Между волком и собакой

– Ганс отличный парень! – воскликнул Эрих. – Я его хорошо знаю, просто так он на человека руку не поднимет! И вообще он очень сдержанный… Но такое увидеть: твою девушку душит негодяй!.. Тут любой не выдержит!

– Может быть, он даже и не хотел убивать, – рассудительно сказала норвежка, Инга Эверланн. – Мог просто не рассчитать силу удара. Ты помнишь, – она повернулась к мужу, – этого молодого человека? Он приходил к служанке, мы видели… У него широкие плечи, мощные руки.

Гертруда фон Кассель коротко, с ноткою презрения, хмыкнула:

– Бешенство – болезнь неизлечимая. Бешеных животных безжалостно отстреливают, даже если оно было ручным и его любили… А этот человек, он был совершенно отвратителен, хуже бешеного!

Она бросила взгляд на Эриха, и он взял её за руку, чуть заметно кивнув. Викентий Павлович тоже переглянулся с женой, чуть улыбнувшись ей и покачав головой. Они хорошо поняли друг друга: все вокруг сразу и безоговорочно приняли на веру то, что именно Ганс Лешке убил Лапидарова. Между тем это пока что была лишь версия. Да, в её пользу говорили некоторые факты, но доказана она не была. А для Петрусенко оставалось ещё много неясных моментов.

– Дорогой господин Петрусенко, – обратился к нему фон Кассель. – Простите, но ваше инкогнито раскрыто! Мы уже знаем, что вы служите в России по полицейской части, расследуете самые сложные дела…

– И теперь я без труда угадываю, что в такие подробности вас посвятил мой друг и бесстрашный лётчик!

Ермошин засмеялся:

– Когда вы сами свой секрет раскрыли, мне ничего не оставалось, как поднять ваш профессиональный авторитет на высоту!

– Поднимать на высоту ты, дорогой, умеешь! Но я не возражаю… Да, я невольно подключился к разгадке происходящего, хотя собирался здесь отдыхать от всех дел, лечиться. Но, видно, преступления ходят за мной по пятам! Но я им не сдамся! Немецкая полиция дальше всем займётся сама, комиссар Эккель толковый специалист.

– Значит, вы устранитесь? – с нотками сожаления в голосе спросила Анастасия Алексеевна.

– Не то чтобы совсем устранюсь, но постараюсь как можно меньше вмешиваться. Но если будут какие-то мысли, догадки – конечно же подскажу.

Легко решить: «Пусть этим занимается немецкая полиция, а я продолжу отдыхать». Но от себя никуда не уйдёшь: так уж устроен мозг сыщика – в любую минуту, от самого маленького толчка мысль возвращается к неразгаданным загадкам…

Во второй половине дня Петрусенко всей семьёй собрались в город – на торжественную службу в православный собор. Ведь это был день великого христианского праздника – Усекновение главы святого Иоанна Крестителя. Улицы Баден-Бадена были заполнены народом больше обычного – праздничным, нарядным, весёлым. Продавцы мороженого, зельтерской воды или пирожных поздравляли своих покупателей, на открытой площадке перед маленьким кафе переносной кукольный театр разыгрывал сценку из жизни святых, шарманщику и уличному музыканту-скрипачу подавали больше обычного. В какой-то момент вдруг зазвонили одновременно колокола всех христианских церквей – православной, католической, лютеранской… Викентий Павлович, Люся и Катюша невольно остановились, заслушавшись и крестясь, – красивый и торжественный перезвон лился, казалось, прямо из безоблачной синевы! И не только они – многие вокруг остановились и осеняли себя крестами. Черногорский князь в своём шикарном плаще, сняв с головы шапочку с пером, неистово крестился. Крестились господин и дама в остановившемся открытом экипаже, знакомый адвокат, вскинув глаза вверх, размашисто осенял себя, перекрестилась беременная англичанка в неизменном кресле… Катюша потеребила отца за рукав и, когда он наклонился, тихонько шепнула:

– Папа, я уже эту тётю не боюсь. Она, наверное, хорошая!

Викентий Павлович улыбнулся, глянув следом за дочкой на англичанку. Лицо именитой леди не представляло сейчас обычную непроницаемую маску высокомерия и брезгливости. Она тоже слушала перезвон колоколов, задумчиво и как-то трогательно склонив голову набок. «Колокольный звон – соединение музыки и веры, – подумал Викентий Павлович. – А это такая сила воздействия на души и сердца! Даже самые недоступные из них открываются небесному зову…» И он погладил по головке Катюшу: детские души – это словно чувствительный камертон, и к злому, и к доброму…

Именно во время торжественной службы ему пришла в голову одна интересная мысль: да, даже в храме он не мог отрешиться от происшествия. Потому, когда они вновь вышли на улицу, он сказал жене:

– Завернём-ка, Люсенька, на эту улицу – к полицейскому управлению. Хочу кое-что подсказать комиссару Эккелю.

