В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле

Как бы то ни было, удобная по транспортной доступности и малонаселенная местность возле Барнаульского ленточного бора у ст. Ползуново (как и покрытые озерами и протоками Оби заливные луга у ст. Присягино), действительно, достаточно удобны как регулярное место для тайных казней и захоронения единичных жертв и малых (до 10 человек) групп людей.

Можно не без оснований предположить, что эти места в течение ряда лет могли продолжать использоваться чекистами и после прихода в Барнаул второй Советской власти. Однако, между – пусть и обоснованным – но лишь предположением, и категоричным утверждением об этом – дистанция огромного размера.

Говоря о вероятных местах совершения казней персональных (и малых групп) в начале и середине 20-х годов в Барнауле, можно также указать:

– Ныне несуществующий комплекс зданий старой городской тюрьмы – «Дом лишения свободы» (на месте современного Алтайского краевого колледжа культуры и искусств на пр. Сибирский).

– Территорию Барнаульского концлагеря64 (с 6.9.1920, три одноэтажных деревянных здания, б. лагерь военнопленных I Мировой) [209, л.217об].

– Здание Алтайской губЧК/Алтгуботдела ГПУ (1920—1922), ул. Анатолия (б. Павловская), 96/98 //Особый местный баталион при АлтгубЧК (1920), ул. Анатолия (б. Павловская), 113 (номера домов не актуализированы).

– Здание Алтгуботдела ОГПУ/Барокротдела ОГПУ (1923—1925), ул. Б. Олонская, 13.

– Здание Барнаульского окротдела ОГПУ/оперсектора ОГПУ (1925—1932), ул. Короленко, 63. Архивно-следственные дела свидетельствуют о том, что здесь располагались несколько камер, где на следствии содержались наиболее важные заключенные. Кроме того, на следующем участке (с ныне несуществующим номером 65) располагалась б. усадьба предпринимательского семейства Кульмаметьевых, где в 20-е годы квартировал конвойный батальон). Строения усадьбы сейчас полностью уничтожены, однако ранее там находилось большое количество примыкающих к зданию ОГПУ вспомогательных каменных помещений (среди предприятий татарской купеческой семьи был кирпичный завод), где чекистам было возможно на уже и без того режимной территории легко и дешево оборудовать малый расстрельный каземат.

– Среди мест заключения в 20-е годы также упоминаются Каталажные камеры Баргормилиции, однако использование их как места казней сомнительно. Губернское управление милиции в 1922 г. описывало это место так: «Арестный дом Горуездной милиции помещен на Никитинской улице дом №66 в нижнем этаже, занимая два помещения, под камерами и караульным помещением…» [187, л.3]. Помимо довольно жалкого состояния милицейской тюрьмы того времени, чекисты уже тогда крайне ревниво следили за тем, чтобы милиция «не залезала» на поляну тайной полиции65 (каковая и была сопряжена с регулярными казнями).

8.8 Палачи. Непосредственно расстрелами занималась комендантское подразделение ОГПУ – это была не единственная, но, пожалуй, основная его обязанность. «С точки зрения чекистов, хороший начальник тюрьмы или комендант – это штучная должность, требующая человека закалённого и проверенного. Такими кадрами дорожили всё время, поэтому и в центре, и на местах исполнители приговоров были весьма важными персонами,» – этот вывод делал собравший большую фактуру о деятельности этих подразделений А. Тепляков. Большой процент сотрудников таких подразделений рекрутировался из союзных советскому режиму нацдиаспор (например, в Сибири – из латышей, встречались также венгры). «Латыши, мадьяры, китайцы были на заре ЧК и вспомогательным персоналом при массовых «ликвидациях,» – отмечал он [238, с.23].

Сотрудники комендантских служб часто плохо заканчивали свою карьеру. «Исполнители испытывали страшные психологические перегрузки. Профессиональные палачи дежурно жаловались на подорванное здоровье, прежде всего нарушения психики. Они часто заболевали эпилепсией, кончали жизнь самоубийством, совершенно спивались. Но начальство могло предложить им, помимо ведомственного уважения, только обилие алкоголя, премии, ордена да вещи казнённых по дешёвке,» – заключает А. Тепляков [Там же, с.25].

