В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле

Количество казней в ходе белого террора в Барнауле в 1918 г. оценивалось советскими историками в несколько сот человек (называлась цифра в 400—500 человек). Верифицировано (известны обстоятельства казни или хотя бы имена), однако, только лишь около 10% людей – преимущественно деятелей совдепа, большевистских активистов и красногвардейцев. Так, например, на наиболее массовом месте казней – Нагорном кладбище – справочник проф. Уманского сколько-нибудь уверенно идентифицирует лишь 17 жертв [263. с.18].

Можно предположить, что число жертв белого террора в Барнауле могло быть серьезно завышено. Представляется маловероятным, что суперактивно использовавший впоследствии в пропаганде эту тему советский режим на Алтае58 отказался бы в 20-е годы восстановить полный мартиролог жертв, ограничившись немногочисленными известными с тех пор нам именами. Еще одним аргументом в пользу сомнительности такого значительного пула жертв является отсутствие массовых претензий от их родственников на социальные льготы. В 20-е годы органы гражданской власти в Барнауле (как и везде) практически на каждом заседании рассматривают многочисленные ходатайства частных лиц на соцльготы, выплаты, пенсии и т.п., сопровождаемые апелляциями к разной степени сомнительности революционным заслугам – своим или близких родственников. Однако, среди этого потока архивные документы практически не сохранили ожидаемые сотни подобных обращений от семей барнаульцев, казненных во время белого террора.

Более обоснованными выглядят сообщения о белом терроре и казнях в алтайских селах, преимущественно связываемых с сибирской «атаманщиной» (например, с рейдами подразделений Барнаульского полка голубых улан, вошедшего в дивизию Анненкова). Но и здесь поле для работы профессионала открыто. Тема террора и казней как времен первой Совввласти, так и белых режимов явно нуждается в специализированном исследовании историков.

В целом, однако, ситуация тех лет однозначно свидетельствует о разгуле террора всех участников революционных событий. «Ценность жизни превращается в фикцию, достояние – в случайность. Власть вмешивается во все. По поводу и без повода люди убиваются пачками – ad majorem gloriam революции и контрреволюции. Суда и гарантий нет. Апеллировать не к кому. Гражданин превращается в улитку, которую может безнаказанно раздавить каблук любого комиссара», – так оценивал эти времена и противостоящие в них силы П, Сорокин [258, с.334].

Приход второй Советской власти на Алтай начался с короткого (декабрь 1919 – январь 1920), но кровавого периода террора красных партизан в захваченных городах (Кузнецк, Барнаул), а также и в сельской местности. Перехвативший у них власть режим Ленина первое время также был довольно хаотичен в политике экзекуций.

В первые годы Советской власти на Алтае (1919—1921) единой территории совершения казней не было – расстрелы производились как в городах, где действовала политическая полиция, так и на местах – в селах, в полях и лесах, где преимущественно было поле для карательных отрядов, команд и просто для карательной самодеятельности групп местных просоветских активистов. Многочисленные свидетельства того времени повествуют о том, что казни заложников, повстанцев и т. д. могли совершаться практически повсеместно.

Казни же в Барнауле предварялись расследованием в АлтгубЧК, кстати, с крайней обидой относившегося к подозрениям барнаульцев в широком применении бессудных расстрелов. «Враги Советской власти распространяют по городу ложные слухи, что будто бы Губчека расстреливает много граждан и не публикует об этом в газете. Сообщаем, что все постановления коллегии… о применении высших мер наказания – расстрелах и исполнении таковых… своевременно публикуются в местной газете „Алтайский коммунист“. Лица же, уличенные в распространении заведомо ложных провокационных слухов, понесут строжайшее наказание, как враги рабоче-крестьянского правительства», – публично негодовал первый руководитель АлтгубЧК Иван Карклин [226, 1920, 2 марта].

Бессудные казни же «на местах» могли быть произведены во исполнение Обязательного постановления Алтгубисполкома, обещавшего расстрелы обвиненным в пособничестве повстанцам «даже в таких случаях, если это содействие будет не прямое, а косвенное, и совершенно незначительное», либо в виде расстрела заложников, «которые будут расстреливаться в количестве 10 человек за каждого убитого коммуниста или ответственного советского работника» [4, 1920, 10 сентября].

