Между волком и собакой

Рядом кто-то сказал по-немецки:

– Как же русский сядет? Он ведь убьёт этого парня и сам разобьётся!

Другой, господин в котелке, ответил, спокойно пожав плечами:

– Сам он может прыгнуть с парашютом.

Эльза резко обернулась к говорившим:

– Нет, он этого не сделает! Он не бросит человека погибать!

– Тогда погибнут оба, – пожал плечами незнакомец. – Глупо…

Девушка была бледна, но на скулах полыхали лихорадочные пятна. Она лишь на мгновение отвела глаза от неба, но теперь вновь смотрела туда, сцепив зубы, стараясь не думать о только что услышанных жестоких словах. Вдруг Петрусенко решительно протянул Катюшу Люсе:

– Возьми. Стойте на месте.

И быстро пошёл, лавируя между людьми, в ту сторону, где был проход на поле. Ни секунды не раздумывая, Эльза пошла за ним, хотя толком и не поняла, что же собирается делать Викентий Павлович. Они шли, но смотрели вверх, в небо. А там между тем происходило что-то невероятное. Лётчик лихорадочно привязывал какими-то ремнями руль к креслу. Время от времени он наклонялся и кричал что-то человеку, висевшему на колесе. Наверное, просил его держаться покрепче, обещал помощь. Но что же он мог сделать?

Но вот Ермошин соскользнул с кресла на нижнее крыло, отпустил руль и замер. Толпа внизу очередной раз ахнула: аппарат летел сам, описывая плавный круг над лётным полем. Но в то же время он заметно кренился и медленно терял высоту… Лётчик стоял неподвижно лишь несколько секунд: убедившись, что аппарат держится в воздухе, он больше не стал терять драгоценного времени. Стал на колени, продвинулся к краю крыла и свесился вниз. Только тут люди увидели, что одна его нога за лодыжку тоже привязана ремнём к пилотскому креслу… Ермошин протянул руку вниз, к своему невольному «пассажиру». Но тот всё так же оставался неподвижен, намертво обхватив колесо. Было видно, что лётчик кричит ему, а аэроплан клонится набок всё сильнее. И тут, в едином порыве, стоящие вокруг поля люди стали кричать:

– Дай руку! Дай руку!

Словно подчиняясь мощному импульсу, идущему с земли, перепуганный человек наконец-то отпустил одну руку и поднял её вверх. Но он немного не дотягивался до лётчика. Тогда Ермошин, натянув ремень до предела, почти полностью свесился с крыла и вдруг, резко подавшись вниз, схватил тянущуюся к нему руку. Крикнул что-то, и механик протянул ему вторую руку. Несколько мгновений они почти висели в воздухе, эти же мгновения на земле тоже все затаили дыхание. Викентий Павлович и Эльза, бывшие уже недалеко от входа на лётное поле, тоже застыли на месте. Они увидели, как Сергей Ермошин огромным усилием отбросил своё тело на крыло, упал на спину, перекатился, втягивая за собой второго человека. Одним движением отстегнул ремень со своей ноги и захлестнул его на поясе спасённого. А потом рванулся в кресло, схватил руль и вывел аэроплан из опаснейшего крена, выровнял его и пошёл на посадку.

Что творилось с публикой, описать невозможно! Петрусенко и Эльза с огромным трудом пробивались несколько метров до входа на поле. Викентий Павлович быстро подошёл к полицейскому обер-офицеру, протянул ему свои документы.

– Я ваш коллега, – сказал взволнованно. – Служащий российского полицейского департамента. И я – давний друг этого лётчика, Сергея Ермошина. Надеюсь, вы позволите мне пройти к нему.

Офицер быстро просмотрел бумаги Петрусенко, оформленные на немецком языке, козырнул:

– Проходите.

Викентий Павлович оглянулся на Эльзу, стоящую в стороне и не сводящую с него глаз. Она по жесту офицера поняла, что разрешение получено, и непроизвольно рванулась вперёд.