Иногда, впрочем, алкоголя и иных благ не хватало и работники комендантских служб могли брать взятки. В августе 1921 г. комендант Славгородского политбюро М. С. Теплых (бывший комэск 26-й СД РККА, демобилизованный после трех ранений) вместе с сотрудником политбюро К. Ф. Дидякиным брал взятки самогоном от жен арестованных, обещая освободить их, взяв на поруки, но этого обещания не выполнили. Проверявший их дело помуполномоченного секретного отдела АлтгубЧК М. Г. Рыбаков отмечал, что в результате «у обывателей сложился взгляд на политбюро как на орган взяточничества и самопроизвола». Однако Рыбаков предложил простить Теплых – как имеющего «громадные» революционные заслуги, а Дидякина – как неопытного и молодого работника [Там же, с.26].

С нарастанием количества казнимых к исполнению активно привлекались сотрудники тюрем и даже оперативники ОГПУ. Архивные документы свидетельствуют о том, что в 30-е годы, при наиболее массовых казнях в Барнаульской тюрьме, когда число умерщвляемых в течение одного дня людей могло составлять уже сотни, расстрельная команда включала в себя значительную часть наличного состава местных чекистов – до четырех десятков человек. Однако, в исследуемые нами времена единовременным казням в Барнауле подвергались группы максимум в десятки человек. такой же по количеству характер носили казни политзаключенных в Бийске. Так, например, уже в 1930 г., в ночь с 9 на 10 апреля в Бийске было расстреляно сразу 44 человека [113, л.125].

Активным сторонником привлечения оперативников к казням А. Тепляков называет Ивана Жабрева. На посту начальника Барнаульского оперсектора ОГПУ он «сознательно вязал свой аппарат кровавой порукой, одновременно воспитывая у следователей чувство безнаказанности: сами арестовали сотни крестьян по поддельным справкам о кулацком происхождении, сами пытали, сами тайно и расстреляли». Здесь речь идет о расстреле в апреле 1933 г. 237 алтайских крестьян (включая отца Василия Шукшина), в котором участвовало 37 сотрудников оперсектора во главе с помощником Жабрева. Участник чудовищной казни барнаульский чекист М. А. Клеймёнов несколько месяцев спустя в знак протеста против беззаконий дезертировал из ОГПУ и, после неудачной попытки бежать в Китай, перешёл на нелегальное положение [238, с.31,32].

В мемуарах также описаны случаи того, что к участию в расстрелах могли привлекаться гражданские представители режима – например, партработники. Это зачастую рассматривалось как акт лояльности, своего рода «присяга кровью». А. Тепляков приводит факты добровольного участия в расстрелах двух начальников кирпичного завода при Бийском изоляторе в 1933—34 г. – М. Ф. Трунова и Павлова. Также, как свидетельство подобного волонтерства и советской эмансипации женщин, он цитирует акт казни от 15.10.1935: «Я, судья города Барнаула Веселовская, в присутствии п/прокурора Савельева и п/нач. тюрьмы Дементьева… привела в исполнение приговор от 28 июля 1935 о расстреле Фролова Ивана Кондратьевича» [238, с.33].

8.9 Казнь офицеров на Павловском тракте. Однако, если речь идет о сколько-нибудь массовых казнях политзаключенных в Барнауле в 20-е годы, в нашем распоряжении все же имеются подробные современные материалы об одном таком инциденте. Речь идет о случайно найденных в 2009 г. в ходе строительных работ в районе Павловского тракта останках 33-х (число носит приблизительный характер) человек – 20-30-летних мужчин. Проведенные исследования позволили восстановить дату казни – середину 1923 г. (скорее всего, конец мая).

Социальный состав казненных предположительно позволял идентифицировать их как минимум, по преимуществу, бывших белых офицеров. Об этом свидетельствовали сохранившиеся элементы военной одежды (фрагмент погона, гербовая пуговица, английская форма) и обуви (ботинки военного образца под обмотки и сапоги характерного фасона, употреблявшиеся в армии Колчака). О нерядовом характере казненных могли говорить найденные с останками вещи – два золотых креста, золотая цепь, медные медальоны, мундштуки, кольцо с гравировкой «Марiя», расчески, зубная щетка, импортные химические карандаши – из Японии и чешский «Кох-и-Нор» и др.