– Что-то связанное с Лапидаровым? Знаешь, какой он был неприятный человек, а всё же… Умереть как раз в день святого праздника!

– Да уж, – засмеялся Викентий. – Лапидаров был далеко не святой, а вот поди ж ты, в смерти уподобился сравниться! Правда, голова-то у него как раз на месте, хотя и пробитая!

– Викентий! – Людмила остановилась и всплеснула руками. – Нельзя же так, даже ради красного словца!

– Прости, дорогая, прости! – Он, всё ещё смеясь, обнял жену за плечи. – Всё, больше не буду богохульствовать!

– Ну ладно… Я и сама, честно говоря, очень рада за Лютцев. Они теперь вздохнут свободно и будут жить как жили. Это же надо было так мерзко шантажировать людей!

– Да, ты тоже обратила внимание? – подхватил Викентий. – Несмотря на все перипетии вокруг пансионата, сегодня у Людвига Августовича впервые за всё время распрямились плечи. А то он всё горбился… И хозяйка наша словно помолодела…

Людмила, конечно, имела в виду трагическую историю жизни и преступления сестры Людвига Августовича – Эльзы. Викентий рассказал ей, как всегда всё рассказывал. Он знал, как умеет хранить тайны его жена.

Они подошли к полицейскому управлению и как раз наткнулись на выходящего оттуда комиссара. Петрусенко отвёл Эккеля в сторону просто для того, чтоб комиссара не смущало обсуждение дел в присутствии женщины.

– Господин Эккель, я вот что подумал: нужно связаться с родителями Виктóра Замятина в России. Через ваш полицейский департамент обратиться в российский департамент – там их разыщут.

– Мне казалось, это пока преждевременно, – засомневался Эккель. – Он ещё не найден – ни живым, ни мёртвым. Что мы им сообщим?

– Сообщите, что он пропал, его разыскивают. Родители могут что-нибудь сообщить… интересное, полезное. Что-то такое, что даст новый толчок и нам. Никогда не знаешь, откуда ждать помощи.

– Хорошо, – согласился Эккель. – Мы пошлём депешу в Россию, вашим коллегам, телеграфом. Так будет быстрее.

До конца этого дня и весь следующий баденская полиция и бригада жандармерии продолжали поиски Замятина – вернее, его тела, поскольку почти никто не чаял увидеть его живым. Искать в самом городе было бесполезно: парки и скверы здесь ежедневно и тщательно убирались, заброшенных построек практически не было, да и кто-нибудь уже непременно бы наткнулся. Внимательно осматривались пригородные предгорья, овраги, рощи. Хотя эта часть ландшафта была тоже довольно цивилизованной, но всё-таки безлюдной.

Эрих и Труди упросили комиссара Эккеля разрешить им присоединиться к поисковым группам. Комиссар, недолго думая, позволил: парень и девушка были молоды, спортивны, а главное, знали в лицо пропавшего Замятина и могли, в случае обнаружения, сразу его опознать. Для Эриха и Труди это было, с одной стороны, таинственно-романтическим развлечением. Но ещё – Эрих всё-таки хорошо дружил с Виктόром, и Гертруда жалела молодого русского аристократа, который был ей симпатичен. Они с удовольствием и без устали лазили по лесистым горным отрогам, забираясь даже выше жандармов, заглядывали в расщелины, в ямы от вывороченных с корнями деревьев, в большие дупла… Жаль только, что всё оказывалось бесполезным!

Вечером второго дня в пансионат вновь пожаловал комиссар Эккель. Викентий Павлович как раз только принял порцию вечерних получасовых термальных вод, чувствовал себя весело и бодро. Он, всего лишь слегка прихрамывая, бегал с Катюшей по травяному газону около своего коттеджа, гоняя ногами большой разноцветный мяч.

– Мы с папой играем в английскую игру футбол, – сказала ему раскрасневшаяся девочка.

Викентий Павлович подбросил дочку в воздух, поймал и, зажав её, визжащую от восторга, под мышкой, сделал галантный жест в сторону веранды:

– Прошу!

Они поднялись на веранду, где сидели, разговаривая, Людмила, Ермошин и Лиза. Катя тут же забралась Сергею на руки, а Петрусенко предложил комиссару:

– Мы можем уединиться в комнате…

Эккель покачал головой:

– Это не обязательно, у меня нет никаких секретных сведений. Просто я получил ответ из России от родителей господина Замятина.

– А-а! Интересно!

– Он короткий и несколько странный. Но, несомненно, мы можем узнать гораздо больше… Сейчас прочту вам…

Эккель достал из кармана сложенный лист телеграфного бланка:

– Вот!.. «Очень рады, что наш сын обнаружился! Надеемся, он найдётся и на этот раз. Подробности может рассказать его дядя, князь Томин, который сейчас находится в Карлсруэ, проживает в отеле „Европа“…» Нет, я всё-таки не до конца понял смысл?

