Между волком и собакой

– А ваша дочь, Лиза? Она ведь всё же была постарше мальчика, когда происходили трагические события. Разве она не помнит свою тётю?

– Да ей ведь семь лет только было! – взмахнул руками Лютц. – Малышка! Тётю она, конечно, помнит, но вот что Эрих ей не родной, а двоюродный брат – нет, об этом совсем забыла! Эрих, кстати, тоже знает, что у меня была сестра и рано умерла. Больше ничего. Так же, как и Лиза.

«Вот как?» – подумал Викентий Павлович и чуть заметно недоверчиво покачал головой. Он вспомнил рассказ Лизы о семейном проклятии и тайне. Но высказывать Лютцу свои сомнения не стал. Спросил другое:

– Ну а как же об этом узнал Лапидаров? Он ведь именно историей вашей сестры шантажировал вас? Грозился рассказать Эриху?

– Да, да, он всё знал! – Людвиг Августович несколько раз энергично кивнул головой, потом недоуменно развёл руками: – Он никогда не говорил мне, как и откуда всё узнал. Да только знал все подробности!

Ещё в начале курортного сезона, в мае, Лапидаров появился в Баден-Бадене. Кто-то подсказал ему, что в пансионате «Целебные воды» охотно принимают русских – сами хозяева выходцы из России. В это время у Лютцев только что поселился фон Кассель с дочкой, других постояльцев ещё не было. А Лапидаров просто вцепился в них мёртвой хваткой, правда, тогда это напоминало скорее обволакивающе-липкую патоку. Он заявил, что с первого взгляда влюбился в их пансионат, что таких приятных хозяев трудно встретить, что готов заплатить вперёд, что не знает немецкого языка, а здесь может общаться на русском… Они не смогли ему отказать, хотя комнаты были заказаны их постоянными клиентами заранее. К моменту приезда Петрусенко состав отдыхающих в пансионате несколько раз поменялся – ведь многие приезжают на две-три недели. Вот только Кассели и Лапидаров задержались надолго.

А через недолгое время, однажды днём он пришёл в гостиную Лютцев, когда там были Людвиг Августович и Анастасия Алексеевна одни, и сразу заявил: ему известно, что Эрих им не сын. Самое страшное – он всё знал об их сестре, об Эльзе! Причём о последнем периоде её жизни – тюремном – такие подробности, которые были неизвестны и им. А потом спросил: знает ли парень, кто его настоящая мать? И засмеялся самодовольно, увидев их побледневшие лица.

– Видите ли, Викентий Павлович, – взволнованно говорил господин Лютц. – Эрих и без того нервный, вспыльчивый парнишка. И он повсюду чувствовал себя как бы не в своей тарелке. Немного изгоем, что ли…

– Объясните, – попросил Петрусенко. – Я что-то не совсем понял.

Лютц снова снял очки, стал нервно протирать стёкла, близоруко щурясь, и от этого его лицо казалось ещё более растерянным и беспомощным.

– В Белой Церкви нет-нет да и дразнили его мальчишки «немецкой колбасой». Лизу вот никогда не дразнили, а его дёргали. Наверное, потому, что он болезненно воспринимал, лез в драку, а это подзадоривает… Когда мы собрались сюда уезжать, он был рад. Совсем ещё мальчишка, тринадцать лет, а заявил так уверенно: «Немец должен жить в Германии!»

– Что же получилось? – улыбнулся Петрусенко.

– Вы догадались? Он изо всех сил старался быть истинным немцем, даже в молодёжную военную организацию записался. Но почему-то для многих сверстников оставался «русским». Год назад он поступил на факультет естественных наук в Нюрнбергский университет – он ведь очень умный и способный мальчик!

– Это туда, где станет учиться и Гертруда фон Кассель? – поинтересовался Викентий Павлович.

