Между волком и собакой

Замятин обвёл всех взглядом. Глаза у него были не просто испуганные, а какие-то затравленные.

– Я боюсь его!

Буквально все вздрогнули от этих неожиданных слов. А ещё от самого голоса: почти шёпота, в котором прорывались истерические всхлипы. На несколько мгновений все растерялись, а Замятин, переводя расширенные зрачки с одного человека на другого, быстро-быстро добавил:

– Этот Лапидаров! Он страшный! Я узнал его, и он меня тоже узнал! Но он меня не тронет, нет! Я закроюсь в комнате, и он не войдёт!

Всё это Замятин произнёс по-русски, и вдруг стремглав бросился прочь, мгновенно скрывшись в сумерках сада.

– Что он сказал? – удивлённо спросил фон Кассель.

– Он боится Лапидарова, – перевёл Петрусенко. – Похоже, они были знакомы раньше, до Баден-Бадена… Или просто встречались.

– Викентий, он ведь по-настоящему напуган! – воскликнула Люся встревоженно. – Может быть, ему и правда угрожает опасность?

Сергей Ермошин успокаивающе погладил по руке Эльзу.

– Мне этот Лапидаров не нравится, – сказал он со смешком. – Но что-то не верится в его кровожадность. Ведь этот парень – Виктóр – немного не в себе?

– Верно, – кивнул Петрусенко, – он страдает приступами слабоумия, депрессии и необоснованного страха… Возможно, этим всё объясняется. Но кто знает… Он на днях мне тоже говорил что-то подобное: «Я его узнал…»

– Пойду найду его! – Эрих направился в сад, Труди за ним. – Не беспокойтесь, мы всё узнаем!

Они ушли, а Викентий Павлович, чтобы разрядить обстановку, попросил фон Касселя:

– Вы не досказали свою историю… Так как же окончилось ваше кочевье?

– Три года назад английское правительство согласилось дать автономию нашей республике, теперь она называется Колония Оранжевой реки. Мы, повстанцы, получили милостивую амнистию. – Бур горько усмехнулся. – Можно было вернуться в Грааф-Лейк, и я это сделал, хотя сердце не принимало новую власть… Но, честно говоря, я устал кочевать – всё-таки я не дикарь, а цивилизованный человек. И очень хочу, чтоб дети мои тоже выросли не дикарями. Хорошо в юности жить и расти на природе, закалять тело и характер. Но я всегда мечтал, чтобы Гендрик и Гертруда получили образование. Всему, что знал, постоянно учил их сам, у нас с собой были книги, учебники…

Когда семья фон Касселя вернулась в Грааф-Лейк, он узнал, что попал у англичан в чёрный список и что его имение и ферма конфискованы. Но очень скоро фон Кассель выкупил их у новых хозяев. Дело в том, что в последний год кочевой жизни он нашёл настоящий клад! Однажды он и Гендрик ушли на два дня на большую охоту и оказались в тернистых зарослях у небольшого озера, в совершенно диком месте. Перед ними открылось невиданное и грандиозное зрелище – груды гигантских костей: огромных рёбер, черепов и… Отец и сын одновременно испустили радостный вопль: среди костей они видели множество слоновьих бивней – больших и поменьше, загнутых и прямых, белых и желтоватых, отполированных солнцем, ветром, временем… Да, это было кладбище слонов – почти эфемерная мечта всех охотников за слоновой костью. Герхард фон Кассель перекрестился, обнял сына и сказал:

– Гендрик, дорогой! Это нам награда за терпение и труды!