Заявленный Совластью на Алтае градус репрессии выглядит предельно жестоким. Так, в изданной по горячим итогам Антоновского восстания Тамбовским губкомом РКП брошюре упоминался приказ №130 полномочной комиссии ВЦИК, по которому «семьи и все имущество бандитов объявлялись заложниками. За укрытие бандита грозил арест и расстрел» [214, с.45—46]. Однако, казни заложников на Алтае по принципу 1 к 10 даже на этом фоне выглядят исключительными. Часто, впрочем, в тот период расправы представителями режима совершались просто «по праву силы» – и казнимых никто не считал.

Своего рода символическим памятником той эпохи на Алтае, видимо, можно считать безвестную могилу группы молодых людей из села Сорочий Лог, расстрелянных в ходе подавления Сорокинского восстания (и закопанных в овраге за околицей села), где впоследствии в 1925 г. открылся привлекавший тогда тысячи православных паломников «Святой ключ».

Стоит также отметить, что и антикоммунистические повстанцы – и на Алтае, и в целом в Сибири – не отличались гуманизмом, ни когда они еще были красными партизанами во время Гражданской войны, ни когда воевали с Красной армией и комотрядами в начале 20-х годов. Впрочем, едва ли можно было ожидать иного от почувствовавших свою силу, обозленных и малограмотных людей.

Известно много рассказов о жестоких расправах повстанцев с советскими активистами во время восстания Плотникова (хотя некоторые из них можно признать вызывающими сомнения в связи с зашкаливающей политической ангажированностью авторов). Среди историков известен подробно освещающий эту тему мемуар ставшего пленником сибирских повстанцев в 1921 г. советского активиста Ивана Ленского-Зыкова «Дневник кровавого пути» [220]. Написанный по горячим следам, в 1923 г., он не связан с Алтаем, но живо и ярко описывает типический для того времени разгул диких нравов в среде сибирских крестьян-повстанцев. Характерно, что едва не погибший от истязаний в повстанческом плену автор, упоминает череду встретившихся и спасших его добрых людей, среди которых на первом месте – представители сельской интеллигенции, фельдшер и священник.

А. Тепляков также приводит связанный с последствиями таких ситуаций пример – столяра из Барнаульского уезда Андрея Федоровича Щербакова, ставшего при Советах палачом из чувства мести за замученную белыми карателями жену. Дважды с проблемами покинув Красную армию, чтобы стать чекистом в Новониколаевске, он нашел там выход своим чувствам в роли занимающегося казнями сотрудника комендантской службы и коменданта концлагеря [238, с.28—29].

8.4 Формы казней. Форма казни в СССР была в то время универсальной – расстрел (иногда она прямо так и указывалась в документах – но чаще в ходу были различные эвфемизмы). Формы расстрела могли быть разными, но чаще всего практиковалось убийство несколькими выстрелами из револьвера в затылок.

А. Тепляков описывает несколько актов о казни (по приговорам суда), составленных старшим горсудьей Бийска Прапорщиковым. Судья «изощрялся, в деталях описывая способ казни во всех составленных им актах: так, над расстрелянным 27 марта 1933 г. «за хищение соц. собственности» Е. М. Чурилиным «приговор в 23 часа 25 минут приведён в исполнение посредством произведения четырёх выстрелов из нагана в область затылочной части головы…»; осуждённого по указу от 7 августа 1932 г. А. М. Киреева казнили 7 апреля 1933 г. «через посредство выстрела двух пуль из нагана в голову»; двух осуждённых по этому же указу казнили 15 августа 1933 г. «через посредство выстрела из револьвера системы «Наган» в область задней части затылка» [238, с.32—33].

На практике, однако, в раннесоветские годы мы иногда встречаем и применение других методов уничтожения людей: удушение удавкой, запарывание шомполами, утопление, замораживание, сожжение, закапывание живыми. В ходе крестьянских восстаний (и не только) часто встречались казни холодным оружием (еще в 1923 г. казнимых даже в Барнауле могли рубить шашками).