– Да, – улыбнулся господин Лютц. – Причём девочка выбрала тот же факультет, не без подсказки Эриха… Этот студенческий год дался ему очень тяжело. Похоже, там ему пришлось услышать о себе не просто «русский», а «русская свинья»! Думаю, что и на дуэли он дрался из-за этого. Вы видели у него шрам?

– Да, – кивнул Викентий Павлович. – Я сразу догадался, что это знак «мензуры».

Немецкая студенческая дуэль «мензура» особенно процветала лет десять назад. На улицах университетских городов почти невозможно было увидеть молодых людей без дуэльных шрамов на лицах. Именно на лицах, потому что «мензура» – не дуэль на смерть, а только для доказательства храбрости. Во время драки дуэлянты одеты в плотные одежды, открыты лишь лица. И эспадроны целятся именно в лица. Поразительно, но побеждает тот, кто больше исполосован!

Викентий Павлович знал, что теперь «мензуры» не так популярны, но всё ещё составляют гордость студенческих корпораций. Нелепую гордость! Похоже, Эрих Лютц сам это понял: он уже пообещал родителям и Гертруде, что никогда больше не примет участие в «мензуре». Вот это, по мнению Петрусенко, и была настоящая смелость – презрительно относиться к насмешкам и жить по человеческим законам! Он даже подумал: «Этот парнишка, возможно, мог бы понять историю своей матери…» Но Людвиг Августович был совершенно иного мнения:

– Вы представляете, что будет, если Эрих, с его характером и вспыльчивостью, узнает! Он – сын женщины, которая так жестоко убила его собственного отца, попала в тюрьму, там тоже совершила убийство и покончила собой! Нет, это совершенно невозможно! Мы с женой решили: пойдём на всё, чтобы уберечь Эриха! Его жизнь и спокойствие дороже всего!

…Лапидаров сначала сказал, что хочет за своё молчание денег – откупных. Но почти сразу передумал и заявил, что станет их совладельцем. Пусть, мол, господин Лютц официально отпишет ему половинное владение пансионом, якобы за прошлые, ещё из России, долги. Дальше – больше. И фантазия, и аппетиты Лапидарова всё разгорались, а Лютцы готовы были на всё, лишь бы он молчал. И даже теперь, когда Лапидаров скрылся и, скорее всего, убил Замятина, Людвиг Августович не радуется своему освобождению. Он боится, что, когда Лапидаров окажется схваченным, тот на суде расскажет обо всём – в том числе и историю его сестры! А газетчики разнесут её по всему свету…

– Поживём – увидим! – пожал плечами Петрусенко. – О том, что Лапидаров – человек с криминальным прошлым, я догадался с первого на него взгляда. Ваш же рассказ это подтверждает. И не только потому, что он вас шантажировал. Он ведь явно сидел в тюрьме, именно там узнал вашу сестру! Но вот какие счёты у него могли быть с аристократом Замятиным? Это непонятно… Когда Виктóр поселился у вас?

– Недели за три до вашего приезда… Господи, бедный молодой человек! Такой доверчивый и простодушный! Что же всё-таки с ним сталось?

– Как это ни печально, но вряд ли он жив, – ответил Петрусенко.