Викентий Павлович перечитал телеграфное сообщение.

– Возможно, Виктόр Замятин уже однажды исчезал, – сделал он предположение. – Впрочем, зачем гадать! Нужно ехать в Карлсруэ, к князю Томину, – это просто удача, что он здесь, так рядом… Похоже, Замятин об этом не знал!

– Вы составите мне компанию? – спросил комиссар. – Я очень надеюсь! Говорить с русским князем не всегда так просто.

– Обязательно поеду, – согласился Петрусенко, а Ермошин радостно хлопнул себя по колену:

– Вот так удача! Мы с Лизой именно завтра тоже собрались в Карлсруэ – проведать мой «ёршик»!

Викентий Павлович понял, что Сергей так называет свой аэроплан ЕР. Лётчик уже два дня ходил не хромая, говорил, что совсем не чувствует боли и что надо съездить посмотреть – как там поживает его летательный аппарат. Для самолёта Ермошина на том лётном поле соорудили лёгкий временный ангар, поставили охрану, но он всё же переживал. Да и, догадывался Викентий Павлович, уже рвался в небо…

– Мы с комиссаром отправимся завтра с утра пораньше, – сказал Петрусенко. – Если вас это устраивает, составите нам компанию.

Сергей весело поднял руки:

– Я птица ранняя, встану первый и вас всех разбужу!

…На вокзале Карлсруэ Ермошин и Эльза взяли экипаж и поехали на окраину, к лётному полю. Петрусенко и комиссар Эккель отправились пешком – отель «Европа» располагался рядом, в центре города.

В вестибюле респектабельного и дорогого отеля было уже довольно людно. Наступало время завтрака, постояльцы спускались в ресторанный зал, но кое-кто выходил на большую, залитую солнцем веранду – там тоже были накрыты столики. Комиссар Эккель показал портье свой полицейский знак и поинтересовался русским князем. Потом он и Петрусенко сели в мягкие кресла и стали ждать. Через некоторое время портье подал им знак. Но минутой раньше Викентий Павлович и сам догадался, что статный, седоусый мужчина, неторопливо спускающийся по широкой лестнице, легко вертящий в руках массивную трость, – князь Томин.

Князю оказалось совершенно безразлично то, что подошедшие к нему люди представляют полицию. Он радушно пригласил их за свой столик, заказал, не слушая никаких возражений, завтрак на троих.

– Если я правильно понял, вы ехали специально ко мне из Баден-Бадена? – воскликнул он, вскинув руки. – Значит, вы мои гости, и никаких разговоров!

Когда же он услышал, что речь идёт о его племяннике, оживился ещё сильнее. И рассказал много интересного о Виктóре Замятине. Тот был единственным сыном старинной аристократической московской фамилии. Рос и взрослел, не зная ни в чём отказа.

– Моя сестрица страшно его избаловала, впрочем, я тоже приложил к этому руку, каюсь! Но Витенька рос таким всегда весёлым, добрым, открытым! Душа любой компании… Наверное, это его и сгубило!

Дальше он рассказал то, о чём Викентий Павлович знал, да и комиссар Эккель тоже слыхал. Неограниченный доступ ко всякого рода удовольствиям, азартным играм, отсутствие характера да и желания сопротивляться… И вот – печальные последствия: подорванное здоровье, и физическое, и душевное. Витенька Замятин несколько раз впадал в тяжёлую депрессию, развивалось слабоумие. Родители делали всё, чтобы излечить сына, помочь ему. Виктор лежал в нескольких отечественных и зарубежных дорогих клиниках и даже стал как будто поправляться, возвращаться в своё собственное «я». И вот год назад родители отвезли его в Варшаву – там открыл клинику с санаторием профессор психиатрии Збигнев Круль. О нём говорили как об одном из лучших учеников австрийской знаменитости – психолога и психиатра Зигмунда Фрейда. Лечение у Круля было дорогим, но Замятиных это не смущало. Виктор остался в клинике, писал родителям хорошие письма, доктор тоже писал им, что лечение проходит неплохо, хотя есть и трудности. Но профессор надеялся с ними справиться и обещал поставить парня на ноги, вернуть к нормальной жизни. Как вдруг этой весной Виктор исчез из клиники. Сбежал! Сначала они не особенно беспокоились, потому что получили от него два письма. Потом он замолчал. Сколько сил приложили родители, разыскивая его! Но всё было бесполезно…

Викентий Павлович и комиссар переглянулись. Оказывается, догадка Петрусенко была верна: теперь слова из телеграммы родителей Замятина казались понятны. Конечно же, они радовались, что их сын наконец обнаружился в Баден-Бадене, жил там какое-то время. Они думают, что его исчезновение – такое же, как и первое, по его собственной прихоти! Что ж, им неизвестны все обстоятельства дела…

Князю Томину они тоже не стали рассказывать, как и при каких обстоятельствах пропал Виктор Замятин. Князь ведь тоже очень обрадовался известию о племяннике. Его новое исчезновение теперь воспринимал почти шутливо.

