Сынъ Российской империи

Друзья переглянулись и устремились вниз. Спуск оказался не очень крутым, однако держать равновесие было трудно: ноги скользили по сырой земле, и приходилось помогать себе руками.

Дом стоял на небольшой опушке рядом с развалинами старой мельницы. Он был невелик, но построен с умом. Бревна лежали ровно и аккуратно, щели были проконопачены мхом, а плоская крыша имела едва заметный уклон. Сверху на ней лежал обычный рекламный баннер, защищавший кровлю от дождя. Вокруг стоял невысокий забор, сплетённый из необработанных жердей. Вряд ли он мог кого-то серьёзно остановить, но для защиты огорода от диких зверей сгодился бы. Между домом и рекой виднелись грядки. Витя и Миша не разбирались в сельском хозяйстве, но смогли узнать картошку, лук, чеснок и укроп. Огород был маленьким, а урожай выглядел скромным. Судя по всему, его хватало лишь на одного человека. У входа в избу стояли несколько самодельных удочек.

Друзья обошли дом с другой стороны. Там, где лес подступал вплотную, стояли простой деревянный стол и табурет, рядом тлела зола в неглубокой костровой яме. Под низким навесом аккуратно лежали поленья, а на них – старый, ржавый, но явно рабочий топор. Чуть поодаль виднелись две небольшие кабинки: туалет и душ. Дверца душевой была распахнута, позволяя разглядеть устройство. Конструкция оказалась продуманной: под крышей стоял бак для воды, которая нагревалась за день на солнце. Пользоваться ею можно было либо через перфорированное дно бака, прикрытое заглушкой, либо через душевую лейку. На стене висела полочка с большим куском мыла, а на гвозде рядом болталось выцветшее полотенце. Снаружи к стене был прибит жестяной рукомойник. От душа до навеса с дровами тянулась верёвка с развешанной для просушки одеждой. На этом скромное хозяйство заканчивалось.

Несмотря на возраст, все постройки выглядели крепкими и ухоженными. Трава вокруг была аккуратно подкошена, и повсюду царил идеальный порядок. Не встретив ни души, Миша постучал в дверь избы. В ответ – лишь тишина. В стене под самой крышей зияло единственное небольшое окно. Витя вскарабкался на плечи к другу и попытался заглянуть внутрь, но в избе стоял непроглядный мрак.

– Есть кто-нибудь? – крикнул Витя, и его голос гулко разнёсся в тишине.

– Какой план? – спросил Миша.

– Будем ждать, – твёрдо ответил Витя, опускаясь на лавку за домом.

– Ладно. Ждём, – согласился Миша, усаживаясь рядом.

– А сколько? – не выдержал он уже через минуту.

– Пока не придёт.

– А с чего ты взял, что он вообще придёт?

– Место ухоженное. Здесь точно кто-то живёт. Тот, кто нам нужен.

Миша, понимая, что спорить бесполезно, лишь пожал плечами. Он разложил на столе печенье, поставил бутылку «Колокольчика» и закурил, задумчиво глядя на лес сквозь табачный дым. Отшельник выбрал невероятно живописное место. Глухомань была полная, и если его целью было скрыться от людей, то эта опушка, зажатая между лесом и рекой, оказалась идеальным убежищем. Завывание ветра в кронах сосен сливалось с шелестом осенней листвы и отдалённым щебетанием птиц. Эта природная симфония успокаивала душу и ласкала слух. Но наслаждался ею один лишь Миша. Виктор же сидел как на иголках, поминутно ёрзая и вздрагивая от каждого шороха.

Просидев так с час, Витя съел все свои припасы и заскучал. Немного помолчав, он поднялся и принялся расхаживать взад-вперёд, скрестив руки на груди. Повисшее в воздухе напряжение всё сильнее давило на него.

– Миш, может, ты поезжай? Я его тут одного дождусь.

– Ты серьёзно думаешь, что я тебя в этой глуши брошу?

– Тебя уже от нетерпения потряхивает, а я до победного буду сидеть.

– Да меня ничуть не потряхивает. Просто я не привык часами на месте торчать.

– Вы кто такие? Чего надо? – раздался за их спинами низкий, но очень чёткий и неторопливый голос.

