Между волком и собакой

– Знаю, слышала я вашу семейную легенду! – отмахивалась Настя. – Это всё суеверия, даже странно в наше время их бояться. Ты же вот живёшь с именем Эльза, и все вокруг тебя любят!

– Однако, – весело грозила пальчиком девушка, – во мне сидит эдакая ведьмочка! Спроси своего мужа – моего братца, он не станет отрицать!

Людвиг, очень любивший младшую сестрёнку, не отрицал, что она с детства отличалась совершенно непредсказуемыми перепадами гнева и ласки, злости и доброты. Могла упасть на пол, кричать, колотить ногами, если ей в чём-то отказывали. А потом заливалась слезами, прося прощения и говоря, что это не она, а кто-то плохой внутри неё заставляет так делать… Она могла подбить подружек уйти без спросу за город, бродить по холмам, собирать ягоды, и очень домашние, послушные девочки непонятно почему шли за ней… Несколько раз с Эльзой случались буйные взрывы ненависти к тем, кто чем-то её рассердил или обидел. Но она взрослела, из девчонки превращалась в девушку, и её характер уравновешивался, она становилась мягче да и уже умела сама себя сдерживать. Настя, уже два года жившая в семье Лютц, ни разу не видела свою любимицу Эльзу в плохом настроении – только милой, весёлой, доброжелательной. Потому она рассмеялась и ответила:

– Немножко чертовщинки и загадочности девушке не повредит, даже наоборот. Это каждый скажет, глядя на тебя!

Она с любовью смотрела на свою младшую подружку – высокую, гибкую, полную энергии и обаяния, с блестящими карими глазами и тёмными кудрями на плечах…

Когда маленькой Эльзе исполнилось два года, старшая Эльза окончила женский институт. И тут же заявила родителям:

– Я хочу устроить свою жизнь сама. Не держите меня!

Она была очень независимой и решительной девушкой. Но, как выяснилось вскоре, – это только казалось. Казалось и ей самой, и всем вокруг. По сути, она оставалась юной, доверчивой и беззащитно-открытой.

Эльза уехала в Варшаву вместе со своей подругой: они решили, что там больше перспектив для умных и образованных девушек. А через некоторое время родители получили письмо уже из Лодзи: дочь писала, что у неё очень хорошая работа – кассиром в большом универсальном магазине пана Станисласа Покольского. Подруга же, с которой Эльза уехала, вернулась из Варшавы домой и рассказала о том, как они познакомились с самим владельцем магазина. По рекомендации из бюро по найму они пришли в один варшавский магазин, и когда в конторе разговаривали с владельцем, шумно распахнулась дверь – вошёл высокий, пышущий здоровьем и прекрасным настроением господин, весело раскинул руки навстречу хозяину. И хозяин тут же подобострастно забегал вокруг него, засуетился:

– О, пан Станислас! Счастлив, что вы меня навестили! И рад, рад видеть, что вы вновь такой же жизнелюб, что вы уже оправляетесь от вашего горя!..

Он даже забыл о девушках, но гость тут же на них обратил внимание. Сразу понял, зачем девушки здесь, воскликнул:

– Пан Фруманц, неужели вы не возьмёте на работу таких красавиц?! Подобная милая продавщица – украшение любого магазина!

– Ах, пан Станислас, я только что, буквально вчера, взял как раз двух работниц, больше мне не нужно. У меня ведь не такая большая торговля, как у вас!

А пан Станислас уже не отводил взгляда от Эльзы, и его большие глаза светились нежностью.

– Если не ошибаюсь, – спросил он, – юные паненки девушки образованные? Гимназистки?

– Мы окончили женский институт в Вильно, – смело ответила на его взгляд Эльза, тряхнув кудрями. – Но мы могли бы работать и продавщицами… для начала.

– С таким образованием стоять у прилавка обидно, – развёл руками пан Станислас. – А вот мне нужна кассирша… Это работа для образованного человека!

Он присел на диване между девушками и рассказал им, что владеет в Лодзи большим универсальным магазином, в котором есть всё – от меховых манто и роялей до часов и бижутерии. Торговля идёт в основном оптом с другими магазинами…

– Да-да, пан Станислас наш благодетель! – вставил восклицание хозяин магазина. – Я беру весь свой товар только у него…

Пан Станислас кивнул ему мимоходом и продолжал: торгует он ещё и по объявлениям, которые печатает во всех газетах страны – на всю Россию торгует, даже из Сибири у него товар выписывают. Так что кассир в его деле – второй после него человек, почти что партнёр. А вот продавщиц ему, по сути, и не нужно…

Так и получилось, что он уговорил Эльзу поехать с ним в Лодзь, убедил, что девушка с таким образованием станет прекрасной кассиршей. Она поначалу отказывалась ехать без подруги, но та призналась, что мечтает вернуться домой, к родителям. Так и получилось, что Эльза оказалась в Лодзи, на хорошем месте.