– Девушка со мной, – уверенно сказал Викентий Павлович, и офицер посторонился. Они побежали через поле к машине, уже замедляющей свой бег по земле. Вот она остановилась, Ермошин поднялся с кресла, шагнул к лежащему на крыле человеку, похлопал его по плечу. Потом необычно осторожно сошёл на землю, сделал несколько странных шагов и вдруг упал.

С другого конца поля, от небольшого служебного помещения, бежали к русскому лётчику несколько человек, спешил к нему и Даммлер от своего аэроплана. Но Петрусенко и Эльза уже были около него. Викентий Павлович быстро снял с головы Сергея шлем, расстегнул куртку. Лётчик глубоко дышал. Викентий Павлович кивнул успокоенно:

– Физическое напряжение, сильное волнение, резкая смена высоты… Сейчас он придет в себя.

В это мгновение Ермошин открыл глаза. Первое, что он увидел – лицо склонившейся над ним девушки. Нежное, взволнованное, оно показалось ему прекрасным. Он улыбнулся и сказал по-немецки:

– Неужели сама Лорелея передо мной наяву, или я ещё в бреду? Не исчезай, сказочное видение, не убирай своей руки!

Эльза не убрала ладонь, которой поддерживала его затылок. От его голоса и улыбки у неё мгновенно отлегло от сердца, стало весело.

– Я не исчезну, не надейтесь, – ответила она ему по-русски. – И не заманю вас в пучину вод!

– О! – Ермошин приподнялся на локте. – Это не Лорелея, оказывается, а сестрица Алёнушка!

– Я и та и другая – в одном лице!

От его заразительной улыбки Эльза не удержалась и тоже засмеялась. Они перебросились всего двумя фразами, но она уже поняла, что с этим человеком ей так легко и просто, словно знает его всю жизнь. Да ведь так оно и есть!

– Вижу, с тобой всё в порядке!

Ермошин повернул голову на знакомый голос, воскликнул с радостным удивлением:

– Викентий Павлович! Просто чудеса! Вы-то здесь каким ветром?

– Всё я тебе, Серёжа, расскажу, ещё успею. А теперь тобой займётся доктор.

В этот момент подбежали другие люди, и среди них врач. Но Ермошин, уже сидевший на траве, тут же быстро заговорил:

– Со мной всё в порядке, идите скорее к нему! – И махнул рукой на машину. Там всё ещё лежал неподвижно невольный воздухоплаватель. – Он жив и не травмирован, но в сильном шоке, ему нужна помощь, а не мне.

Он поднялся, опираясь на руку Петрусенко, сделал шаг и вдруг охнул, едва удержавшись на ногах. Лицо его исказилось от боли, но, поймав испуганный взгляд Эльзы, он попытался улыбнуться:

– Это ерунда: вывих или растянул связки. Не пугайтесь, милая Лорелея-Алёнушка, и не оставляйте меня. Викентий Павлович, не дайте девушке исчезнуть!

Подбежал фон Даммлер, подставил Ермошину своё плечо. С другой стороны лётчик опирался на Петрусенко, а на поле уже въезжала карета скорой помощи.

– Меня зовут Эльза Лютц, – быстро сказала девушка. – Я не исчезну, а поеду с вами. У Викентия Павловича здесь жена и дочка, вы с ним увидитесь позже.

– Поезжайте, Лиза, – сказал Петрусенко. – И поговорите с врачами: возможно, Сергею понадобится лечение водами.

– Я тоже подумала об этом, – улыбнулась Эльза.

Ермошин, слушавший их быстрый разговор, засмеялся:

– А ведь я правильно угадал: вы, Лизонька, именно Лорелея – вот уже и в водоворот меня заманиваете!