После Гражданской войны в этой сфере советский режим стал стремиться к единообразию (т.е. расстрелам). Однако, впоследствии, с ростом количества смертных приговоров и нарастающим разложением Органов, в 30-е годы вновь стали отмечаться случаи различного рода садистских умерщвлений приговоренных. В Куйбышевском оперсекторе Новосибирской области в 1937—38 г., например, до трети казненных были убиты чекистами с помощью удавки, также практиковались убийства ударами ногой в пах, раздирание рта, выворачивание с помощью специнструмента зубов и т. п.

В чудовищной обстановке возникали даже устойчивые циклические легенды на эту тему, признанные, впрочем, историками тюремным фольклором. Например, это бытовавшие в целом ряде регионов Советской России передаваемые среди заключенных рассказы о «гигантской мясорубке» в чекистских подвалах. «Ходили упорные слухи о тюремной мясорубке. Вызывают будто в подвал, где он попадает под ножи и мялку специального аппарата и уничтожается, а потом получившаяся кровавая каша, разбавленная химическими средствами выбрасывается через канализационные трубы,» – так передавал этот услышанный во время заключения (1936) в Челябинской тюрьме рассказ Иван Ленский-Зыков [220]. Видимо, таким образом сознание оказавшихся в застенках людей пыталось осмыслить бесчеловечный характер советской карательной машины, с которой они столкнулись лицом к лицу.

8.5 Захоронение казненных. Тела казненных хоронились в тайне. В посвященной процедуре раннесоветских казней работе А. Тепляков анализирует документы сибирской прокуратуры 20-х годов, делая вывод, что «техника расстрелов (а нередко и сами казни) тщательно скрывались от общества» [238, с.7]. Если сведения о немногочисленных казнях по суду (после введения УК) все же передавались родственникам, то в случае внесудебных казней получить их часто было невозможно: Органы на местах отказывались их давать или сообщали ложные сведения типа «отправлен на Соловки». Сибпрокуратура в 1925 г. рекомендовала прокурорам на местах обеспечить передачу данных о казнях родственникам – но исключительно в устной форме. Письменные справки о казни родственника формально тогда можно было взять в ЗАГСе, но фактически он чаще всего не мог получить такую информацию ни от НКВД, ни от ОГПУ. В финале, в 30-е годы эта практика эволюционировала в тотальную выдачу ложных справок об осуждении казненных «на 10 лет лагерей без права переписки».

В середине 20-х, когда количество казней было ограничено, известны документированные примеры сдачи Органами (например, комендантской службой полпредства ОГПУ по ЛВО) трупов казненных в морг дежурной городской больницы – для освидетельствования и последующего анонимного погребения (вероятно, на общегражданских местах погребения в рамках процедуры для безвестных и невостребованных трупов). Однако, данных для вывода о том, что эта практика носила в те годы повсеместный характер, недостаточно.

Впрочем, и в сохранившихся в архивах и доступных сегодня первичных документах о казнях место их совершения обычно не фиксировалось, лишь иногда указывалось приблизительно: «трупы их преданы земле и закопаны в 3 клм от ст. Топчиха», «труп его предан земле и закопан в 4 клм от ст. Топчиха», двух человек расстреляли «на территории ст. Алейская», «погребены в могиле на степи, в расстоянии от г. Славгорода на 17 км» [238, с.40].

Небрежное отношение к процедуре захоронения тел казненных характерно для всех 20-х годов, делает вывод исследователь, т.к. исполнение инструкций требовало конвоя, инструментов, заблаговременного рытья могилы где-то в глуши (что было особо непросто сибирской зимой). В этой связи все 20-е годы в Новосибирске чекистами практиковалось сбрасывание трупов в Обь. Акты о казнях свидетельствуют, что безлюдными зимними ночами жертв вывозили к городской проруби для полоскания белья (с сооруженной поверх нее «теплушкой»), убивали, а тела спускали под лед, после чего прибирали там до прихода местных жителей [238, с.45]. Аналогичные данные о сбрасывании трупов казненных в реку есть также и на Алтае.

8.6 Места для казней. Сохранившиеся свидетельства о казнях в регионах России в начале 20-х годов в основном говорят о том, что они проводились малыми группами (при необходимости, с разбивкой большой группы обреченных на малые партии), чаще всего в дальних углах двора здания Органов, либо в его подвале.