К этому времени он уже знал, что вернётся в город. Несколько раз он и Гендрик приезжали на слоновье кладбище и привозили в фургон бивни. Потому и в город они вернулись уже с этим драгоценным грузом. В тот год на слоновую кость был особый спрос, и фон Кассель сразу возместил себе многие потери. Он снарядил экспедицию и ещё трижды ездил к далёкому маленькому озеру, на кладбище слонов…

– Это же настоящее приключение, как в книгах! – воскликнула Эльза. Молодой лётчик улыбнулся и сжал руку девушки, словно хотел сказать: «У нас с тобой будет много приключений…» Он-то знал, что жизнь очень часто и в самом деле настоящее приключение. Словно подслушав его мысли, бур сказал:

– Наверное, кому-то так и покажется. А для нас это просто жизнь. Мы вновь стали заниматься скотоводством, Труди пошла в колледж. А Гендрик отказался. Ему было уже девятнадцать лет, и он заявил мне: «Я, отец, учёным всё равно не стану. Год послужу корнетом в конном стрелковом полку и буду заниматься фермой. Это моё дело, я его люблю!» И знаете, я согласился: парень и в самом деле знает, чего хочет. А я… год назад похоронил жену и затосковал. Так захотелось снова увидеть родину, Германию! Сам-то я родом из Саксонских земель, но там у меня ничего нет. Да и климат мне там не подходит, отвык, знаете, от настоящих холодов. Вот приехали мы с Труди сюда, в Баден-Баден. Здесь нам очень нравится, я присматриваю в округе хорошую ферму. Куплю, стану здесь жить. А дочка через месяц поедет в Нюрнберг, учиться в университет.

Из сгустившейся темноты сада появились Эрих и юная африканка.

– Я его не нашёл, – сказал парень, обращаясь сразу ко всем. – Во всяком случае, здесь, на вилле, его нет.

– Он так стремительно умчался… – Викентий Павлович покачал головой. – Куда бы это?

– Да куда угодно, – ответил беспечно Эрих. – У Виктόра настроение меняется, как у ребёнка. Он сейчас может веселиться в курзале, танцевать!

– Вот как?.. А Лапидарова вы, случайно, не видели?

Эрих непроизвольно нахмурился при упоминании Лапидарова, отрицательно покачал головой:

– Нет. Он, наверное, тоже ушёл в город. А насчёт Виктόра… У него могут быть самые разные фантазии, я уже привык.

– А что, – поинтересовался Ермошин, – этот Замятин… он и раньше кого-то боялся?

– Хороший вопрос! – воскликнул Петрусенко. Он сам собирался его задать.

Эрих на минуту задумался, потом покачал головой:

– Нет, такого не помню… Да глупости это, его больное воображение!

– Что ж, может быть, и так, – согласился Петрусенко. А сам подумал, что у этого воображения есть своя последовательность. Вот Замятин испуганно смотрит на Лапидарова в столовой. А вот, на площадке перед рестораном, ссорится с ним. Теперь же вслух кричит о своём страхе… Лапидаров – тёмная лошадка и явно криминальная…

Фон Кассель сделал ход, и Викентий Павлович тут же отбросил ненужные мысли, задумался над ответным ходом. Ермошин и Эльза несколько минут назад пожелали всем приятного вечера и ушли. Незаметно растворились в сумраке и Эрих с Труди. Катюша крепко спала в комнате, Люся легонько раскачивалась в плетёном кресле, смотрела на играющих мужчин и тихо переговаривалась с ними. Вечер был необыкновенно тёплым, почти незаметный ветерок нёс с близких гор хвойный аромат, окутывал им троих людей, сидевших на веранде в уютном свете красивого газового фонаря. И Викентий Павлович расслабленно, умиротворённо подумал:

«Как хорошо, что мы сюда приехали! Маленькие неожиданности не нарушают покой, скорее разнообразят его. Давно мы так чудесно не отдыхали…»

Да, это был последний мирно-интересный день отпуска Петрусенко. Потому что утром выяснилось: пропали сразу два постояльца пансионата. Пропали таинственно и страшно.