Тогда удалось восстановить личность лишь одного из казненных – идентифицированного как служившего в 3 Барнаульском полку капитана Николая Осиповича Кузьменко. Найденные в кошельке его документы и дневник свидетельствуют о том, что он был арестован в декабре 1922 г. ГПУ во Владивостоке, затем освобожден. В апреле – мае 1923 г. он ехал на поезде из Приморья в Новониколаевск, где, вероятно, был вновь арестован (по другой версии, он не выходил из заключения и мог быть этапирован по железной дороге из Приморья в Барнаул). Последняя запись в дневнике сделана 22 мая: «Отправились в Барнаул из Новониколаевска».

Дело и документы о казни историкам найти не удалось. Значимым представляется тот факт, что казненные были преимущественно зарублены (или добиты) холодным оружием (рубленные раны были обнаружены на 22 черепах). Тела были захоронены в небольшом овраге, при этом с них не были сняты ценные личные вещи, одежда и обувь. Дисциплинарные ограничения мародерства в этом случае свидетельствуют о формальном характере расправы – несмотря на отсутствие так и не найденных документов, она выглядит именно казнью.

100 лет назад это была пустынная степная местность. Место казни находится на расстоянии 5—6 км от границ тогдашней городской застройки Барнаула. Вероятно, партию смертников вели туда под конвоем по существовавшей уже тогда и примерно совпадавшем с современным Павловским трактом дороге Барнаул – Новомихайловка (современный Аэропорт Барнаула) – Шахи – Павловск. Высказываются версии о том, что они могли быть отправлены на казнь сразу же после прибытия в Барнаул. Однако, никаких документальных подтверждений этому нет. Ясно лишь, что речь идет о массовой казни в ходе этапа (вероятно, постановочного) с использованием холодного оружия преимущественно бывших офицеров Белой армии, как минимум, частью привезенных в Барнаул. Место казни и захоронения явно носит случайный характер и было выбрано по своей удаленности.

19 декабря (в день исхода Белой армии из Барнаула) останки казненных были перезахоронены на Булыгинском кладбище.

8.10 Некрополь у Барнаульской тюрьмы. Впоследствии многолетним местом казни и захоронения тел политзаключенных стала территория вокруг б. Богородице-Казанского женского монастыря, где с 1925 г.66 (и по настоящее время) в Барнауле действуют тюремные учреждения. Точное число похороненных здесь жертв репрессий советского периода неизвестно. Историки, обсуждая этот вопрос, в своих оценках называют цифру до 30 тысяч человек. Здесь нашли свое последнее место и десятки героев нашей книги. К финалу советской эпохи сохранилась лишь незначительная часть этого некрополя, большей частью за долгие годы уничтоженного строительными работами в ходе позднесоветского расширения тюремного комплекса.

Существование этого (и подобных ему) некрополей десятилетиями держалось в тайне. Обоснование такого подхода мы можем найти в предварявшей массовые казни 1937 г. установочной речи начальника УНКВД по ЗСК Сергея Миронова (25.7.1937). «Чем должен быть занят начальник оперсектора, когда он приедет на место? Найти место, где будут приводиться приговора в исполнение, и место, где закапывать трупы. Если это будет в лесу, нужно, чтобы заранее был срезан дерн и потом этим дерном покрыть это место, с тем, чтобы всячески конспирировать место, где приведён приговор в исполнение – потому что все эти места могут стать для контриков, для церковников местом [проявления] религиозного фанатизма. Аппарат никоим образом не должен знать ни место приведения приговоров, ни количество, над которым приведены приговора в исполнение, ничего не должен знать абсолютно – потому что наш собственный аппарат может стать распространителем этих сведений…» [238, с.53].

В апреле 1989 г., прошла экспедиция по поиску места этого захоронения. Площадкой стала опушка бора между локацией «Лесной пруд» и существовавшими на тот момент строениями тюремного комплекса. Часть находившегося здесь места массового захоронения свидетельствовала о том, что тут погребены от нескольких десятков до нескольких сотен казненных. Датировка захоронения позволяла отнести его к середине 30-х годов. Затем здесь был сооружен памятный знак (открыт 20 августа 1991 г.). С этого времени некрополь жертв репрессий в Барнауле существует и имеет охраняемый законом статус.