Яркую картину чекистского расстрельного подвала в первый год Соввласти оставил член Сибревкома В. Н. Соколов, в июне 1920 г. обследовавший работу Енисейской губЧК, чьё руководство во главе с В. И. Вильдгрубе за несколько недель расстреляло более 300 человек (считается, что именно здесь писатель Зазубрин собирал материалы для своей знаменитой повести «Щепка»). В телеграмме, адресованной в Сиббюро ЦК РКП (б), Соколов сообщал: «Расстреливали в подвалах на дворе. Говорят о пытках в этом подвале, но, когда я его осматривал, [он] оказался закрытым, и я подозреваю, что его подчистили. Кровь так и стоит огромными чёрными лужами, в землю не впитывается, только стены брызгают известью. Подлый запах… гора грязи и слизи, внизу какие-то испражнения. Трупы вывозят ночью пьяные мадьяры. Были случаи избиения перед смертью в подвале, наблюдаемые из окон сотрудниками чека. Отбираемые все запасы, ценности не сдаются, а остаются в распоряжении чека» [238, с.36].

С отходом от ужасов Гражданской войны и структурированием советского режима (ориентировочно, с 1922 г.), количество мест казней на Алтае стало сокращаться, а их ритуал формализовываться, стягиваясь в алтайскую столицу. Так, если в 20-е годы казни осужденных совершались во всех шести алтайских городах – центрах уездов/округов, то после их ликвидации летом 1930 г. это сохранилось лишь в Барнауле, Бийске и Улале (Горно-Алтайске). Рубцовск, Славгород и Камень-на-Оби временно перестали быть местами казней – после ликвидации там окротделов ОГПУ, а в конце 1930 г. и Домзаков [137, с.89]. В 30-е годы казни там, впрочем, возобновились и могли уже проводиться тогда практически в любом из гор/райотделов [238, с.13,31].

Однако, ни одного документа о том, как и где конкретно совершались казни в Барнауле в 20-е годы (здесь до 1925 г. базировалась губернская политическая полиция, а с 1925 по 1930 г. – окружная), исследователями по сей день не обнародовано.

«Расстрелы производились не только в подвалах губчека, но и в укромных местах на окраинах городов – как правило, ночью. Иногда во время конвоирования осуждённым удавалось бежать,» – отмечает на основе вторичных документов А. Тепляков, приводя в пример случай 1925 г., где описана организованная алтайскими чекистами в 1920 г. экзекуция. Осуждённый в июне 1920 г. АлтгубЧК на казнь за к/р деятельность при белых Т. И. Морозов (он же В. М. Колпаков) во время расстрела тогда был лишь ранен и, потеряв сознания, упал в ров (т.е. казнь видимо проводилась за городом). «Придя в себя, он выбрался из общей могилы и затем успешно скрывался от властей в течение пяти лет (о том, как следует поступить с обнаруженным Морозовым-Колпаковым59, сибирская прокуратура в 1925 г. запрашивала вышестоящие власти)» [238, с.15].

Несмотря на предельную скудость источников, это не мешает некоторым исследователям делать по этому поводу категоричные заявления. «В домах заключения, расположенных в Алтайской губернии, приводили в исполнение высшую меру наказания – расстрел. В городе Барнауле обычным местом приведения в исполнение смертных приговоров были Нагорное кладбище и территория станции Присягино, где некоторые трупы даже не закапывали в землю, просто сбрасывали в реку,» – заявляет (применительно к периоду до 1925 г.) без ссылок на документы «полицейский историк» из Барнаула [136, с.177].

8.7 Изумрудный, Ползуново, Присягино и далее… Действительно, можно уверенно сказать про использование этих двух площадок – Нагорного кладбища и Присягино – для казней и захоронения жертв в период антибольшевистского террора второй половины 1918 г. в Барнауле (связанного с именами его организаторов и исполнителей Авенира Ракина, Виталия Бархатного и др.).