Глава 8

Завтрак, обед и ужин подавались в пансионате в определённые часы. Но время самой трапезы растягивалось – никто не требовал от постояльцев приходить минута в минуту. Потому утром столовая, как обычно, заполнялась постепенно. Викентий Павлович, Людмила и Катя уже съели омлет с ветчиной и салатом, намазывали булочки мармеладом и ждали какао, когда кто-то удивлённо бросил реплику:

– Что-то господин Лапидаров сегодня запаздывает!

Это и в самом деле на Лапидарова было не похоже. Замятина тоже не было за столом, но он и раньше часто пропускал именно общие завтраки – любил рано утром ходить гулять в долину, а потом на какой-нибудь ферме пил парное молоко со свежим хлебом. А вот Лапидаров являлся к столу всегда и чаще всего первым. Тут же Петрусенко подумал: а был ли Лапидаров в бассейне? За последние дни он привык к угрюмому молчанию соседа и сам перестал замечать его присутствие. Но сегодня… да, если припомнить, то, кажется, плеска воды слышно не было.

Несмотря на вчерашнее вечернее происшествие, Викентий Павлович всё же не обеспокоился. Так чудесно и умиротворённо проходил его отпуск, что странно было даже думать о чём-то плохом. В конце концов, Лапидаров такой же человек, как и все: захотел – и отступил от собственных правил.

Однако хозяйка, Анастасия Алексеевна, волновалась всё больше и больше. И наконец попросила мужа:

– Людвиг, пойди постучи к нему… Может быть, он приболел?

Эрих коротко недобро засмеялся:

– Да если у него какой-нибудь прыщ вскочил бы, он тут всех на ноги бы поднял!

Но Людвиг Августович уже поднялся, кивнул:

– Да, надо проведать… Что-то тут не так…

Катюша первая закончила завтрак и бегала по веранде, время от времени окликая оттуда мать с отцом. Они с улыбкой переглядывались и в самом деле поторапливались: девочке был обещан поход в театр марионеток – тот уже два дня гастролировал в городе. Когда они допивали какао, вернулся растерянный Людвиг Августович.

– Вот странности какие, – сказал он, разводя руками. – Мирон Яковлевич, похоже, уехал…

– Уехал? – переспросил фон Кассель. – Что вы имеете в виду: совсем?

– Похоже. – Господин Лютц опустился на стул, вид у него был странный: не огорчённый, но какой-то испуганно недоверчивый. Он посмотрел на жену и покачал головой: – Но я не понимаю: почему?

– Да бог с ним! – засмеялся Сергей Ермошин. – Его ведь здесь никто не любил, правда? Какой-то скользкий и одновременно липкий тип. Уехал и уехал!

– Постойте! – Викентий Павлович видел, как посмотрели друг на друга хозяин и хозяйка: это был взгляд не облегчения, а растерянности и тревоги. – Что значит «уехал»? Почему вы так решили?

– Его комната пуста, – развёл руками Лютц. – Он собрал все свои вещи, чемодан… только газеты остались!

Викентий Павлович на минуту задумался, потом спросил:

– Вы вечером с ним разговаривали? Он что, ни о чём подобном не говорил? Не прощался?

– О, вовсе нет! Даже наоборот, строил разные планы…

Лютц вновь посмотрел на жену, словно спрашивал совета. Но Анастасия Алексеевна сама казалась растерянной.

– Вот что! – Викентий Павлович решительно поднялся, промокая салфеткой губы. – Давайте-ка заглянем в комнату Замятина.

– Вы думаете?.. – Фон Кассель понимающе кивнул.

Ермошин тоже прищёлкнул пальцами:

– А верно ведь, Викентий Павлович! Тут может быть связь со вчерашней выходкой Виктόра!

Вслед за Петрусенко все потянулись к выходу из столовой. У двери он приостановился и задержал Эльзу. Сказал тихо:

– Вы, Лиза, останьтесь… Пойдите на веранду, к Катюше.

Тон у него был сдержанный и серьёзный.

– Нет, нет! – Эльза крепче схватила за руку Сергея. – Я – со всеми! Я не боюсь!