Глава 10

Засыпая, Викентий думал: «Так вот что имела в виду Лиза, когда говорила о семейной тайне – страшной и позорной. Свою тётю Эльзу. А это значит – она о ней знает… Семейное проклятие: кровавая графиня Эльза Альтеринг, кровавое убийство Эльзы Лютц…» Это были его последние, уже беспорядочные мысли. Потому, наверное, и снился ему сумбурный, фантастический сон: замок Альтеринг на высокой скале, но не развалины – башни, бойницы, стена вокруг, мощёный двор, по которому снуют какие-то люди… Он видит это сверху, как бы с птичьего полёта. Но нет, это не он парит над замком, это – сама кровавая графиня Эльза! Она молода и красива, у неё бледное лицо и развевающиеся на ветру чёрные волосы, а в руке – острый сверкающий кинжал. Вот она, размахивая им, резко снижается, минует замок и летит прямо к пропасти, прямо на него… Но и это, опять же, не он, не Викентий, а горный дух Рюбецаль. Он стоит на краю пропасти, вскинув вверх руки, лицо скрыто капюшоном простой домотканой рясы. Кровавая Эльза мчится по воздуху прямо на него, но вдруг, вскрикнув, роняет кинжал. В это мгновение её лицо становится беззащитно-детским, нежным, растерянным. Монаху-Викентию становится её жаль, но уже ничего нельзя остановить – с жалобным криком женщина падает в пропасть. Следом за ней, срываясь, катятся вниз камни – большие, маленькие… С дробным стуком они падают, падают, падают…

Петрусенко просыпается от дробного стука в двери. Ему всё понятно – так часто сон трансформируется во что-то реальное… Люся поднимает испуганно голову:

– Что это? Стучат? Который час?

За окном уже светло, но это свет очень раннего утра. Быстро завязывая пояс халата, Викентий смотрит на часы.

– Почти пять утра, – говорит он жене. – Ты не вставай, я тебе всё расскажу. Похоже, наша вчерашняя история имеет развитие, и стремительное…

На веранде стоит полицейский, оставленный вчера в пансионате для спокойствия и на случай, если вдруг появится Лапидаров. Он отдаёт честь, извиняется и говорит:

– Господин комиссар Эккель просит вас пожаловать к нему. Он сейчас здесь, в кабинете хозяина.

– Сейчас буду.

Он не стал расспрашивать полицейского: и так ясно, что произошло нечто плохое, связанное со вчерашними событиями. Быстро одеваясь, он полушёпотом рассказывает жене о приглашении. Люся, полусидя в постели, прижимает руки к груди:

– Викеша, наверное, нашли Замятина… его тело…

Но Викентий с сомнением качает головою:

– Боюсь, дорогая, что нет. Что-то новенькое, и похуже! Если бы нашли тело, не стали меня поднимать в такую рань – подождали бы.

– Господи! – У Люси округлились глаза. – Только не убийство!

К счастью, убийства и в самом деле не произошло, хотя, по всей видимости, оно предполагалось… Когда Петрусенко вошёл в кабинет Лютца, ему навстречу стремительно поднялся комиссар Эккель, пожал руку.

– Дорогой коллега! Вы просили держать вас в курсе этого дела, сообщать всё, что обнаружится. А я, в свою очередь, получил сведения о вашей блестящей репутации в сыскных органах России. Рад сотрудничеству и надеюсь на вашу помощь. Признаюсь, я в некоторой растерянности! Странное дело…

– Что же случилось? Этой ночью?

– Скорее поздно вечером… На девушку, которая служит здесь, в пансионате, Грета Пфайер её зовут, совершено нападение. Её пытались убить…

– Она жива? – быстро спросил Петрусенко.

– Да, – кивнул Эккель, – к счастью, она жива и сумела назвать мерзавца. Это как раз тот, кого мы разыскиваем, – господин Лапидаров.