Мемориал на некрополе в ленточном бору возле Барнаульской тюрьмы.

Однако, открытым остается вопрос о дате возникновения этого места казней/захоронения. Несомненно, что лес возле тюрьмы был местом казни и захоронения тел жертв в 30-е годы (и долгое время позднее). Есть серьезные основания полагать, что этот статус территория в Барнаульском ленточном бору возле тюрьмы приобрела как минимум с 1929—30 г. Именно с этого времени казни политзаключенных становятся в Барнауле регулярными и массовыми (часто, по нескольку десятков человек единовременно). Любые альтернативные места казней к тому времени просто не могли обеспечить такой объем исполнения в устраивающем Органы «тихом» режиме. Однако, я не могу уверенно сказать – в каком именно году сюда была перенесена площадка для казней? Можно лишь говорить, что это произошло в период с 1925 (а, учитывая задержку с фактическим переездом ИТД, скорее с 1927) по 1929 год.

9. «Это восстание!»: вилы и кулак в защиту справедливости

«На… письме изображен человек с нарукавником «комиссар», с винтовкой и иконой в руках ведущий за веревку крестьянку. В правой стороне крестьянин с поднятыми руками и в ногах плачущий ребенок. В отдалении фигура красноармейца с мешком за плечами, погоняющий корову. Вверху написано: «Реквизиции иконы, жены и коровы советскими комиссарами», а ниже карандашом вставлено «грабители».

Описание анонимного агитписьма, январь 1930 г., райцентр Чаны.

В этой главе представлена максимально широкая панорама стихийных низовых крестьянских выступлений против советского режима на Алтае в 1930 г.. Зачастую они очень похожи друг на друга – как и любой внезапный бунт. И, возможно, у читателя встанет вопрос – нужно ли было фиксировать все эти многие известные автору на сегодня массовые протесты и волнения?

В ситуации, когда развитие исторической науки идет нормальным путем, когда существуют публикации сотен статей и материалов краеведов и историков местных общин, логичен был бы отрицательный ответ. Однако, мы находимся в другой ситуации. Общее поле отечественной истории советского периода не прошло еще и начальной стадии – в виде публикаций представительного массива документов и статей по отдельным локальным событиям и темам. Это еще далеко не прочный фундамент, а скорее хаотично лежащие отдельные камни. И попытка свести воедино первичные факты (даже в рамках одной историко-географической провинции России) и как-то осмыслить их неотделима сейчас от максимально широкого свода и описания самих этих фактов.

9.1 Корявыми словами на листке. Сообщения о голоде в начале 1930 г. на Алтае (и не только) приходят со всех сторон. Столь же массовый характер носят сообщения о вызванных голодом и репрессиями протестах в окружающей Барнаул сельской местности. Значительная часть протестов поначалу носит ненасильственный характер – это выступления на митингах, распространение листовок, разговоры о политике.

1 апреля в записке по прямому проводу в УЧОСО полпредства ОГПУ местные чекисты сообщают: «Отмечены новые случаи распространения анонимок в Чистюньском районе следующего содержания.: «Да здравствует чистая Советская власть без коммунистов и без коммуны если не освободите крестьян от коммуны, то сами пойдем освободим» [5, л.9—10].

Это лишь одна из волны протестных прокламаций, фиксируемых Органами тогда, бывало по нескольку раз в день. Чаще всего они вывешивались на стенах, иногда подбрасывались, иногда отправлялись по почте (довольно часто – в местные газеты). Но, в конечном итоге, все они попадали в распоряжение советской тайной полиции.

Судя по документам ОГПУ, обычно речь шли о рукописных листовках, написанных на клочках бумаги от руки. Довольно часто эти листовки крайне малограмотны, нередко – в них не всегда даже можно понять, что хотел сказать нам их автор, в них ясно слышен лишь крик оскорбленной несправедливостями и негодующей человеческой души. Авторов листовок скромный объем собственной грамотности явно не смущал, для них было важно хоть как-то выразить свое возмущение деятельностью властей.

Иногда авторы листовок, однако, были весьма изобретательны в попытках отстоять анонимность своей личности – однажды в эти месяцы ОГПУ изъяло у простого крестьянина из сибирской глубинки набор изготовленных им для прокламаций литер-букв из обожженной глины.