– А вы, господин Петрусенко, предполагаете нечто плохое? – удивлённо спросил меланхоличный норвежец Эверланн. – Что ж, это интересно… Но ты, Инга, не ходи.

– Я не пойду, – тут же согласилась его жена. – Я останусь с девочкой.

И она вышла на веранду. Викентий Павлович пожал плечами, отвечая на обращённые к нему вопросительные взгляды:

– Да, я предполагаю, к сожалению, не очень хорошие вещи. Но я могу и ошибаться.

Все свернули в левое крыло здания и сначала остановились перед распахнутой дверью комнаты Лапидарова. Теперь ни у кого не осталось сомнений: Лапидаров съехал совсем, и, похоже, в спешке. Дверцы платяного шкафа были распахнуты, сиротливо висели пустые плечики для костюмов и пиджаков. В маленькой уборной полочка над рукомойником тоже пустовала – ни бритвенного прибора, ни мыла, ни зубного порошка. Не висел здесь банный халат, в котором Лапидаров ходил в термальный бассейн, но и большое махровое полотенце тоже исчезло. Оно было хозяйское – у Петрусенко в коттедже имелось такое же. Лапидаров, похоже, прихватил его. На полу комнаты лежали сброшенные в спешке со стола газеты, постель смята и не застелена…

– Ну что ж. – Викентий Павлович обвёл взглядом своих столпившихся у двери соседей. – Здесь всё ясно… сравнительно. Пойдёмте к Замятину.

Совершенно непроизвольно все подчинялись его словам, хотя, кроме Ермошина, никто пока не знал, что Петрусенко и в самом деле умеет правильно действовать в необычных ситуациях. Он постучал в двери комнаты, которую занимал Виктόр Замятин, потом ещё раз – громко. Оглянулся к хозяйке:

– Запасные ключи у вас есть?

Она судорожно кивнула: тревога и нетерпение уже охватили всех. Когда ключ дважды повернулся в замке, Викентий Павлович не мешкая распахнул двери… Каждый вскрикнул или охнул по-своему, но это были одинаково испуганные возгласы. А Петрусенко молчал, разглядывая залитый кровью коврик на полу, валяющуюся тяжёлую бронзовую статуэтку средневекового рыцаря, опрокинутые стулья, обнажённый – без простыни и одеяла – матрас кровати… Догадка, пришедшая ему в голову десять минут назад, подтвердилась. Он нашёл взглядом Эриха и кивнул ему:

– Быстро беги в полицейское управление города… Скажи: по всем признакам – произошло убийство.

Он с самого начала не пустил никого в комнату дальше порога, теперь же попросил всех выйти и закрыл двери.

– Вернёмся в столовую, – сказал спокойно. – Приедет полицай-комиссар, наверняка захочет всех нас допросить. Что ж, нам есть что рассказать. – Посмотрел на фон Касселя и Ермошина. – Который был час, когда Замятин пришёл к нам на веранду?

– Около девяти вечера, – сразу ответил Ермошин. – Точно не скажу, но где-то близко.

– И никто после этого Виктóра не видал?

– Почему же… Я видел, поздно, уже готовился спать.

Эверланн обвёл взглядом обращённые к нему лица. Кивнул уверенно:

– Да, да, было уже одиннадцать… Я выходил на веранду покурить перед сном сигару, шёл как раз по коридору и встретил господина Замятина. Теперь я хорошо помню – он был испуганный…

– А тогда вам так не показалось? – быстро спросил Петрусенко.

– Показалось, но только я не обратил внимания. Или – как бы это сказать? – не придал значения.

– И что же? Как это выражалось?

– Господин Замятин почти бежал по коридору. Увидел меня, вздрогнул, поднял руку… вот так! А потом узнал меня, улыбнулся даже и сказал: «Я закроюсь крепко, и никто ко мне не войдёт!»… Что-то в этом роде… Я ничего плохого не подумал, потому что он ведь был странным человеком.