Друзья переглянулись и почти синхронно повернулись к огороду. Там, облокотившись на забор, стоял старик. Его седые редкие волосы развевались на ветру, выбиваясь из-под поношенной выцветшей панамы. Длинные усы и густая борода, совсем белые, скрывали губы. На нём была светлая крестьянская рубаха навыпуск и тёмные армейские штаны с вытертыми коленями. Вещи были ему явно велики, и рукава рубахи, и штанины были завёрнуты в несколько раз. Контрастом всему выглядели новые фирменные кроссовки. За спиной у старика висела плетёная корзина, полная грибов. В одной руке он сжимал длинный посох из причудливо изогнутого сука, а в другой – револьвер, дуло которого было опущено вниз.

– Глухие, что ли? Кому сказал! Кто вы такие?

– Здравствуйте! Меня зовут Виктор, а это мой друг Михаил. Мы из Кургана. Ничего не тронули, только вас подождали.

– На кой ляд я вам сдался?

– Я пишу книгу об интересных людях. Хочу написать о вас.

– Благодарю за предложение, но вынужден отказаться, – сказал дед, хотя Вите на мгновение показалось, что в его глазах мелькнула искорка интереса. Парень верил в свою способность чувствовать людей.

– Ну что, поехали в Германию? – потирая руки, оживлённо спросил Миша, вызвав этим бурю в глазах у Вити. Впрочем, та так же быстро и утихла.

– Вы из Германии? А говорили – из Кургана, – старик с лёгким недоумением поднял бровь. Револьвер он тем временем убрал в карман штанов, видимо, поняв, что гости не опасны.

– Нет, я из Германии машины пригоняю, а мой друг-писатель, не в обиду будь сказано, весьма посредственный. У нас уговор: если с этой книгой ничего не выйдет, он завяжет со своими писаниями и начнёт наконец нормальные деньги зарабатывать.

Дед ничего не ответил. Молча подойдя к погребку в огороде, он откинул деревянную крышку и вытряхнул туда грибы из корзины. Затем, ковыляя и опираясь на посох, медленно двинулся к рукомойнику и принялся тщательно и неспешно мыть руки. Всё это время он выглядел глубоко задумчивым, уставившись в одну точку. Его глаза то сужались, то расширялись, а борода шевелилась в такт беззвучной речи – казалось, он вёл безмолвный спор с самим собой. Закончив, он вошёл в избу, притворив за собой дверь. Вскоре из трубы под крышей повалил густой дым.

Друзья сидели, не нарушая тишины. Оба боялись словом спугнуть незримую грань между решением хозяина вежливо их выпроводить и позволить остаться. Молчание прервал сам старик, который вскоре вышел на крыльцо и, окинув гостей оценивающим взглядом, коротко спросил:

– Чай будете?

– Будем! – ответили они хором, почти не задумываясь.

– Тогда тащите самовар на стол, мне он не по силам.

Витя направился в избу следом за хозяином. Внутри она оказалась просторнее, чем казалось снаружи. Посередине стояла массивная кирпичная печь, служившая одновременно и лежанкой, и перегородкой, отделявшей прихожую от жилой комнаты. Потолок был низким, Витя почти касался его макушкой. В углу из стены торчали здоровые гвозди, заменявшие вешалки для тёплой одежды, под ней аккуратно стояли валенки и резиновые галоши. Рядом с печкой располагался большой стол, на котором кухонная утварь была сложена в аккуратную пирамиду. Тут же стояла одинокая свечка в подсвечнике – единственный источник света. У дальней стены притулился грубый стеллаж, сколоченный из нестроганых досок. Рассмотреть, что лежало на полках, в полумраке не представлялось возможным. Дед кивком указал на самовар, из которого уже валил пар. Витя потянулся к нему, но старик легонько шлёпнул его по рукам своим посохом.

– Ай! – вскрикнул парень от неожиданности.

– Прихватки бери, – невозмутимо произнёс хозяин, показывая на два толстых лоскута ткани, лежавших рядом.

Неся раскалённый самовар к столу, Витя оценил их назначение. Руки чувствовали жар даже сквозь плотную ткань. Без них он бы неминуемо обжёгся. Вите ещё не доводилось пить чай из настоящего самовара. Хозяин вышел следом, неспешно подошёл к столу и уселся на табурет. Затем он выудил из бездонных карманов штанов три чайные пары, блюдце с вареньем, маленькую скатерть и узелок с пряниками. Велев гостям идти мыть руки, дед на правах хозяина застелил стол скатертью и расставил угощение. Возвращаясь, друзья краем глаза заметили, как старик, сидя на стуле, закатывает левую штанину, обнажая деревянный протез, доходивший до самого колена. Конец протеза был обтянут мягкой накладкой, а крепилась конструкция на ноге системой из самодельных кожаных ремней. Расстегнув застёжки, дед аккуратно прислонил протез вместе с кроссовком к ножке стола и поспешно опустил штанину. Судя по его движениям, он не желал привлекать к этому внимания, и друзья сделали вид, что ничего не заметили, усаживаясь за стол.