Вскоре отец и мать поехали её навестить. Эльза хорошо зарабатывала, жила в приличной меблированной квартире недалеко от магазина. Она выглядела счастливой, весёлой и стала просто красавицей – расцвела. Причину этого родители поняли сразу, как только увидели её рядом со Станисласом Покольским. Они были влюблены друг в друга!

Покольскому было тридцать пять лет, восемь месяцев назад он овдовел: жена его, болезненная женщина, детей иметь не могла. Теперь он был свободен, бездетен и мечтал соединить свою судьбу с такой чудесной девушкой, как Эльза. Об этом он прямо признался её отцу и матери. Но…

– Мы бы с Эльзочкой хоть сейчас пошли бы под венец, но у меня ещё длится траур…

Эльза вернулась домой, когда была на седьмом месяце беременности: фигура ещё не выдавала её, просто девушка казалась немного располневшей. Глаза её горели лихорадочным упрямым блеском.

– Мой Стась – ревностный католик, – говорила она, и в голосе звенела вера и убеждённость. – Когда умерла его жена, он был в сильном горе и дал обет: если встретит другую женщину, то женится не раньше чем через три года. Он не может нарушить обета, данного Богу! На нас и без того большой грех, но мы его искупим терпением. Я рожу нашего ребёнка здесь, а когда минет срок обета, мы обвенчаемся, и Стась даст ему своё имя!

Когда родился Эрих, Покольский приехал, побыл день, оставил Эльзе деньги. Больше он не приезжал, только раза три отвечал на письма Эльзы… Людвига и Анастасию поражала их младшая сестрёнка – её любовь и вера были безграничны, ни на миг в её глазах не появилось и проблеска сомнения в своём Станисласе. Но когда они оставались наедине, то говорили обо всём откровенно и не слишком радостно, особенно Настя. То, что Покольский не приезжает навестить свою фактическую жену и сына, она называла бесстыдством и предательством. И не скрывала своего неверия в его фанатичную набожность. Но Людвига, который очень переживал за Эльзу, она успокаивала:

– Милый мой, эта история стара как мир! Соблазнённая и брошенная девушка… Жаль, конечно, что такое произошло именно с нашей Эльзой, но она сильная, она выстоит!

– Но, может быть, ты ошибаешься? – всё же предполагал Людвиг. – Три года траура уже скоро кончаются, Покольский приедет, они поженятся…

– Дай Бог! Я была бы только счастлива… Но если нет, мы Эльзе поможем. И потом – она молода, красива, ещё встретит мужчину, который её полюбит и сына её полюбит…

Срок трёхгодичного обета, который выдерживал Станислас Покольский, и в самом деле подходил к концу. Эриху исполнился год, он уже уверенно бегал и лопотал первые слова. Эльза с каждым днём становилась всё энергичнее, веселее, на её щеках горел румянец, а глаза блестели… Но однажды вечером она не спустилась к ужину. Когда Настя поднялась на второй этаж, в её комнату, девушка лежала в постели с восковой бледностью на лице и неживым взглядом. Сказала, что плохо себя чувствует и будет уже спать.

Если ужинать вся семья собиралась вместе, то завтракали каждый в удобное для себя время. Эльза поела на кухне, вернулась в свою комнату, но вскоре вышла, одетая как на прогулку, с небольшой сумочкой в руке. Она не вернулась к вечеру, но почтовый служащий принёс от неё записку: «Я должна уехать. Не волнуйтесь, дня через три вернусь». И всё. С очень плохим предчувствием Людвиг и Анастасия поднялись в комнату к сестре и буквально сразу наткнулись на смятую и брошенную на пол газету. В ней, в разделе брачных объявлений, имелось и такое: «Пан Станислас Покольский, владелец самого большого универсального магазина в Лодзи, имеет счастье сообщить о своей помолвке с прекрасной панной Эльжбетой Брезовой, дочерью уважаемого банкира Генриха Брезы. Помолвка и бал в честь неё состоятся в доме Покольского». Был указан день – завтрашний. Людвиг и Настя переглянулись. Он был в полном смятении, пробормотал неуверенно:

– Она хочет поговорить с ним, убедить, пристыдить. Напомнить о сыне, наконец!..