– Что ж, – Петрусенко достал свою трубку, стал раскуривать её. – Во всяком случае, этот штрих дополняет общую картину… Ну а Лапидарова никто, случайно, не видел в такое же время?

Все стали переглядываться, пожимать плечами – никто не видел. Людвиг Августович сказал нерешительно:

– Мы с ним в нашей гостиной разговаривали, сразу после ужина.

– И долго беседовали? – спросил Петрусенко.

– Минут тридцать – сорок. Потом Мирон Яковлевич ушёл, мне показалось – к себе… Больше я его не видел.

Викентий Павлович отдал ключ от двери бледной Анастасии Алексеевне.

– Теперь откроете только полиции, – сказал ей. – Эрих и Труди, наверное, уже доложили. Предлагаю вернуться в столовую и подождать там…

Хуберт Эккель, комиссар Баденской криминальной полиции, оказался энергичным человеком средних лет, невысоким, худощавым, с цепким взглядом внимательных глаз. С ним прибыли вице-вахмистр и двое полицейских. Они вошли в столовую, и комиссар сразу же спросил:

– Где убитый?

Все сразу посмотрели на Петрусенко, ожидая, что ответит именно он. Викентий Павлович мысленно усмехнулся: люди интуитивно чувствуют специалиста!

– Видите ли, господин комиссар… – Он поднялся и подошёл к Эккелю. – Есть очень красноречивые признаки преступления. Есть двое исчезнувших, предположительно – жертва и преступник. А вот мёртвого тела нет…

– Вот как? – Комиссар внимательно смотрел на Петрусенко, потом удивлённо моргнул. – Хорошо, я сам посмотрю.

Он ушёл смотреть комнату Замятина в сопровождении хозяйки. А потом, расположившись в кабинете Лютца, стал по очереди вызывать на допрос всех – хозяев, постояльцев, служанку и кухарку. В это время полицейские и вице-вахмистр осматривали территорию пансионата.

Когда подошла очередь Викентия Павловича и он вошёл в кабинет, Эккель поднялся ему навстречу и сразу спросил:

– Мы с вами коллеги? Или я ошибаюсь?

Викентий Павлович засмеялся:

– Я понял, что вы догадались! Свою профессию я здесь не афишировал просто для того, чтоб спокойно отдохнуть. Но, видно, такая моя планида – преступления ходят по пятам… Рассчитывайте на мою помощь.

Он пересказал комиссару все свои наблюдения: Лапидаров явно нечистоплотный тип, возможно с криминальным прошлым, Замятин его боялся, а вчера вечером был особенно возбуждён и напуган… Однако Петрусенко не стал говорить о взаимоотношениях Лапидарова и Людвига Августовича, о своей догадке: Лапидаров шантажирует семью Лютц. Это был очень деликатный и личный момент: кто знает, какая семейная тайна гнетёт этих славных людей, которых он полюбил! Если они захотят – расскажут комиссару сами.

Под конец, пожимая Викентию Павловичу руку, Эккель совершенно серьёзно сказал:

– Я уже чувствую, что это будет трудное дело. Как всегда, когда замешаны русские! Вы не обижайтесь, но это правда так – у меня большой опыт. В наш город каждое лето приезжает много ваших соотечественников, в основном люди состоятельные, аристократы. Но и разного отребья слетается, как мухи на мёд, – чуют, что пахнет деньгами, можно поживиться! Если какая-нибудь история случается с французом, или итальянцем, или даже поляком – обычно там всё просто. Ну уж если с русскими – то или запутанно невероятно, или невероятно нелепо! Что хуже – и сам не знаю.