Глава 6

Часто бывает, что человек после дачного сезона или поездки на отдых к морю жалуется друзьям: «Скучал невероятно!..» У Викентия Павловича подобные разговоры всегда вызывали улыбку. Ему скучно не бывало никогда. Может быть, потому, что так устроен его ум: всё происходящее вокруг – интересно. И во всём всегда можно найти необычное, потому что везде есть люди, а взаимоотношения людей – самая таинственная вещь на свете. Ну а уж здесь, в Баден-Бадене, необычных людей хватало!

Викентий, Людмила и Катюша с удовольствием выходили в город во время после обеда и до ужина. Именно в эти часы улицы городка, кафе и скверы заполнялись курортниками. Начинали работать курзалы, играли духовые оркестры и маленькие музыкальные группы из скрипачей, аккордеонистов и гитаристов, сновали тележки мороженщиков, продавцов воды и сладостей… Круговорот лиц и нарядов! Иногда это были национальные одежды – шотландские юбки, турецкие чалмы или черногорские плащи, иногда просто что-то экстравагантное, экстрамодное.

Отличительной чертой Баден-Бадена было то, что извозчиков здесь не особенно жаловали. В экипажах в основном курортники прибывали и отбывали, в городе все ходили пешком. В кургаузах доктора прописывали всем курортникам непременные «променады» после принятия лечебных вод – для интенсивного обмена веществ. И народ гулял: по центральной улице, по городскому парку с многочисленными аллеями, дорожками и зелёными газонами, на которые возбранялось даже случайно ступать ногою.

Катюше очень нравились эти прогулки – столько интересного было вокруг! Викентий и Люся развлекались тем, что ловили обрывки разговоров идущих мимо и навстречу людей и угадывали – на каком языке говорят.

– Это, конечно же, какой-то славянский, по-моему, чешский, – сказала тихо Люся, чтоб её не услышали двое мужчин, стоящих недалеко.

– Чешский мне приходилось слышать, нет, это не он, – не согласился Викентий, – скорее македонский.

– Ну а это испанский! Точно! – радостно воскликнула Люся, когда мимо прошла шумная группа молодых людей. – А вообще-то я теперь хорошо представляю, что такое Вавилонское столпотворение!

К ним подошёл, приветливо здороваясь, московский адвокат, с которым они познакомились здесь. В руках у него была большая керамическая кружка с носиком, как у чайника. Такими кружками бойко торговали в небольших магазинчиках города, курортники покупали их – считалось очень удобно пить минеральные воды именно из этих кружек. Адвокат тоже потягивал из носика водичку.

– Читали, Викентий Павлович, сегодняшние газеты? – спросил он, явно имея в виду отечественную прессу. – Столыпин и Кривошеин всё ещё ездят по Сибири.

– Сибирь велика, – пожал плечами Петрусенко, думая отделаться этой фразой. Он прекрасно знал, с каким вдохновением русский интеллигент, оказавшийся за границей, обсуждает российскую политику. Вот и теперь адвокату явно хотелось поговорить о поездке премьер-министра и министра земледелия: о планах переселения крестьян в Сибирь, об усилении русского влияния в Азии… Но Люся невольно выручила мужа, вдруг изумлённо воскликнув:

– Бог мой, это что за явление?

По аллее, лавируя между гуляющей публикой, катилась коляска – сверкающее хромированными деталями, на рессорных больших колёсах чудо техники. Её, держась за специальные ручки, с невозмутимым видом толкал перед собой крепкий мужчина, в одежде, напоминающей ливрею. Но внимание приковывала пассажирка, а вернее, хозяйка коляски. Она удобно, вольно располагалась на своём средстве передвижения, но даже и при этом спина у неё оставалась чопорно-ровной, взгляд – высокомерно-неподвижным. Это была ещё молодая женщина, но уже далеко не юная. Наверное красивая, однако по-настоящему оценить её внешность мешали и застывшая мимика, и полупрозрачная короткая вуалетка.