Эльза вернулась рано утром на третий день. В гостиной столкнулась с матерью и отцом, подошла, обняла и поцеловала их и, ничего не объясняя, поднялась в детскую к сыну. Там и застала её Настя – бледную, глядящую неподвижным взором в окно. Вздрогнув, Эльза быстро поднялась, прошептала:

– Ни о чём не спрашивай! Пойду к себе… Устала…

Людвиг относил первую партию хлеба утренней выпечки в булочную, когда услышал крик мальчишки – разносчика газет:

– Сенсация! Покупайте и читайте! Зверское убийство в Лодзи Станисласа Покольского на балу в день помолвки!

Он с трудом донёс лоток до стойки, поставил его и быстро пошёл в дом, в комнату сестры. Она словно ждала его: сидела, поджав ноги, в углу своей кровати, смотрела лихорадочно-блестящими глазами.

– Людвиг! – быстро проговорила, не ожидая его слов. – Все эти дни я была здесь, дома, никуда не уезжала! Болела и не выходила из своей комнаты!

А ещё через несколько дней в газетах появились сообщения: полиция арестовала некоего Павла Карпухина – многие факты говорили о том, что именно он убил Покольского. Описывались подробности: Карпухин был молодым студентом, умным, симпатичным, работящим, поскольку учился и одновременно подрабатывал. Некоторое время назад этот парень служил приказчиком у Покольского, но потом внезапно уволился. При этом, вспоминали другие служащие, очень сильно поссорился с хозяином. Уходя, сказал громко: «Как таких мерзавцев земля носит! Это несправедливо!»… Похоже, сам Карпухин и решил восстановить «справедливость».

Полиция сработала отлично: быстрое и блестящее расследование показало, что среди лакеев, нанятых в одной фирме и хорошо знакомых друг с другом, был один – никому не известный. Он какое-то время мелькал в зале с подносами, потом исчез. Когда же произошло ужасное убийство и прибыла полиция, всех допрашивали, но этого человека уже среди лакеев не оказалось. Зато садовник видел быстро идущего через задний двор человека, фигура которого показалась ему знакомой, – видел за несколько минут до того, как в доме поднялись крики и беготня. Садовник побежал в дом и лишь потом, при допросе полиции, вспомнил этого человека: тот напоминал ему бывшего приказчика Карпухина.

Убийство было совершено с дерзостью и жестокостью. Станислас Покольский в какой-то момент, никому ничего не сказав, удалился из банкетного зала и пошёл в маленький зимний сад на втором этаже. А вскоре туда забежала молодая пара, ищущая уединения. Они и увидели первыми Покольского, лежащего между кадками пальм и античными статуями, на залитом кровью полу, с перерезанным горлом… Полицейский врач установил, что рана была нанесена очень острым предметом, скорее всего бритвой. Полоснули всего один раз, но сильно – Покольский умер почти сразу, если и успел крикнуть, то негромко. Одно из окон зимнего сада оказалось распахнутым, а к нему приставлена деревянная лестница. С лестницы сняли несколько серых ниток, зацепившихся за гвоздь, – садовник тут же вспомнил, что идущий через двор человек был именно в сером костюме…

Найти Павла Карпухина оказалось простым делом – он жил в Лодзи с рождения. На его сером костюме не оказалось следов крови, но из него был выдран клочок ткани – тот самый, с деревянной лестницы. При обыске обнаружилась остро отточенная бритва с несмываемыми пятнами, которые оставляет на железе кровь. А ещё через день полиция отыскала костюмированную мастерскую, где именно Павел Карпухин, как раз накануне бала, брал напрокат лакейскую ливрею. Вернуть он её не вернул: вскоре она нашлась в соломе среди дворовых построек дома Покольского.

Итак, картина убийства могла быть полностью восстановлена. Павел Карпухин, не раз бывавший в доме Покольского и хорошо знавший расположение комнат, заранее приставил со двора к окну зимнего сада лестницу. Потом, под видом лакея, смешавшись с другими, некоторое время наблюдал за хозяином и каким-то образом сумел заманить его в уединённую комнату… Как он это сделал и каковы были истинные причины мести, Карпухин не признался, но полицейский следователь и не настаивал. Доказательств вины молодого студента было и без того достаточно. Убив Покольского, Карпухин спустился по лестнице во двор, переоделся в сарае в, видимо, заранее припрятанный костюм, ливрею оставил в соломе и ушёл… Дело было передано в суд.