Викентий Павлович постарался сдержать улыбку: методичному, организованному и прямолинейному немцу трудно понять страсти русской души…

Весь дом и территорию пансионата полицейские тщательно осмотрели, но не нашли ни мёртвого тела, ни следов крови. Комиссар после полудня ушёл, но в доме оставил вице-вахмистра Хофбауера – на случай появления Лапидарова. Надеяться на это было сомнительно, но всё же… У комиссара осталось несколько пока что неразгаданных загадок. Они же тревожили и Петрусенко. Зачем было уносить и прятать мёртвое тело, если убийца всё равно скрылся? Возможно, Лапидаров предполагал вернуться, скрыть следы убийства в комнате Замятина и продолжать жить в пансионате как ни в чём не бывало! А про Замятина распустить слух, что тот спешно уехал – ненормальный человек, что с него возьмёшь!.. Что ж, может быть, и так. Что же тогда помешало Лапидарову вернуться? А может быть, по-другому: вдруг мёртвое тело каким-то образом может выдать убийцу, изобличить его? Значит, если будет найдено тело – станет ясно, где и как искать убийцу… Есть ещё одна загадка: куда исчез слуга Замятина – Савелий? Он тоже убит? Не слишком ли много даже для здоровяка Лапидарова? Тогда, может, он так сильно испугался, что убежал и прячется? А вдруг Савелий – соучастник преступления, действовал заодно с убийцей? И самое главное: где же всё-таки тело?

Нельзя сказать, чтобы Петрусенко не приходила в голову мысль: а вдруг Замятин не убит, а только ранен, насильно уведён, а значит – жив? Но многое, очень многое почти убеждало Викентия Павловича в обратном: в этом деле есть жертва и есть убийца!

Можно было ожидать, что обед пройдёт в тягостном молчании напуганных людей. Однако всё оказалось не так. Обитатели «Целебных вод» были возбуждены, рассказывали друг другу о том, как их допрашивали, какие вопросы задавали. Каждый имел свою версию происшедшего, высказывал её, остальные начинали дружно обсуждать – соглашаться или отвергать. Обед затянулся: казалось, людям не хочется расходиться. И только один Петрусенко по-настоящему понимал причину: не только общий интерес и чувство сопричастности к трагедии – ещё и неосознанная тревога… Но потом всё же столовая опустела. Норвежцы ушли на концерт в курзал, Эрих и Труди – на вокзал, прокатиться в Карлсруэ, фон Кассель – на прогулку в сосновый бор. Люся таки повела дочку в театр марионеток.

– Позволь, дорогая, я останусь здесь? – попросил её Викентий. – Надо подумать…

– Но только потом непременно всё мне расскажешь! – погрозила пальцем жена.

Викентий улыбался, глядя им вослед. Он всегда всё рассказывал Людмиле, часто ещё до того, как дело бывало раскрыто. Она не раз задавала ему такие вопросы по ходу следствия, которые давали новый толчок его мыслям. А часто, обсуждая с женой нюансы дела, он неожиданно находил нужное решение…

Люся и Катюша ушли, он же сел на своей веранде в кресло-качалку, раскурил трубку, задумался…

– Викентий Павлович, простите, ради бога!

У перил веранды стояли Сергей Ермошин и Эльза. Девушка смотрела на него несколько виновато, но с выражением полного доверия и надежды.

– Викентий Павлович, дело вот в чём…

Но Эльза не дала Сергею закончить, мягким жестом остановила его и сказала сама:

– В Карлсруэ, на лётном поле, когда вы просили пропустить нас к самолёту, к Сергею… я слышала, вы сказали офицеру, что работаете в российской полиции. Но можно сказать, что не слыхала – не о том думала тогда, а потом вообще забыла. И вдруг сегодня вспомнила, когда все эти ужасные вещи случились и нас комиссар допрашивал. Я спросила Сергея, и он мне подтвердил: да, вы раскрываете опасные преступления, убийства…

Ермошин улыбнулся:

– Не ругайте меня, Викентий Павлович, что я раскрыл ваше инкогнито! Лиза сама вспомнила, не мог же я ей соврать! А коль такое случилось, я подумал: немецкому комиссару вы ведь представились?