Перед ними красовались изящные фарфоровые блюдца с синей каёмкой, на которых стояли вверх дном такие же чашки. Витя разглядел в центре вензель «ИФЗ».

– Что такое ИФЗ? – спросил он.

– Императорский фарфоровый завод. Основан в 1744 году императрицей Елизаветой Петровной в Санкт-Петербурге, – невозмутимо ответил хозяин, разливая чай по чашкам.

Витя заметил, что у старика не хватает нескольких пальцев на правой руке, но та слушалась его поразительно ловко. Ребята последовали его примеру. Вскоре в изящных чашках заалел ароматный чай с тонким ягодным нотками. Рядом на блюдце лежали душистые мятные пряники. Дед пил чай вприкуску, заменяя ими сахар.

– Прошу простить за резкость. Гости у меня – редкость. Позвольте представиться: Куракин Василий Михайлович. А вы, если верно запомнил, Виктор и Михаил? – спросил он, взглядом безошибочно указав на каждого.

– Всё верно, – кивнул Витя. – Василий Михайлович, вы поможете мне написать книгу?

– Слово «помогу» – слишком громко. Я могу рассказать. Спрашивайте – о чём рассказывать?

– О вас. Сколько вам лет, откуда вы родом и как оказались здесь?

– Я родился в 1905 году в селе Богородское. Потом его советы в Красновку переименовали.

– Вы родились в Российской империи? – с нескрываемым удивлением спросил Витя, переглядываясь с другом.

– Да, я сын Российской империи.

– Расскажите мне свою жизнь.

– Целиком? – удивился Василий Михайлович.

– Всё, что сочтёте нужным.

– Постараюсь. Надеюсь, память не подведёт. Мне всё-таки почти девяносто лет. Но прежде чем начать, хочу сказать: я всегда любил свою Родину, какой бы путь ей ни был уготован судьбой.

Василий Михайлович устроился поудобнее. Миша приготовился слушать, разинув рот, он всё ещё не мог прийти в себя от осознания возраста старика. Витя же раскрыл блокнот и приготовил ручку.

Василий Михайлович долго сидел в тишине. Его взгляд, устремлённый вдаль, бегло скользил по лесным окрестностям, а губы были плотно сжаты. В этот момент он напоминал человека, пробывшего в долгом уединении и наконец готового обрести дар речи.

Глава 4. Детство

Мальчик родился в очень знаковый и тяжёлый день для своей страны – 9 января 1905 года. В те годы, в Санкт-Петербурге существовала официальная организация под названием «Собрание русских фабрично-заводских рабочих г. Санкт-Петербурга», которую возглавлял священник Георгий Гапон. На одном из ключевых заводов города, Путиловском, где производились такие важные виды продукции, как паровозы, вагоны, бронепоезда и артиллерийские орудия, произошло увольнение рабочих, требовавших в том числе повышения заработной платы. Георгий Гапон вместе с единомышленниками был крайне возмущён таким положением дел и призвал к немедленной мирной демонстрации. Увольнение этих бедолаг, конечно же, не было ключевой причиной, поводов, по мнению рабочих, было предостаточно, и это увольнение стало лишь последней каплей, переполнившей чашу. Целью демонстрантов было массовое шествие к стенам Зимнего дворца для подачи петиции лично в руки императору Российской империи Николаю II. Многие из демонстрантов верили, что император может быть не в курсе реального положения дел.

Утром 9 января больше сотни тысяч рабочих с семьями, иконами, царскими портретами и хоругвями вышли к Зимнему дворцу. Власти, видя в этом угрозу, ввели войска и перекрыли центр города. На подступах к дворцу – у Нарвских ворот, на Дворцовой площади, у Троицкого моста – войска открыли огонь по демонстрантам. В тот день было убито больше ста человек, и ещё несколько сотен были ранены.