…Лютцы словно вернулись к жизни! Несколько дней, в которые они думали, что убийца – их Эльза, семья жила в оцепенении и страхе. Теперь они воскресли. Людвиг и Настя строили предположения: Эльза, приехав в Лодзь, пыталась встретиться с Покольским. Возможно, даже и встречалась, и говорила, но бесполезно. А может быть, и не успела встретиться… Время пройдёт, она сама им всё расскажет – если захочет.

Эльза тоже стала почти прежней, не избегала своих родных, а с сыном почти не расставалась. Гуляла с маленьким Эрихом, играла с ним, спать брала в свою комнату. Вот только каждый день она с нетерпением ожидала почту, покупала несколько газет и лихорадочно прочитывала их. Это можно было понять: всё-таки убит человек, которого она до последнего времени сильно любила, который был отцом Эриха. Газеты давали подробный отчёт о следствии. Когда же был назван день суда, Эльза сказала брату:

– Завтра я поеду в Лодзь… на суд.

Опять на её щеках горели лихорадочные пятна, а глаза упрямо и непреклонно блестели. Людвиг и Настя не посмели возражать ей. Эльза уехала. А потом случилась та ужасная вещь, которая перевернула всю их жизнь.

Во время суда Павел Карпухин признал многое. Он и в самом деле брал напрокат лакейскую ливрею, он и правда лазил по деревянной лестнице к окну зимнего сада. Признал даже, что уволился из магазина Покольского после сильной ссоры с хозяином, но вот причину ссоры назвать отказался. И главное, постоянно повторял одно: «Нет, я не виновен. Я не убивал!» Однако присяжные и судьи не колебались. Но когда судья громко произнёс первое слово вердикта: «Виновен!» – произошло неожиданное.

В зале, в проходе между кресел, словно из ниоткуда возникла женская фигура – высокая, стройная, с бледным лицом, обрамлённым тёмными локонами. Громким, звонким голосом она воскликнула:

– Нет, это неправда!

Молодая женщина быстро прошла к скамье подсудимых, перегнулась через барьер и тронула ладонью руку арестанта.

– Спасибо тебе, Павлик! – сказала она. – Но коль всё так обернулось – незачем тебе отвечать за мою вину.

Она говорила негромко, но в наступившей тишине каждое слово достигало дальних концов зала. Только теперь, опомнившись, судья зазвонил в колокольчик, присяжные растерянно заговорили, а к женщине подскочили караульные. Но она уже сама повернулась к трибуне, где сидели судейские:

– Отпустите Карпухина. Это не он убил Покольского… Я зарезала его бритвой.

И без того бледная, женщина стала похожа на привидение. Она покачнулась, голос её слабел, казалось – силы и решимость её оставляют. Однако когда судья удивлённо воскликнул:

– Кто же вы?

Она внятно произнесла:

– Меня зовут Эльза Лютц.

…Эльза поехала в Лодзь не для того, чтобы поговорить с Покольским. Она понимала – это бесполезно. Последнее письмо Станисласа было официально-холодным и даже грубым. Потом последовало долгое молчание. Но только прочитав о помолвке с дочерью банкира, Эльза призналась сама себе, что обманута и брошена. Говорить с изменщиком, плакать перед ним, умолять? Нет, на такое унижение она не пойдёт!

В Лодзи Эльза сразу же нашла Павла Карпухина. Этот парень был ей другом, хотя мечтал совсем о другом. Они работали в одно время у Покольского. Стремительный роман Станисласа и Эльзы развивался у Павла на глазах. Счастливая девушка о многом рассказывала своему ровеснику и другу. Павел был славный парень, по-настоящему благородный. Эльза скоро поняла, что он влюблён в неё. После их откровенного разговора он сказал:

– Ты всегда сможешь на меня рассчитывать. Будешь счастлива – я постараюсь за тебя радоваться. Ну а если обманешься и захочешь, чтобы я был рядом, – только позови…

– Я не могу обмануться, – засмеялась тогда Эльза. – Мы со Стасем так любим друг друга!

Павел хмуро усмехнулся:

– Хотел бы я быть так уверен, как ты…

Она рассердилась и почти поссорилась с ним тогда. А вот теперь едет именно к Павлу за помощью. Уже встретившись с ним, она узнала, что парень у Покольского не работает. Когда тот стал откровенно ухаживать за дочерью банкира Брезы, Павел прямо в лоб спросил хозяина:

– Но ведь вы обещали жениться на Эльзе? Она родила вам сына!