…Из-за вчерашних таинственных происшествий в пансионате Грета задержалась на работе дольше обычного. А потом ещё забежала в табльдот – рассказать всё Гансу. После – ещё на минутку к одной подруге. И только потом отправилась домой. Дорога была ей привычна – сначала по склону, потом по равнине, где с одной стороны росли кустарники, сползающие в небольшой овраг, с другой тянулся зелёный луг. Минут сорок ходьбы – и она входила в свою родную деревню. Обычно Грета возвращалась всегда затемно, но и в такое время дорога не была безлюдной: по ней из города в деревню проезжали подводы, шли крестьяне. Ведь многие в курортный сезон трудились в городе. Но на этот раз была уже полночь, попутчиков у Греты не оказалось. Однако она не боялась, шла возбуждённая, думала о том, как станет рассказывать отцу, матери, братьям об интересных происшествиях в пансионате! И вдруг перед ней появилась фигура – вышла прямо из-за кустарника. Она успела вскрикнуть испуганно, но жёсткая рука тут же зажала ей рот. Ночь была звёздная и лунная, но лицо человека затенялось полями шляпы, к тому же он в первую секунду оказался у неё за спиной. Наверное, он хотел, чтобы девушка его не узнала. И всё же она успела увидеть и узнать его клетчатый пиджак, брюки, заправленные в высокие ботинки, и эту широкополую франтоватую шляпу. А главное – голос! Она узнала его голос, испугалась и подумала, что сейчас он начнёт срывать с неё одежду – ведь Лапидаров не раз приставал к ней с похотливыми предложениями. Но тут случилось неожиданное: пальцы нападавшего отпустили её рот, но мгновенно сжали горло. У девушки потемнело в глазах, она стала задыхаться и потеряла сознание… Очнулась она, когда какой-то человек поднимал её. Хотела в ужасе закричать, но из передавленного горла вырвался лишь хрип. А человек сказал ей ласково по-немецки:

– Молчи, бедняжка, молчи! Сейчас я отвезу тебя домой!

И тут Грета увидела, что это – её сосед-возчик, рядом стоит его подвода и он пытается подсадить её туда… Дома отец сразу побежал к сельскому фельдшеру, а через три часа, когда стало светать, послал одного из сыновей-подростков в город, в полицейское управление.

Сообщение парнишки принял как раз вице-вахмистр Хофбауер. Когда он узнал, что напали на работницу из пансионата «Целебные воды», тотчас же послал доложить комиссару Эккелю. А комиссар сразу отправился в деревню, в дом крестьянина Пфайера. Грета чувствовала себя очень плохо, но всё-таки рассказала ему обо всём. И конечно же, о том, что хорошо узнала своего истязателя. Это был русский жилец пансионата, тот, которого называли господином Лапидаровым. Девушка уверяла комиссара, что не могла ошибиться. Он сказал ей по-русски:

– Ты мой лакомый кусочек!

Она не знала, что это означает, но саму фразу запомнила – Лапидаров не раз повторял ей именно эти слова. Потом он ещё что-то добавил и захихикал ужасно противно. Нет, этот голос ни с чем не перепутаешь!

Что произошло с ней потом, Грета, конечно, не знала. А возчик, подобравший её, рассказал странную историю. Он возвращался поздно из города, спустился по склону и ехал уже долиной. Там, где начинается кустарник, дорога делает небольшой поворот. Только он повернул, как сразу увидел два тёмных силуэта, как будто бы присевших на корточки. Но вот одна фигура выпрямилась, посмотрела на приближающуюся повозку, несколько мгновений помедлила, склонилась над лежащей фигурой и вдруг резко отпрыгнула к кустам, скрылась. Он же натянул вожжи, подбежал к лежащей девушке и даже в темноте, при свете луны узнал Грету, дочку соседа Пфайера…

Всё это комиссар Эккель рассказал Викентию Павловичу очень подробно. Сам он был в недоумении и этого не скрывал.

– Что же получается? – разводил руками. – Если этот Лапидаров убил второго русского, по фамилии Замятин, и скрылся, то зачем же он рисковал, вернувшись и напав на девушку? Это нонсенс! Неужели у него к ней была такая страсть?

– Страсть не страсть, но к Грете он приставал. Причём говорил именно ту самую фразу – я лично слышал однажды.

– Вот эту самую? – Эккель показал листик бумаги. – Что это означает?

Викентий Павлович прочитал написанное немецкими буквами: «Ти моу лакамоу кусочи», улыбнулся и перевёл лапидаровский комплимент. Эккель хмыкнул, а потом пожал плечами:

– И всё же не понимаю – зачем он так рисковал?