Именно в этот кровавый день, в двух тысячах километров от столицы, у местного кулака Михаила Ивановича Куракина родился сын Вася. У Михаила Ивановича и его супруги Ольги Ивановны уже был сын Фёдор, которому на момент рождения Васи исполнилось семь лет. Вася рос в заботе и любви, которой окружили его родители. Как часто бывает, люди не помнят своё детство до определённого возраста, лишь короткие обрывки, которые, словно диафильм, прокручиваются в голове, составляя общую картину. На всех своих картинках и воспоминаниях лет до шести Вася помнил лишь хорошее. Отец учил его рыбачить, собирать грибы, брал с собой на охоту, несмотря на явное материнское недовольство из-за возраста. Но Михаил Иванович был твёрдо уверен, что будущее мужчины определяется навыками и умениями, заложенными ещё в детстве.

Они жили в небольшой деревне с красивым названием Богородское. Здесь же жили отец Михаила Ивановича, его дед и прадед. Население деревни колебалось в районе ста человек, и все они работали у местного барина, коим и был отец мальчика Васи. В собственности Михаила Ивановича были большая лесопилка, коровник и огромное сельское хозяйство, где выращивались фрукты и овощи как для собственного потребления, так и на продажу. На реке раньше стояла мельница, но она оказалась заброшена ещё когда отец Васи был таким же маленьким, как и его сын сейчас.

В городе, в его самом престижном центральном районе, у Куракиных был кирпичный двухэтажный дом, в котором они никогда не жили. Первый этаж был разделён на два помещения: в одном располагался трактир, в другом – магазин сельской продукции, а на фасаде красовалась табличка: «Куракинъ и сынъ». Эта табличка была неизменной уже около ста лет, она имела историческую семейную ценность для семьи, её реставрировали, подкрашивали, но никогда не меняли. На втором этаже дома жил и работал управляющий с женой – племянник Михаила Ивановича – Александр.

У отца Васи был старший брат, который жил в Санкт-Петербурге и был весьма успешным дельцом. Но вся его жизнь была занята работой, и времени на сына, в отличие от Михаила Ивановича, для которого дети и жена были смыслом жизни, у него не было. Жизнь в большом городе имеет совершенно другой ритм, и если хочешь поспеть за всем – нельзя отставать. Вследствие этого отношения с сыном у брата Куракина не сложились, и чтобы парень не пропал, он договорился устроить его в лавку к брату. Александр очень уважал Михаила Ивановича за его ценности, крепкую хватку и острый ум, а ещё ему нравилась его прямолинейность. По его мнению, в Петербурге элита скрывается за масками, за которыми невозможно разглядеть истинное лицо человека, в отличие от этих мест. Поэтому предложение Михаила Ивановича стать управляющим трактира и магазина было принято без долгих раздумий.

Вася с Федей и родителями ездили в город раз в месяц. Они до безумия любили эти поездки. Неспешное приключение в повозке с родителями в город, который для детей казался чем-то необычным и большим, а ещё они обязательно покупали там сладости. Вася очень любил сахарные петушки на палочке и пряники, а также они всегда приобретали игрушки. Главной же целью таких поездок, конечно, было подведение итогов работы лавки. Михаил Иванович подолгу сидел в кабинете с Александром, сверяя цифры, обсуждая стратегию. В конечном итоге он забирал выручку, оставляя зарплату управляющему и сотрудникам.

В те годы в городе уже был телефон, частично присутствовала электрификация, а в самой Российской империи начали появляться автомобили. Когда Вася был ещё совсем маленьким, примерно в 1910 году, родители, оставив Васю дома, вместе с Федором ездили в Санкт-Петербург к брату отца на юбилей. Там они впервые увидели автомобиль и покатались на нём. Брат Васи пришёл в восторг и долго пытался уговорить отца купить такое чудо техники, но Михаил Иванович лишь отмахнулся. Во-первых, он не был сторонником всего новомодного и привык жить по-старинке, как и его отец. А во-вторых, в их деревне проехать на автомобиле было просто невозможно, даже в городе дороги, в отличие от столицы, были грунтовыми и не приспособлены для чуда технологического прогресса, не говоря уже об отсутствии мастерских и запасных частей. Вася узнал про автомобили по рассказам брата.