– Вы не знаете? – тут же подхватил адвокат, обрадованный возможностью первым открыть новость. – Это леди Оуррэн, жена английского пэра. Она прибыла позавчера, муж привёз её и тут же отбыл в Лондон – он не может пропускать заседания в палате лордов.

– Она инвалид? – просила Люся, сочувственно глядя вослед удаляющейся коляске. В Баден-Бадене нередко можно было видеть людей с парализованными ногами, которых родственники возили в колясках. Но адвокат состроил уморительную гримасу, качая головой:

– Нет-нет! Она просто в интересном положении.

– Но зачем же тогда ездить в коляске? – удивилась Людмила. – Наоборот, полезно побольше двигаться!

– У нас тут говорят… – Адвокат сделал неопределённый жест, и Петрусенко понял, что он имел в виду: слухи, болтовня, даже просто сплетни, которые пропитывали атмосферу курортного городка. – Говорят, лорд Оуррэн уже отчаялся заполучить наследника, а тут вдруг такое счастье! Врачи рекомендовали леди беречь плод и употреблять лечебные воды. Вот она и бережёт, заставляет возить себя в коляске, чтобы младенец созревал в полном покое.

– Ты права, Люсенька! – Викентий Павлович подхватил жену под руку, махнул прощально адвокату. – Это и правда похоже на Вавилонское столпотворение!

Они уже неделю отдыхали здесь, выходя в город, постоянно знакомились с соотечественниками. Узнавая, что Петрусенко живут в пансионе, да ещё занимают втроём две комнаты, многие им откровенно завидовали. Большинство жили в тесных комнатушках, в которых, по сути, только ночевали. Столовались в больших, шумных общественных табльдотах; чтобы принять ванны, выстаивали очереди. Условия пансионата «Целебные воды» казались просто сказочными. Викентий Павлович однажды попытался представить, как выглядит Баден-Баден зимой. Наверное, улицы, заметённые снегом, днём почти безлюдны; растворилась, исчезла целая армия извозчиков, носильщиков, посыльных, кельнеров. Городок погружается как бы в спячку, чтобы с весенним теплом очнуться, встряхнуться, загудеть всё сильнее и сильнее на разные наречия…

В столовой, за ужином, было оживлённо и весело. Эта особая атмосфера царила здесь последние три дня – с появлением в пансионате Сергея Ермошина. Авиатор и в самом деле очень сильно растянул связки, ходьба давалась ему с трудом, а уж о полётах речи вообще не шло. В госпитале, куда его доставили прямо с лётного поля, врач сказал:

– Странно было бы не воспользоваться тем, что вы – на знаменитом шварцвальдском курорте! Здешние термальные воды быстро поставят вас на ноги.

Ермошин вышел от врача, опираясь на трость, купленную прямо в госпитале, спросил Эльзу, ожидавшую его в приёмном покое:

– Ну что, милая Лорелея, я готов нырнуть следом за вами в водоворот. Где же он?

Таким образом русский лётчик оказался в пансионате. В столовой он сразу же сел рядом с Эльзой, и его присутствие подействовало на девушку, как прикосновение волшебной палочки. Снегурочка оттаяла: превратилась в раскованную, весёлую и счастливую девушку. Всем было видно, как этим двоим хорошо друг с другом, легко и свободно. За столом они всё время переглядывались, болтали, смеялись.

Сергей сразу понравился всем Лютцам. Впрочем, иначе и быть не могло. Родители и брат давно знали об увлечении Эльзы не столько авиацией, сколько одним-единственным авиатором. Появление этого авиатора в их доме восприняли радостно. Анастасия Алексеевна даже шепнула Людмиле:

– Это просто чудо! И, Люсенька, мне кажется… Лиза понравилась этому молодому человеку! Для неё это было бы счастьем…

Эрих, знакомясь и пожимая руку Ермошину, покрутил восторженно головой:

– Ну и сестрица у меня! Всегда умела своего добиваться!