– А что, может, Витенька и прав! – громогласно восклицал он. – Мы все его всё ещё мальчиком считаем, а ему уже двадцать восемь лет! И если, как вы говорите, с рассудком у него почти что всё в порядке, то его можно понять! Опека, опека, постоянные наблюдения – ведь это так надоедает, так раздражает! Вот парень и исчез. А потом вновь где-нибудь объявится! Пусть, пусть поживёт самостоятельно, у него, видимо, это получается. Нехорошо только, что родителям не даёт знать. Но тут ничего не поделаешь, они его так воспитали. Он хороший мальчик, добрый, но эгоистичный, это есть, признаю… Но такой миляга! У меня, кстати, есть здесь его фотография, одна из последних.

– Где она у вас? – тут же спросил Петрусенко.

– На втором этаже, в номере. А что, хотите взглянуть?

– Мы бы не отказались… Нет-нет, князь, не торопитесь! Давайте спокойно закончим наш приятный завтрак, это ведь не к спеху…

Когда они кончали пить кофе, князь Томин поднялся:

– Подождите меня, господа, я быстро вернусь.

Он и правда вновь вышел на веранду минут через семь. Протянул им небольшой литографический снимок очень хорошего качества – чёткий, контрастный. Делали его, видимо, в специальной фотомастерской. На кресле с высокой резной спинкой сидела пожилая женщина с изысканной причёской. Рядом, положив руку на спинку кресла и слегка наклонившись к женщине, стоял молодой человек, по виду – почти юноша. Невысокий, светловолосый, с лёгкой улыбкой на губах, опушённых негустыми усиками. Очень симпатичный…

Комиссар Эккель с интересом разглядывал фотографию. А Викентий Павлович с трудом сдерживал рвущийся из него возглас изумления. Он медленно поднял на князя вопросительные глаза, и тот сразу же ответил:

– Это моя сестра. Ну а это – как вы сами видите, Витенька. Что вы скажете – он сильно изменился?

Викентий Павлович пожал плечами.

– Да, немного есть, – ответил спокойно. Он уже взял себя в руки. – Вы позволите, князь, взять нам эту фотографию с собой? Я и комиссар обещаем, что вернём её в целости и сохранности.

Он ещё раз посмотрел на обаятельное лицо Виктора Замятина. Настоящего Виктора Замятина, а не того, которого знал он, с которым провёл рядом не один день в пансионате «Целебные воды». Тот был совсем другой человек!

Глава 12

Вот уже два раза Витенька Замятин ездил в Варшаву – погулять, развеяться. Профессор Круль сам предложил это, к большой радости молодого человека. В санатории были отличные условия не только для лечения, но и просто для жизни. Свой стадион с беговыми дорожками, разными турниками и лесенками, небольшой плавательный бассейн, библиотека, игровые комнаты – бильярд, кегельбан. Был даже бар, но в нём, конечно, подавались коктейли безалкогольные, кофе, соки… И всё-таки это был закрытый мир, и, когда к Замятину вернулась жизненная бодрость и здоровый рассудок, он стал этим миром тяготиться.

Родители привезли его в санаторную клинику Збигнева Круля в очень плохом состоянии – тяжёлая депрессия, сменяющаяся приступами агрессии, буйства. Здесь его лечили и новейшими препаратами, и гипнозом, и сном, и специальным массажем. Профессор умело восстанавливал, собирал в одно целое его раздёрганный рассудок, корректировал поведение. Даже специальную художественную мастерскую оборудовал, где Витенька занимался своим любимым делом. И наконец наступил день, когда доктор сказал:

– Ну что ж, мой юный друг, пора вам возвращаться не только к жизни, но и в жизнь… Хотите съездить прогуляться в Варшаву? Я дам вам экипаж и – прошу меня простить – на первый случай сопровождающего, нашего сотрудника.

Психиатрический санаторий располагался в одном из пригородов, до самого города езды было минут тридцать. И вот уже дважды Витенька гулял по Варшаве… Витенька – так всегда все вокруг называли его: родители, родственники, друзья. Ему уже исполнилось двадцать восемь лет, но выглядел он гораздо моложе. Когда бывал здоров, его светлые глаза глядели на людей с такой прозрачной доверчивостью и простодушием, а улыбка казалась совсем мальчишеской! Вот почему он и оставался до этих лет всё Витенькой, даже сам привык называть себя так.