– Не твоё дело, холоп! – высокомерно ответил Покольский. А потом засмеялся: – Ты меня ещё благодарить должен: она теперь с радостью пойдёт за тебя. Женись, я не против!

После этого Павел у него работать не мог, ушёл. И без колебания согласился помочь Эльзе встретиться с Покольским. Если бы он знал, что она задумала! Но Эльза скрыла от него свой истинный план. Она сказала, что, переодевшись лакеем, хочет на балу последний раз поговорить со Станисласом:

– Я сумею увести его в зимний сад… Но я боюсь, Павлик, что он может поднять на меня руку! Хочу, чтобы ты был рядом… Давай вот что сделаем: я заранее открою окно, а ты приставь к нему лестницу и заберись. Но так, чтобы он тебя не видел. А я буду знать, что ты готов за меня заступиться! Ты ведь знаешь, где взять лестницу? У сараев.

Эльза, переодетая лакеем, с подобранными под форменную фуражку волосами, сумела ни разу не попасться на глаза самому Покольскому. Всё, что она увидела на балу: как всегда, весёлого, жизнерадостного Станисласа, его увешанную бриллиантами толстушку-невесту, разодетых напыщенных гостей, от души поздравляющих Покольского с прекрасной партией, – всё только подхлестнуло её решимость отомстить. Роскошь еды, размах праздника, огромный оркестр… Она отомстит, обязательно отомстит за себя и брошенного маленького сына. Месть будет жестокой – во внутреннем кармане у неё лежит острая складная бритва…

Эльза проследила, когда один из лакеев понёс в сторону небольшой мужской компании, где главенствовал сам хозяин, поднос с бокалами. Она, как бы пробегая мимо, ловко положила на поднос записку и бросила: «Просили передать пану Покольскому. Ты ведь к нему идёшь?..» Записку она приготовила заранее: «Если не хочешь, чтобы я устроила большого скандала прямо здесь, на глазах твоей невесты, – приходи минут через десять в зимний сад. Это будет наш последний разговор, больше я тебе досаждать не стану». Подписи она не поставила – он и так поймёт… Увидела, как лакей подошёл к мужчинам, что-то сказал. Все засмеялись, стали хлопать Покольского по плечам: наверное, шутили о его ловеласовских способностях даже на собственной помолвке. Он же улыбался растерянно, пока распечатывал записку. Потом улыбка застыла у него на губах, он быстро свернул листик бумаги и сунул себе в карман. Эльза не стала смотреть, что же и как он отвечает приятелям, – незамеченная в толпе веселящихся гостей, вышла в коридор, юркнула на лестницу чёрного хода и поднялась в зимний сад. Этот дом она знала очень хорошо…

Окна зимнего сада выходили не к парадной двери, а в ту часть двора, где были хозяйственные постройки. Эльза распахнула окно и увидела, что деревянная лестница уже стоит. А через несколько минут услыхала, как по ней поднялся Павел. Она на минуту выглянула из-за кадки с пальмой, махнула ему рукой: «Спрячься!» И он отодвинулся в сторону. А ещё минут через пять послышались шаги и вошёл Покольский. Он нервно оглянулся и тихо позвал:

– Эльза, ты здесь?

Она не ответила. Он стоял озираясь, потом нерешительно произнёс:

– Что за игра в прятки? Ты ведь хотела поговорить!

Подошёл и сел на маленькую деревянную скамеечку прямо под пальмой, где пряталась Эльза. На неё пахнуло дорогим мужским одеколоном, сердце бешено заколотилось, ненависть горячей болью запульсировала в висках. Одним мгновенным движением она открыла бритву. Покольский, почуяв какой-то звук сзади, начал было поворачивать голову, но не успел. Острейший металл молнией полоснул ему по горлу. Он попытался крикнуть, но лишь захрипел, сполз со скамьи на пол и почти мгновенно умер. А Эльза, в два прыжка оказавшись у окна, бросила бритву на землю и севшим голосом сказала Павлу:

– Подними, забери с собой. И быстро уходи.

Сама же ловко вытащила из кармана пиджака Покольского свою записку, через чёрный ход спустилась в коридор и незаметно проскользнула в банкетный зал, смешавшись с гостями и слугами. На ней не было ни капли крови: хотя кровь из перерезанного горла Покольского брызнула фонтаном, но не в ту сторону, где стояла девушка… Через пять минут она покинула дом, где пока ещё продолжалось веселье.