Помимо листовок, нередки были надписи политического или протестного содержания – обычно, карандашом на стенах (в каком-нибудь из людных мест) и т. п.

По итогам находки каждой такой листовки ОГПУ фиксировало: кто успел с ней ознакомиться, проводило агентурную разработку личности вероятного автора, занималось для этого анализом бумаги, конвертов, сличением почерков.

9.2 Первомай: дохлые куры вместо демонстрантов. Каналом для публичного недовольства крестьян и горожан советским режимом стали на Алтае весной 1930 г. первомайские митинги, которые местные власти, несмотря на ситуацию массового голода, опрометчиво решили проводить, сами попытавшись собрать там под красными знаменами голодающих и совсем не склонных к выражению восторгов крестьян.

Картинка с пафосными демонстрантами из алтайского официоза 1930 г. – в реальности они оказались толпами недовольных коммунизмом.

В одном из сел Мамонтовского района 1 мая ознаменовалось вместо традиционной демонстрации лояльности новому режиму, целой эпопеей разнообразных протестных акций местных жителей.

Донесение Барокротдела ОГПУ (10.5.1930): «В селе Долгово Мамонтовского района утром 1 Мая были обнаружены расклеенные [листовки] следующего содержания:

1) Да здравствуйте Долговские, временное правительство и коммуна, дожидайте нас в гости, приедем корчевать коммунарские горелые пни и пенечки. 2) (Написано на татарском языке) «Дожидайте горных орлов, довольно нам биться по скалам и утесам, время нам выйти на ровные степи» [5, л.84].

А за несколько часов до появления листовок, в ночь на 1 мая в этом селе «произошел целый ряд эксцессов следующего характера: ночью к церкви стало собираться кр-н – до 200 чел., со стягами и топорами в руках, собранные ударом в набат, среди которых раздавались крики: „Кто позволит себе выступить на демонстрации 1-го мая – будет убит“. В эту же ночь в нардоме, во время торжественного заседания райисполкома, были выбиты окна», – сообщает УЧОСО полпредства ОГПУ по Сибкраю [75, л.246].

Утром 1 мая в Славгороде утром были обнаружены расклеенными сразу 16 листовок-лозунгов: «Долой Советскую власть», «Долой Соввласть. Да здравствует Временное правительство». Вскоре, во время демонстрации и митинга в городе было брошено 2 аналогичных листовки, которые сразу же были изъяты.

А в райцентре Ключи на митинг 1-го мая крестьяне не явились, а вместо них к трибуне было подброшено 8 дохлых кур [75, л.241].

«В селе Шелаболиха Павловского района 1 Мая на митинге представлено было слово средняку Гритишникову, который с трибуны заявил: «Коммунисты заключили договор с буржуями, чтобы нас окончательно опутать, не надо им доверять, нас всюду обманывают, мы напрасно здесь знамена треплем. Да здравствует Соввласть! Долой обман!» Крестьяне ему аплодировали.

В селе Лебяжьем Павловского района на митинге выступил середняк Василькевич, который сказал: Коммунисты партизан не ценят, издеваются над ними, мы завоевали власть, а они теперь управляют. Да здравствует чистая Соввласть! Долой паразитов земли!»…

В пос. Успенском Алейского района бедняк Рябченко говорил: «Власть над мужиками смеется, нас хотят добить совсем, а крестьянин бессилен. Они были бы сильнее, если у крестьян был свой союз»…

Село Борисово Залесовского района Пятайкин… говорил: «Вы говорите, чтобы все шли в коллектив. А из коллективов ничего не выходит, сейчас там и жрать нечего… Опять видно подходит 21 год – что придется начинать сначала, такими порядками начинают насильно заставлять брать пики» [5, л.33—34].

9.3 Крестьяне – о бунте, пока лишь словами. Серию высказываний алтайских крестьян (в мае 1930 г.), выражающих охватившие их настроения о готовности к бунту против Соввласти (в качестве реакции на созданный ею массовый голод), содержит докладная записка Барокротдела ОГПУ.