Сергей не совсем понял его, но Эльза в тот же вечер всё ему объяснила сама. В правом крыле дома, в котором жили сами Лютцы, Ермошину уступили кабинет Людвига Августовича. Эльза принесла ему постельное бельё, а потом вышла с ним на веранду. Это была та часть веранды, на которую выходили комнаты хозяев, другие постояльцы сюда не заходили. Здесь стояли плетеные столики и кресла, уютно светились две газовые лампы. Сергей сел, вытянув больную ногу, улыбнулся:

– Признаюсь, ваша термальная ванна замечательна! Думаю, она меня быстро излечит. Да вот только захочу ли я вас так быстро покинуть, а, Лизонька? Почему мне так хорошо с вами? Легко! Может, мы в какой-то прошлой жизни уже встречались и были близкими людьми?

– Почему же в прошлой? – Лиза смотрела на Сергея и понимала, что сейчас всё ему расскажет. Но ни страха, ни смущения не испытывала. Ей тоже было легко и радостно. – Мы встречались с вами в этой жизни.

– Разве? Я не помню… – Он искренне удивился. – Нет, не мог бы я вас забыть!

– Сейчас вспомните! Одну минутку!

Она вскочила и быстро пошла, почти побежала в свою комнату. Через пять минут она вновь вышла на веранду, но остановилась у распахнутых дверей, над которыми светила лампа. На голове девушки была надета жёлто-оранжевая спортивная шапочка. Светлые кудри, серые глаза…

– Постой, постой… Что-то было – давно… В Киеве? Я ещё ездил на велосипеде!

Он встал, не обратив внимания на боль в ноге, резко шагнул, но тут же покачнулся. Эльза мгновенно оказалась рядом, обхватила его. И Сергей положил ей руки на плечи – сначала чтобы удержаться, но потом обнял…

– Ты была совсем девочкой. Очень хорошенькой!

– А ты подмигнул мне!

– А ты сохранила мою кепку! Значит, помнила обо мне?

Они и сами не заметили, как перешли на «ты» – легко, естественно. Эльзе хотелось стоять не двигаясь… Но она отстранилась, взяла Ермошина за руку.

– Пойдём, я ещё что-то покажу тебе.

Конечно, Эльза знала, что от мужчины нужно скрывать, насколько он любим, дорог, насколько сильно о нём думают, мечтают. Она читала об этом в книгах, слышала от искушённых в любовных делах подруг. Но ведь речь шла о каких-то других мужчинах! А это – Сергей Ермошин. Он был для неё самым близким человеком в мечтах, и вот при встрече всё оказалось точно так же. От человека, который так близок, можно ничего не скрывать – он всё поймёт.

У своей комнаты Эльза на минутку остановилась, Ермошин замер за её плечом. Переведя дыхание, девушка распахнула двери:

– Входи.

Яркая лампа освещала уютное помещение, а в глаза сразу бросалась большая фотография прямо напротив, на стене. Два года назад Эльза вырезала её из одного отечественного спортивного журнала, отнесла хорошему фотографу. Тот увеличил снимок, взял его в рамку… Это была самая удачная фотография лётчика Ермошина. Он только что выпрыгнул из кабины аэроплана на землю, смеялся, запрокинув голову, ветер трепал его волосы. Одной рукой он опирался на крыло, вторую – со шлемом – вскинул вверх… А слева и справа от этого большого снимка-портрета веером расходились другие, маленькие фото из газет и журналов, на всех был опять же он – на велосипеде, на воздушном шаре, в кабинах летательных аппаратов!

Странно было видеть своё лицо в разных ипостасях здесь, в маленьком немецком городке, в комнате ещё вчера незнакомой девушки. Господи, неужели они и правда только-только познакомились?

Сергей оглянулся к Лизе: она стояла, прижав ладошку к губам, словно просила его помолчать. Но он спросил:

– Так что же это: я мимоходом нахлобучил тебе свою кепку, а ты сразу и…

– Влюбилась! – подсказала она, глаза её смеялись.