Петрусенко мог бы, конечно, сказать, что далеко не всё поддаётся рассудительным объяснениям, что эмоции, чувства в душе русского человека часто превалируют над разумом… Мог бы, но не стал. Потому что подобное не имело никакого отношения к Лапидарову – не такой это был человек, который мог махнуть рукой на всё и пойти навстречу нравящейся ему девушке. Да и потом – он ведь сразу стал её душить! И это – первая странность. А что, если…

Петрусенко на минуту задумался, потом повернулся к Эккелю:

– Послушайте, коллега! А что, если Лапидаров вовсе не шёл на встречу с Гретой, не подстерегал её на дороге?

– Что вы имеете в виду?

– Если на девушку он наткнулся случайно и понял, что она его узнала? Вот тогда становится понятно, почему он сразу стал её душить!

– Так-так-так! – Эккель вскочил на ноги. – Вы хотите сказать – он был там совсем по другому поводу?

– Вот именно! Скажите, в том месте, в долине у дороги, поиски тела Замятина велись?

Комиссар возбуждённо помотал головой:

– Нет, там не смотрели. Во-первых, ещё просто не успели, а во-вторых, там место открытое, подозрений не вызывало. Вчера весь день бригада королевской Баденской жандармерии искала в сосновом бору и на склонах ближних гор, в лесных зарослях.

– Предлагаю не мешкая направить жандармов туда, где была подобрана девушка, – сказал Петрусенко.

– Сейчас же отдам распоряжение!

Эккель вышел из кабинета, а Викентий Павлович задумался. Был в этой истории для него и второй неясный момент… Ведь, Лапидаров, похоже, не собирался оставлять Грету живой. Значит, кто-то же спугнул его? Потому что человек, бежавший от тела девушки, был явно не Лапидаров – об этом ясно свидетельствовало сопоставление времени. Возчик наткнулся на Грету и того, кто бежал, чуть ли не через полчаса после нападения. Конечно, это кто-то другой вытащил девушку на дорогу, дождался появления возчика, убедился, что девушка замечена, – и скрылся. Выходит так! Но кто это и зачем убежал?

Вернулся комиссар и сказал:

– Я сейчас сам отправляюсь туда, вместе с бригадой. Потом пришлю человека сообщить вам результаты.

– Давайте сделаем по-другому, – предложил Петрусенко. – Я тоже поеду с вами, если, конечно, вы не возражаете.

Комиссар не возражал. Они вместе сели в автомобиль, чтобы ехать в полицейское управление, вызвать бригаду жандармерии. Эриха, который открывал им ворота, Викентий Павлович попросил предупредить Людмилу – пусть не волнуется.

Уже совсем рассвело и пели птицы, когда жандармы, растянувшись цепью, стали осматривать придорожные заросли, спускаться по склонам оврага, также покрытым густым кустарником. Автомобиль стоял на обочине дороги, комиссар и Викентий Павлович сидели, ожидая результатов, курили. По дороге тянулись к городу подводы, пешие крестьяне с корзинами. Все посматривали на полицейскую машину, но никто не останавливался из любопытства. Петрусенко наслаждался свежестью утра, минутами покоя. Конечно, он мог бы ограничиться ролью праздного гостя, который даёт советы и проявляет некоторое любопытство. Он имел на это полное право: отпуск, чужая страна… Ещё вчера он почти что так и воспринимал происходящее. Но вот мерзавец Лапидаров чуть не убил милую девушку, с которой Викентий Павлович общался каждый день. А это уже задевало за живое и его самого. К тому же имелись странности, загадки… Следователь Петрусенко очень любил разгадывать загадки!

Издалека раздался крик, второй, а вскоре, продираясь сквозь кусты, к машине выбрался жандарм.

– Герр комиссар, мы нашли мёртвое тело… мужчину! – возбуждённо отрапортавал он. – Там, недалеко, – в овраге!