Во время суда над Эльзой ей задали вопрос:

– Зачем вам нужен был свидетель, этот молодой человек – Карпухин?

И она совершенно откровенно ответила:

– Я всё рассчитала заранее. Стали бы искать убийцу, кто-то бы вспомнил обо мне – обманутой и брошенной с ребёнком… Глядишь, и доискались бы! А так – вот оно, распахнутое окно, лестница… Я надеялась, что Павла хотя бы кто-нибудь да увидит.

– Значит, – ужаснулся товарищ прокурора, – вы заранее готовили его на роль обвиняемого в убийстве?

– Это так, – созналась Эльза. – Я знала, что Павел меня ни за что не выдаст. Но я надеялась, что он скроется. Он ведь молод, ничем не привязан к одному месту, а страна велика…

После убийства Эльза с Павлом не виделась. Именно она, а не Павел, заранее припрятала одежду в дальней каморке дома, переоделась там, а лакейскую ливрею мимоходом сунула в солому, проходя через двор. В этот же вечер уехала домой, в Вильно, но прежде отправила Павлу короткое письмо: «Прости меня, не осуждай! Послушайся: сейчас же уезжай куда-нибудь подальше, поменяй имя…»

Когда появилось сообщение об аресте Павла, а потом – материалы следствия, у Эльзы всё время менялось настроение. То она со злостью, мысленно говорила себе: «Сам виноват: почему не послушался, не уехал?!» То беззвучно плакала, закрывшись в комнате: «Господи, разве можно вот так, безвинного… Он такой добрый, благородный!» То убеждала себя: «Он молодой, сильный, он вынесет каторгу! А когда вернётся – я найду его, останусь с ним…» И вдруг решила поехать на суд. Зачем – и сама ещё до конца не понимала. Может, надеялась, что Павла оправдают? А может быть, просто хотела последний раз взглянуть на него. Но как только было произнесено слово: «Виновен!», страшная сила подняла её с места…

Приговор Эльзе Лютц оказалось вынести непросто. Она вызывала и страх, и сочувствие, и уважение. Присяжные совещались бурно и долго. Да, преступление было жестоким! Но обманутая юная девушка, родившая ребёнка и доверчиво ждущая окончания срока траура, – и опытный обольститель, по-видимому, с самого начала знавший, что не женится на ней! Это суд учёл, как и то, что молодая женщина сама отдала себя в руки правосудия, не допустила осуждения невиновного… Эльзу не отправили на каторгу, присудили к пяти годам тюрьмы. Когда ей последний раз позволили свидание с родными, она попросила:

– Брат, возьми к себе моего сына! Настенька, я знаю, что вы его любите и станете ему хорошими родителями. Умоляю: сделайте так, чтобы он обо мне ничего не знал! – И, приложив ладонь к Настиным губам, не дав ей возразить, добавила: – Я знаю, что больше уже его не увижу. Из тюрьмы я не выйду…

Что это было – предчувствие? Или Эльза сама не хотела больше жить? Но через полгода Лютцы получили известие: тяжёлой бронзовой статуэткой Эльза разбила голову начальнику тюрьмы и выбросилась из окна его кабинета, с третьего этажа, на железные, острые как пики колья забора… Потом они узнали и подробности: начальник тюрьмы сначала просто уговаривал Эльзу стать его любовницей, обещая всяческие послабления, а потом решил действовать силой. В тот роковой вечер её привели в его кабинет под конвоем…

Людвиг Августович тяжело вздохнул и сделал долгую паузу. На удивление, он рассказывал очень интересно и эмоционально – словно романтическую историю. Сам переживал всё заново, и его эмоции окрашивали рассказ в живые оттенки.

– Значит, Эрих остался у вас? – прервал молчание Викентий Павлович.

– Это так! Он был совсем маленький, полтора года, и конечно же ничего не помнит. Он даже в самом начале не слишком тосковал о матери, потому что привык с рождения видеть около себя мою жену, да и меня. Так он и стал нашим сыном. Преступление Эльзы и её смерть рано свели в могилу моих родителей, а мы всей семьёй вскоре перебрались в Малороссию, под Киев. Продали пекарню и магазин, купили в Белой Церкви дом, я пошёл служить по почтовой части… Здесь никто не знал ни нас, ни нашей истории. Я выполнил просьбу Эльзы: кроме меня и жены, никто даже не догадывается, что Эрих – не наш сын.