– Конечно, – Петрусенко кивнул. – И я догадываюсь, Лизонька, о чём вы хотите меня просить… Ваша семья оказалась в трудном положении. Чем скорее прояснятся эти загадочные обстоятельства исчезновения, а возможно, и убийства, тем лучше для вас, для пансионата. Вы симпатичны мне, я хотел бы помочь… Да и самому, знаете ли, интересно! Так что считайте: Alea jacta est – жребий брошен!

Эльза быстро взбежала на веранду, порывисто обняла Петрусенко:

– Спасибо вам! Вы такой милый!

– Вот как сильно вы верите в меня? – удивлённо поднял он брови, придержав девушку за плечи.

Она быстро оглянулась на Ермошина:

– Мне Серёжа сказал, что вы очень хороший следователь!

– Тогда не будем терять времени. – Петрусенко на миг задумался. – Вот что, Лиза: родителям вы обо мне, как я понимаю, не говорили?

– Нет, нет! Без вашего позволения…

– Я разрешаю. Пойдите расскажите им, а потом попросите отца прийти сюда, на мою веранду. Нам с ним найдётся о чём поговорить…

Петрусенко ещё не успел до конца обдумать свой круг вопросов, как на аллее появилась высокая, немного сутуловатая фигура Людвига Августовича. На его открытом лице сразу читались все чувства: удивление оттого, что его постоялец-аптекарь вдруг оказался сыщиком; переживание за всё происходящее; озабоченность положением семьи; надежда на помощь…

– Присаживайтесь, дорогой господин Лютц, – сказал ему Петрусенко доброжелательно. – И не беспокойтесь: наш разговор не будет похож на недавний допрос комиссара Эккеля. Мы с вами поговорим совсем о другом. Я надеюсь, вы мне по собственной воле и совершенно откровенно расскажете: чем вас шантажировал ваш лжедруг Лапидаров?

Лютц покраснел, втянул голову в плечи, снял очки и стал их протирать. Потом поднял беспомощно-близорукие глаза на Петрусенко, но сказать ничего не успел. Викентий Павлович остановил его:

– Людвиг Августович, милый, не надо отрицать очевидного! Я давно догадался, мне было жаль вас, но я не вмешивался – это было сугубо ваше дело. Но сейчас всё изменилось. И если вы хотите, чтобы я вам помог, сумел докопаться до истины и найти преступника, – не запирайтесь. Если это будет возможно – я вашу тайну сохраню. Но мне нужно знать то, что знал Лапидаров!

– Да, он знал нашу семейную тайну, вы правы… Но поверьте, если бы всё осталось в прошлом, без последствий – я бы не стал скрывать. Хотя всё очень тяжело и постыдно! Но ведь от этого зависит судьба мальчика!

– Эриха? – удивился Петрусенко.

– Да. – Лютц вздохнул, склонил печально голову набок. – Я вам, конечно, всё расскажу… Эрих – сын моей младшей сестры. Её звали Эльза Лютц… Она уже мертва.

Глава 9

Людвиг и Эльза родились и выросли в городе Вильно. Немцы здесь жили исстари, рядом с поляками, курляндцами, русскими, литовцами… Лютцы были потомственными пекарями, и родители брата и сестры имели хорошо налаженное дело: пекарню и при ней булочную. Детям дали хорошее образование, и Людвиг, окончив гимназию, мог бы учиться дальше в университете. Но он этого не захотел, стал заниматься семейной профессией, во многом подменяя отца. С русской девушкой Настей он познакомился на вечеринке в одном очень пристойном молодёжном клубе, скоро они поженились. Настя и Эльза сразу подружились, хотя были совершенно непохожи по характерам. Но очень скоро они уже были близки, как сёстры. Потому, когда родилась их дочка, Настя сама захотела назвать девочку Эльзой. Её юная золовка была довольна, но со смехом предупреждала:

– Я-то своё имя люблю, но смотри – оно для нашей семьи роковое!