– Ну да – сразу и влюбилась?

– Ещё раньше! Я ведь тогда на стадионе не случайно оказалась. Можно сказать – из дома убежала, чтобы тебя увидеть.

Они снова вышли на веранду, спустились в сад, медленно пошли по аллее, освещённой фонарями. Ермошин казался растерянным и даже немного ошеломлённым. После долгой паузы он проговорил:

– Но почему, Лиза, именно я? Что во мне особенного? Столько лет… Нет! – Он ожесточённо помотал головой. – Я не понимаю!

– Я тоже не смогу тебе этого объяснить… – Голос девушки дрогнул от нежности, и у молодого человека вдруг закружилась голова так, что он даже остановился. – Просто для меня сразу стало всё ясно.

– Послушай, Лиза! – Он вдруг быстро взял девушку за обе руки. – Я ведь избалован женским вниманием и часто для женщин был кумиром. Но ведь у тебя… это не то?

Его голос опустился до шёпота, последнюю фразу он произнёс так, словно умолял.

– Не то… – тихо ответила она. – И, ради бога, не заставляй себя говорить о прошлом. Я и так многое знаю… Мне всё равно!.. Вернёмся? Как твоя нога?

– Нет, нет, всё хорошо. Мне нужно ходить.

Они вновь пошли по саду. Сергей несколько раз коротко поглядывал на девушку и думал: «Верно, газетчики вовсю раструбили историю с Вандой. А она, Лиза, читала…» На мгновение волна злости ударила в сердце: как же он не любил сейчас этих газетных пройдох, не щадивших ни чувств, ни репутации! Правда, раньше – да ещё вчера! – он об этом не задумывался, его это не волновало. Только теперь…

Польская красавица Ванда Маличевска почти год жила с ним – в Москве, Санкт-Петербурге, Варшаве, Вене, Париже, Берлине… Аристократка, свободная европейская женщина, она гордилась тем, что она любовница знаменитого лётчика. Сергей предлагал ей обвенчаться, и она согласилась, но время долго не назначала. Однако газеты уже трубили об их будущем браке… Ванда приходила на лётные поля во время полётов, и её непременно фотографировали: смотрящую в небо, бегущую по полю к аэроплану, обнимающую своего жениха-лётчика… А потом Ермошин потерпел аварию, разбил аппарат.

Это случилось как раз на родине Ванды, в Варшаве. Он летал на французской машине, принадлежавшей миллионеру-предпринимателю Потапову. Потапов хорошо платил лётчику, но рекламные и показательные полёты, которые совершал всемирно известный пилот, приносили ему огромные барыши. В тот день был сильный ветер, Сергей предупреждал организаторов полёта об опасности. Но публики собралось очень много, билеты продавались дорого – ему пришлось взлететь… Никто не знает, как тяжело далось ему управление аэропланом. Сергей знал, что конструкция этой машины несовершенна. У него были свои идеи и свои разработки, в которые он вложил не только талант изобретателя, но и большой опыт практика. Но ни Потапов, ни другие предприниматели не хотели рисковать: зачем им аэроплан неизвестной конструкции, если можно летать на готовых и проверенных аппаратах! У самого же Ермошина деньги были лишь на то, чтобы безбедно жить…

Когда он, с большим трудом проделав несколько фигур над Варшавским лётным полём, разворачивался на посадку, налетел порыв ветра, потянул машину за крыло и бросил на землю. Ермошин отделался сильными ушибами, но аэроплан разбился. Потапов пришёл в бешенство и тут же отказался от Ермошина, заявив, что нового аппарата он ему не даст. В тот же вечер Ванда собрала свои вещи и уехала из гостиницы, где они жили.

– Знаешь, дорогой, – сказала она, – я не люблю неудачников.