Мертвец лежал лицом вниз, но ещё до того, как он был перевернут, Петрусенко его узнал. Это был не Замятин! Клетчатый пиджак, брюки, заправленные в высокие шнурованные ботинки, валяющаяся рядом шляпа с большими полями… Он не раз сам видел этот костюм на Лапидарове, да и Грета описала именно его – на том человеке, который душил её ночью. Массивная фигура убитого тоже не оставляла сомнения. А то, что он был именно убит, тоже было совершенно ясно: пробитый затылок, слипшиеся от запёкшейся крови волосы…

Комиссар Эккель не знал в лицо ни Лапидарова, ни Замятина, но хорошо помнил рассказ девушки о нападавшем, о том, как тот был одет. Удивлённо посмотрел на Петрусенко:

– Разве это тот человек, которого мы ищем? По фамилии Замятин?

– Нет, – медленно покачал головой Викентий Павлович и кивнул жандармам: – Переверните его. – Через минуту, окончательно убедившись, сказал комиссару: – Это, дорогой господин Эккель, тот, которого мы собирались найти живым! Это Лапидаров.

– Что же получается? Значит, вчера, когда он напал на девушку, его самого кто-то убил?

– Получается так…

Викентий Павлович сел на большой каменный валун, не спуская глаз с мёртвого Лапидарова. В его памяти быстро прокрутилась картинка – рассказ возчика, подобравшего беспомощную Грету… Две фигуры на тёмной дороге: одна – лежащая, другая – склонённая над ней. Вот второй человек насторожённо поднимает голову, слыша стук колёс, но не убегает сразу – ждёт, когда из темноты появится телега. И лишь потом ныряет в густые кусты… Убедился, что девушка будет замечена, а значит, подобрана, спасена! Конечно же, это был не Лапидаров. Тот, скорее всего, уже лежал мёртвый, оттянутый сюда, в овраг. Вот потому на этом месте и крови-то нет: убит Лапидаров был, по-видимому, там же, где напал на Грету. Надо сказать комиссару – пусть жандармы поищут кровь ближе к дороге. Но главное сейчас другое!

Петрусенко быстро поднялся на ноги.

– Господин Эккель, нам нужно сейчас быстро вернуться в город. По пути я вам всё расскажу!

Комиссар отдал распоряжение бригадиру жандармов, сел в машину:

– Поехали!

Викентия Павловича радовало, что его немецкий коллега не испытывает чувства ущемлённого самолюбия, принимает помощь и подсказку по-дружески, как должное.

– Где находится табльдот «Рог изобилия», вы знаете? – спросил он.

– Конечно, – кивнул Эккель. – Нам туда?

– Да, и поскорее!

Табльдот – большой крытый павильон с множеством столов – готовился к завтраку для курортников. Из кухни доносились голоса поваров, на раздаче звенели приборы, между столами бегали кельнеры с подносами. Комиссар быстро нашёл старшего кельнера, подвёл его к Петрусенко.

– Скажите, Ганс Лешке работает сегодня? – спросил Викентий Павлович.

– Его нет, – ответил тот. – Я знаю, что он вчера работал две смены, сегодня должен выйти только в вечернюю.

– А кто возглавлял вчерашнюю вечернюю смену? Вы?

– Нет, это старший кельнер господин Кранц… Он живёт здесь недалеко, я могу за ним послать.

– Да, пошлите за ним, но скажите, чтобы шёл не сюда, а в полицейское управление. Мы его будем ждать там.

Машина развернулась и покатила в управление. Там комиссар отдал распоряжение вице-вахмистру Хофбауеру: взять трёх полицейских, спуститься в деревню, найти Ганса Лешке и привести его сюда.

– Если, конечно, он будет на месте, – добавил с сомнением Петрусенко. – Если его не найдёте, разузнайте полную информацию: когда он ушёл из дому, кто последний его видел, где, в каком виде…

– Значит, всё-таки вы подозреваете, что этот парень?.. – покачал головой Эккель.

