тряслись. Начало клонить в сон. Это чувство вызвало панику. Мальчик вспомнил рассказы отца о том, что если уснуть в снегу, то уже никогда не проснешься.

Идти было некуда, и Василий решил вернуться в деревню, чтобы укрыться в каком-нибудь доме, отогреться, а утром уйти в город к двоюродному брату. Других идей у мальчика не было, и он попытался встать, но сделать это оказалось весьма затруднительно. Он не чувствовал ног, словно вместо них были спички, которые шатались и не держали тело. Сделав несколько шагов, он падал, но вставал, продолжая путь, путь, который он пробежал за несколько минут, а теперь растянувшийся на вечность. Подсознание рисовало в ночном лесу страшные образы. Было так темно, что идти приходилось наощупь, перехватываясь за деревья для отдыха.

Вскоре в ночном лесу появились огни Богородского. В деревне стояла тишина, и мальчик понадеялся, что солдаты и Краснов ушли. Первым домом, до которого он добрался, был дом няни, Евдокии Павловны. Василий, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, из последних сил постучал в окно, опираясь на него руками. Тишину нарушили шаги внутри и свет лампы. К окну подошла Варя, она вгляделась в темноту, и, когда увидела Василия, ее глаза широко округлились.

– Зачем пришел? – прошептала она, выйдя из дома.

Ее лицо было недовольным, а глаза, с долей испуга, бегали по пустой улице. Василий удивился обращению на «ты» в свой адрес, но ничего не сказал на этот счет.

– Пусти погреться, – едва проговорил он, зубы отбивали дробь, а язык заплетался.

– Уходи, – сухо ответила девушка, бросив на мальчика взгляд.

– За что ты так со мной? – спросил Василий.

В его вопросе смешалась целая гамма чувств и эмоций. Здесь было и отчаяние, и грусть, и злоба, но главным вопросом для него было: за что? Ведь он никогда не делал ничего плохого ей, даже наоборот, испытывал весьма теплые чувства.

– Ты любимого погубил моего! Думал, после всего пущу?

– Я?! – Василий был крайне удивлен.

– А кто же?

– Как?

– Я просила тебя, отца привести.

– Я привел.

– Привел, да поздно! Уходи! А то пойду в твой дом и скажу Краснову, что ты тут!

Варя, не дожидаясь ответа, ушла, оставив мальчика в полном недоумении. Его любимая няня молча наблюдала за происходящим из дома, даже не выйдя, а Варя, добрая девушка, сейчас отвернулась от него. Он не просил ни помощи, ни сочувствия, ни даже еды. Он просил лишь дать возможность обогреться и уйти.

Мальчик вспомнил, что на лесопилке должна была стоять буржуйка, у которой он и решил отогреться. Осталось лишь найти в себе силы дойти туда. Ноги окончательно перестали слушаться, а руки тряслись. В конце улицы послышались голоса солдат, мальчик постарался побежать, но упал, почувствовав, как кто-то схватил его крепкой хваткой. Сил сопротивляться не осталось, а глаза закрылись сами собой.