Первые смутные воспоминания у Васи начинаются примерно с 1912 года, когда он начал проявлять интерес к происходящему вокруг, хотел узнать, кто они, чем занимаются, как выглядит их хозяйство. Круг общения ребёнка был ограничен теми людьми, с которыми он так или иначе пересекался чаще всего, а таких было немного.

Трофим Петрович был смотрителем за домом. Мужчине лет пятидесяти, он выглядел намного старше своего возраста. У него были густые чёрные волосы, густые брови, настолько, что казалось, будто глаза прячутся за ними. В его обязанности входили покос травы, вынос мусора, уход за лошадьми Михаила Ивановича, растопка печи и бани. Именно Трофим Петрович возил семью Куракиных в город. Он был неразговорчивым и жил в домике напротив. Мальчику Васе всегда было жалко Трофима Петровича, он видел, что большинство селян сторонилось его, не желая общаться, а за глаза называло «цепным псом». Что это значило, ребёнок не понимал. Васе казалось, что у него и смотрителя были хорошие отношения.

Одним утром Вася вышел на крыльцо и увидел, как Трофим Петрович, сидя на ступеньках, что-то мастерил. Мальчик подошёл ближе, пытаясь разглядеть.

– Доброе утро! – прозвучал звонкий детский голос, нарушивший утреннюю тишину и заставивший смотрителя вздрогнуть.

– Доброе утро! – ответил Трофим Петрович и торопливо схватил лежавшую рядом метлу, принявшись спешно подметать двор.

– Что вы такое делаете? – с неподдельным любопытством спросил Вася.

– Подметаю, – ответил смотритель.

– Да нет же, я про то, что у вас в кармане, – сказал мальчик, указывая на старый потрёпанный зипун.

– А! Вот, держи. – Трофим Петрович протянул мальчику маленькую деревянную уточку.

– Что это?

– Свистулька. Дунь в хвост.

Вася дунул, и уточка издала звук, оживая в детских руках. Мальчик заулыбался, а смотритель махнул рукой, разрешая оставить себе.

– Трофим Петрович, нужно траву покосить до обеда, – сказал Федя, который на мгновение выглянул из дома, после чего растворился в сенях, захлопнув дверь и не дожидаясь ответа.

Брату Васи к этому моменту было уже пятнадцать, и отец поручал ему всё больше задач, вводя в курс дела. Они часто уходили с утра пораньше, а возвращались вечером. Васю с собой они не брали, и он особо не вникал, что и как устроено. Но с взрослением в нём пробуждался интерес к происходящему вокруг.

– Почему он вам указывает? – удивлённо спросил мальчик у смотрителя.

– Так ведь он барина сын, как и вы, а я вам служу. Вот и приказывает.

– То есть я тоже могу вам приказывать? – задумчиво спросил Вася.

– Можете, но указы барина, вашего батюшки, для меня главнее.

– Научите меня делать такие свистульки.

– Ваш брат велел траву косить, – развёл руками Трофим Петрович.

– Но ведь не отец. Значит, я могу отменить его указ?

– Наверное, да. Не знаю, – задумчиво ответил смотритель.

Трофим Петрович отложил косу и сел на ступеньки крыльца рядом с Васей. Он достал ещё одну заготовку и небольшой ножик, принявшись аккуратно строгать дерево и комментируя свои действия под любопытным взглядом мальчика.

– Это ещё что за дела?! Почему трава не покошена? – возмущённо сказал Федя, который переоделся и вышел на крыльцо.

– Ваш брат велел научить свистульку делать, – попытался оправдаться смотритель.

– Ты что, окаянный! Совсем ополоумел?! Ты указы Михаила Ивановича под сомнение ставить будешь?!

– Господь с вами, я не знал!

– Бегом, пока отец не вышел! – прикрикнул Федя.

Трофим Петрович спешно схватил косу и устремился выполнять указание, оставив Васю в противоречивых чувствах. Мальчик впервые столкнулся с такой ситуацией и не понимал, как ему реагировать и поступать. Внутри появилось неприятное колющее чувство, доселе ему незнакомое.

В доме Куракиных работала пожилая женщина, Евдокия Павловна. Маленькому Васе всегда казалось, что ей лет сто, не меньше. Она была невысокого роста и носила объемное черное платье с белым чепчиком, из-за чего казалась больше вширь, чем ввысь. Васе было тяжело выучить ее имя, а потому он называл ее баба Дуня.