– Подозреваю… Но вот, похоже, и кельнер Кранц! Давайте его расспросим.

Викентий Павлович и сам не ожидал, насколько полно подтвердит его подозрения рассказ Кранца. Табльдот «Рог изобилия» вечерами, после официального ужина, превращался в ресторан: с небольшим оркестром и фривольной – правда, в рамках приличия, – группой варьете. Работал он до двух часов ночи. Именно до этого часа и должен был, начиная со вчерашнего вечера, обслуживать посетителей Ганс Лешке. Однако не было ещё и полуночи, когда к Кранцу стали поступать жалобы со столиков Ганса. Они уже некоторое время не обслуживались, а самого кельнера нигде не было видно. Кранц побегал, поискал Ганса, а потом отдал распоряжение двум другим кельнерам распределить столики между собой. Он был сердит на Ганса, но больше всё-таки недоумевал. Этого парня он знал давно – старательный, трудолюбивый, очень честный! Не мог он просто так, ни с того ни с сего, бросить работу, уйти. Что-то, видимо, случилось… И сейчас, когда комиссар полиции стал его расспрашивать именно о Гансе Лешке, старший кельнер утвердился в своей мысли.

Когда Кранц ушёл, Петрусенко вздохнул и сказал:

– Да, парень, видимо, интуитивно почуял неладное. Впрочем, не так уж и интуитивно: вы помните, Грета упоминала, что приходила к нему вечером?

– Да-да! Она ему рассказала о событиях в вашем пансионате!

– Вот он вскоре после её ухода и всполошился, заволновался. А может, что-то увидел, услышал… И побежал догонять свою девушку. Успел вовремя, спас её…

– Значит, господин Петрусенко, вы считаете, что именно Ганс Лешке напал на Лапидарова, когда тот душил девушку? И убил его?

– Очень похоже, господин Эккель, очень похоже. Во всяком случае – на первый взгляд! Но подождём вице-вахмистра… Мне бы хотелось, чтобы он нашёл Ганса. Лучше парню не скрываться: он ведь спасал человека, а это – оправдание.

Но надеждам Петрусенко не суждено было сбыться. Ганса Лешке не было ни дома, ни в деревне, вообще нигде. Родители уверяли, что он со вчерашнего дня домой совсем не возвращался, никто из соседей тоже Ганса не видел. Итак, констатировали Петрусенко и комиссар, всё указывает на то, что Ганс Лешке, спасая свою невесту Грету от убийцы, сам невольно стал убийцей.

– Так зачем же этот Лапидаров рисковал, нападая на девушку? – недоумевал комиссар Эккель. – И где же другой ваш соотечественник, Замятин? Живой или мёртвый?

Викентия Павловича самого интересовали эти вопросы. Но ответов на них он пока что не знал.

Глава 11

Викентий Павлович как раз успел вернуться в пансионат к завтраку. О страшном происшествии с Гретой все уже знали от Лютцев, а ему пришлось рассказывать последние новости и подробности – о найденном мёртвом теле Лапидарова и исчезновении Ганса. Смерть Лапидарова поразила всех. Не потому, что его жалели, а тем более сейчас, узнав о гнусном нападении на Грету! Просто никто этого не ожидал: искали ведь убитого Замятина, и постояльцы пансионата были внутренне готовы к тому, что вот-вот обнаружится тело несчастного молодого человека. И вдруг – мёртвый Лапидаров! Но хотя бы здесь всё было ясно.

– Нет, я этого парня не осуждаю! Нисколько! – убеждённо говорил Ермошин. – Вот только скрываться ему не нужно. Уверен, любой суд его оправдает!

– Я думаю, – подхватила Эльза, – он просто испугался. Знаете, такой первый необдуманный порыв: скрыться, бежать! А вот он немного придет в себя, всё обдумает и сам явится в полицию.