«Панкратов Антип, бедняк, село Ивановка Шадринского района. В сельсовете в присутствии 10 человек сказал: «Все равно еще немного и все голодные будут вынуждены организоваться для восстания, да и нужно будет организоваться. Эти гады (уполн.) ездят к нам и мутят нам головы со своим просвещением, вот ухлопать их несколько, тогда не будут ездить».

Простынин Василий (поселок Крутой, Чистюньский район): «Коммуны долго жить не будут, везде и всюду идут бои, в Бухтарме уже две недели не утихает орудийная стрельба. На Урале сейчас идут сильные бои, в Учпристани уже приготовлено 1000 винтовок, везде шныряют разведки, у нас скоро тоже полетят мухи (пули), как только пройдет вода, как со всех коммунаров и коммунистов полетят головы, всех порубят на куски».

Кривчикова Анна, кулачка, село Шатуново, Залесовский район: «Приехал из Барнаула у меня сын и рассказал, что четыре державы во главе с папой римским объявили войну, скоро обезоружат наших насильников, скоро они отцарствуют».

Фролов Алексей, село Володарка, Чистюньский район: «В Чумышском районе организовался большой отряд, банды из всех сел и эта банда скоро придет сюда».

Елисеев Дмитрий, бывший спекулянт, Шмаково, Залесовский район: «В Алтайских горах много организовалось банд, банды производят разгром всех коммун, убивают коммунаров и с ними ничего не могут красные войска сделать, так как они хорошо вооружены и пользуются ущельями».

Щукин – зажиточный, село Калманка (приехал с Турксиба): «Около Семипалатинска создана банда около 4000 человек бьют коммунистов и коммунаров» [5, л.63—64].

9.4 Вилы, топоры и дубины. Случаи активного сопротивления крестьян показывают, что оно повсеместно носило традиционные для этой группы черты – отсутствие организации и необеспеченность ресурсом. Против правящей Россией мощной диктатуры возмущенные произволом алтайские крестьяне выходили чаще всего с голыми руками. Опираясь на социальную структуру традиционной сельской общины, крестьяне (в большинстве – женщины) быстро и эффективно собирались на протест – чаще всего толпами в несколько сот (иногда – до тысячи) человек. Однако, затем чаще всего протест быстро выдыхался. Достигнув ближайших целей – сиюминутного пресечения выселения земляков или конфискации у них имущества, разбития амбара с запасами зерна и т. п. – протестующие обычно расходились. Этот тип массовых волнений в оперативной документации ОГПУ получил название «волынка».

Иной характер волнения принимали, когда возникало активно противостояние с низовым аппаратом власти на местах, или когда у крестьян оказывались ведущие их лидеры. Тогда крестьяне вооружались подручными сельхозорудиями и противостояние могло закончиться кровью.

9.5 Волнения в Ребрихинском районе. Массовые волнения в Ребрихинском районе шли почти без перерывов всю первую половину 1930 г., завершившись попыткой восстания и массовыми арестами.

Сложившаяся в этом алтайском районе чрезвычайная ситуации фактически была прямо спровоцирована партийными властями Барнаульского округа. На рубеже 1929—30 г. окружком ВКП (б) несколько раз подвергал руководство района упрекам за мягкотелость в проведении коллективизации. В районе в колхозы загнали лишь 3,9% крестьянских хозяйств, почти не шел процесс выселения крестьян из их домов и распродажи имущества «за налоговые долги». Еще в феврале 1930 г. прошел последний, репрессивный «тур» – Барокружкомом ВКП (б) было распущено бюро Ребрихинского райкома партии, и отданы под суд секретарь райкома Вакарин, председатель райисполкома Колодей и уполномоченный окрисполкома в районе Полежаев [4, 1930, 17 февраля]. Партийными властями округа было решено организовать в Ребрихе публичный показательный процесс. Рассмотрев вопрос «О ребрихинском деле» и заслушав информацию окрпрокурора Мальцева, Бюро Барокружкома ВКП (б), 1.3.1930 решило: «Процесс провести в самой Ребрихе, поручив тов. Мальцеву и Иванову67 перенести центр тяжести судебного разбирательства на халатность, отсутствие работы по коллективизации, отсутствие сбора семян, недостаточный нажим на кулака, отсутствие работы с батрачеством и беднотой и т.д.» [34, л.86].