Баба Дуня следила за порядком в доме, отвечала за стирку и готовку. Со своими обязанностями она справлялась на ура. Ей было дозволено привлекать в случае необходимости того, кого она считала нужным. Когда Вася был маленьким, баба Дуня часто сидела с ним и гуляла, а потому отношения между нянчившей мальчика с первых дней и пожилой женщиной были особенными и теплыми.

Вася часто удивлялся, как она может, словно по щелчку, меняться. Это заключалось в ее отношении к остальным селянам. Баба Дуня была крайне улыбчива, а ее голос звучал бархатно-мягко, когда она говорила с четой Куракиных. Но стоило ей начать давать указания своим помощницам, тон понижался, в речи зачастую проскакивал мат, а взгляд становился как у демона из преисподней. Она могла стукнуть полотенцем по голове особо нерасторопных или медлительных. В такие моменты маленький Вася пугался ее и сторонился. Как ни старалась баба Дуня скрыть это, мальчик все же был свидетелем нескольких таких разносов. Как-то раз, бесшумно зайдя со двора, он услышал знакомый крик с кухни.

– Дура криворукая! Я тебе, окаянная, что сказала? – голос бабы Дуни был наполнен яростью. Раздался щелчок, и женский крик наполнил стены пустого дома.

– Это зачем так? – поинтересовался маленький Вася, застав, как его няня бьет скалкой юную девушку, пытавшуюся безуспешно закрываться руками.

– Василий Михайлович? Вы разве не с отцом и братом на лесопилке? – удивленно спросила баба Дуня, медленно опуская руку со скалкой.

– Нет. Зачем вы ее бьете? – удивленно спросил мальчик.

– Криворукая она. Белье чистое на пол уронила.

– За белье?! Я бы попросил вас больше так не делать, – решительно сказал Вася. Девушка, сидевшая на полу, сориентировалась очень быстро, сложив белье в таз.

– Спасибо! – прошептала она, пробегая мимо мальчика на улицу.

Евдокия Павловна была крайне недовольна вмешательством в свои педагогические методы, но перечить сыну барина она не имела права. Все, что ей оставалось – стиснуть зубы и вежливо кивнуть.

Работа в доме считалась на порядок легче и престижнее, чем в поле, коровнике или на лесопилке. Евдокия Павловна часто привлекала для обучения и помощи свою внучку Варвару. Варя – девушка шестнадцати лет, стройная, красивая, с большими глазами и пухлыми губами, которые переливались на солнце, словно персики. Во всяком случае, именно такой она осталась в памяти Василия Михайловича. Ее улыбка сводила мальчика с ума, и каждый раз, когда их взгляды пересекались, она смущенно отводила глаза в сторону.

Евдокия Павловна неспроста все чаще и чаще брала внучку в помощь. Своим старым и очень хитрым взглядом она видела, как на Варю смотрит сын барина. Будучи женщиной неглупой, баба Дуня прекрасно понимала, что Куракин никогда и ни за что не допустит столь неравного брака для сына, но небольшой лучик надежды породниться у нее все же был. Тот факт, что ее Варя была давно влюблена в конюха, а на мальчика, который моложе ее в два раза, она даже внимания не обращала, лишь злил Евдокию Павловну. Каждый день на Варе были все новые синяки. Несмотря на то что они появлялись на руках и ногах, в тех местах, где сразу и не разберешь, они все же нет-нет, да и попадали на всеобщее обозрение. Оправдания каждый раз были разными: то Варя упала с кровати, то споткнулась. Казалось, что у бабы Дуни есть целый список причин для появления побоев и ссадин. На самом деле это были следы воспитательных бесед, которые проходили в их доме каждый вечер перед сном. Евдокия Павловна пыталась силой вбить неразумной, по ее мнению девке, понятие выгодной партии, которой с бедняком-конюхом, никогда не будет.

Одним словом, маленький Вася испытывал к бабе Дуне очень противоречивые чувства. С одной стороны, лично к нему она была добра, но ее отношение к окружающим, не входящим в семью Куракиных, пугало мальчика.

Еще одним человеком, с которым мальчик Вася проводил время, был старший по лесопилке – Матвей.

Матвей – крепкий мужчина средних лет, твердый, уверенный в себе, способный ответить за любое слово и любой поступок. Мужики, работавшие у него, побаивались его, понимая, что невыполнение плана повлечет не только штрафы, но и физические наказания, которые не были регламентированы Куракиным и являлись личной инициативой Матвея.