Сергей тоже не любил неудачников. В трудную минуту в нём всегда пробуждалась спортивная злость. Через три дня, со своим другом, немецким лётчиком фон Даммлером, он уже был в Германии – на заводе Стиннеса, где производились предметы воздухоплавания и воздушные винты. С владельцем завода был подписан контракт: Ермошину предоставляются все условия для изготовления летательного аппарата его собственной конструкции. Он же потом в разных странах проведёт столько показательных полётов, сколько будет нужно, чтобы вернуть вложенные средства.

Свою машину Сергей назвал ЕР. Первые же полёты на ней прошли отлично – она была лучше всех, на которых Ермошин летал раньше. И публики он собирал столько, что вскоре уже мог рассчитаться с долгом. А там – сам себе хозяин!.. В первое время он постоянно думал о Ванде. Он ведь хорошо знал её: самовлюблённую, эксцентричную, непостоянную. Сам по себе её поступок не сильно удивил его, но всё же, всё же! Он ведь думал, что она его любит! Сам был уверен, что любил Ванду, ведь, помимо всего прочего, она была очень красива, умна, любила и умела развлекаться, в ней было столько шарма и страсти… Но прошло немного времени, и Сергей, занятый конструированием своего аппарата, вдруг с удивлением понял, что почти не вспоминает Ванду и совершенно не интересуется – где она, с кем… Пришлось признаться себе, что любви-то и не было и что Ванда, уйдя, оказала ему большую услугу. Вот только газетчики всё ещё продолжали муссировать тему разрыва знаменитого лётчика и польской красавицы.

…Обо всём этом Сергею очень хотелось рассказать девушке, идущей с ним рядом по маленькому саду. Но он боялся: вдруг она неправильно поймёт его – решит, что он оправдывается и что готов очернить бывшую возлюбленную… Нет, ни за что ему не хотелось оказаться в глазах Лизы мелким, подлым! Он, чуть повернув голову, смотрел на нежный профиль девушки… Как давно он не испытывал такой лёгкости дыхания, такого счастливого покоя! И Сергей Ермошин неожиданно для себя понял: в свои тридцать два года он ещё никого не любил. Да, собственно, и любимым-то не был! До сегодняшнего дня…

– Лизонька, я возьму тебя за руку, можно? – Быстро, не ожидая её ответа, Сергей взял ладонь девушки. – Какие у тебя холодные пальчики! Ты мёрзнешь?

– Нет, у меня даже в самые жаркие дни руки прохладные. Я не знаю, почему это.

Он остановился, взял и другую руку девушки.

– Это ничего, – сказал с улыбкой. – Я теперь буду согревать твои руки. Если ты захочешь…

Викентий Павлович не знал об этом разговоре, произошедшем между молодыми людьми три дня назад. Но он ясно видел: они нашли друг друга. Неожиданно приятно было думать, что он, сам того не подозревая, дал возможность Ермошину и Эльзе встретиться. Впрочем, так ли уж «не подозревая»? Кое о чём он всё-таки догадывался!

Сергей Ермошин пришёлся по душе всем обитателям пансионата «Целебные воды». Викентий Павлович не сомневался, что так и случится. Он знал некий секрет Ермошина: как никто другой тот умеет поднять настроение, вызывает мощный всплеск симпатии. Именно такие люди становятся кумирами, героями. Объяснение тому – внешнее и внутреннее обаяние, слитое воедино. Вот и Ермошин: он был талантлив, целеустремлён, упорен. Но не будь у него такой внешности – не было бы и такой славы! А ведь лицо у Ермошина, казалось бы, очень простое, очень русское. Но вот же – далеко не часто встречаются люди с подобными лицами. Человек с таким лицом просто обречён стать народным любимцем. Именно о них говорят: «Улыбка озаряет всё вокруг». Перед подобной улыбкой невозможно устоять: порой сам того не желая, улыбаешься в ответ и вдруг понимаешь, что грусть, тоска исчезли, в сердце – радость!.. Такие улыбки надолго остаются в памяти поколений. А особенно если этому человеку выпадает участь первооткрывателя.