Этот список можно даже расширить, вспомнив еще три локации, отмеченные памятными знаками как места захоронений казненных в это же время – в парке Изумрудный (б. Кресто-Воздвиженское кладбище), на ст. Алтайская (Новоалтайск) и на ст. Ползуново (12 км от центра Барнаула по жд линии на Семипалатинск).

Первая из них, впрочем, выглядит довольно сомнительной. Хотя сам факт захоронения на ныне «парковом» кладбище жертв белого террора весьма вероятен, однако эта тема для внесения полной ясности нуждается в тщательной работе историков и заслуживает специальной монографии.

Краевед Владимир Терёшкин ссылался на известную ему публикацию в тогдашней официальной советской газете Алтгубернии «Алтайский коммунист» (25.4.1920). В ней, по его словам, местный житель выражал возмущение тем, что на этом кладбище на тот момент было несколько растаявших после первой «советской» зимы в Барнауле незарытых ям с человеческими телами (братские могилы были вскоре зарыты красноармейцами). Однако, такого номера издания нет среди держателей фондов «Алтайского коммуниста» – ни в коллекции Алтайской краевой библиотеки, ни в библиотеке Томского университета. Не ясно также и происхождение тел предположительно казненных (кроме более чем вероятной их связи с соседней городской тюрьмой).

Терёшкин выражал уверенность, что речь идет о заключенных тюрьмы, казненных в последние дни пребывания в Барнауле белого гарнизона полковника Камбалина. Однако, можно уверенно говорить, что в последние дни белой власти в Барнауле таких казней не было и тюрьма 10 декабря без боя перешла в руки красных партизан со всеми заключенными. Этот вопрос подробно освещен в мемуарах руководителя большевистского подполья в Барнауле. «Они начали эвакуацию и готовили вывести и расстрелять всех сидящих в тюрьме – около 400 человек,» – делился своими страхами тех дней он. В ответ большевистский комитет выпустил листовку, где «было прямо сказано, что приведение в исполнение плана уничтожения арестованных и расправы с рабочими приведет к тому, что все захваченные белогвардейцы и буржуазия будут уничтожены вместе с семьями» [253, с.144]. В итоге, тюрьма была захвачена подпольщиками, а просоветские заключенные освобождены. Сомнительно, что честный вояка Камбалин действительно готовил такую чудовищную гекатомбу, однако факт ухода белого гарнизона без каких-либо расправ не вызывает сомнения.

Напротив, существуют уже советские документы о массовом терроре в Барнауле, устроенном красными партизанами в декабре 1919 г., в первые дни после его занятия (и об использования ими для этого тюрьмы). Тогда в городе проходили бессудные и недокументированные расправы, жертвами которых стали минимум 250 горожан (обнаруженных в тюрьме после прихода в город Красной армии60) и подвергнутых партизанами грабежам и истязаниям [213, л.13—13об]61.

Случайно же найденное при строительных работах в 70-е годы объемное коллективное захоронение, действительно было расположено на окраине б. кладбища, в сотне метров от существовавшего столетие назад комплекса строений городской тюрьмы. Администрация парка в настоящее время связывает его с якобы существовавшем на этом месте то ли с с 30-х, то ли с 1957 г. мемориальном знаке якобы казненным здесь просоветским активистам (впоследствии при неясных обстоятельствах уничтоженном). Подтверждающие это документы, однако, в публичный научный оборот не вводились. На сегодня нет ответа: действительно ли там лежат останки жертв антибольшевистского террора – либо, что более вероятно, наоборот – террора красного. Нет даже уверенности в насильственном характере смертей похороненных там (массовое захоронение на кладбище, например, могло возникнуть после эпидемии62) – документы исследования останков никогда не обнародовались и неизвестно даже, существуют ли они.

Отмеченное памятником в современном Новоалтайске место захоронения вывезенных туда и расстрелянных в ноябре 1918 г. в роще пятерых советских активистов вполне аутентично, однако для нас малоинтересно – это все же случайная и довольно населенная локация, малопригодная для многолетних регулярных казней (не удивительно, что трупы расстрелянных там были вскоре найдены местными жителями и опознаны).

Справочник проф. Уманского упоминает в Барнауле еще несколько мест вероятных казней времен белого террора – подвал дома контрразведки (ул. Пушкина,40), Дунькина роща, пер. Мостовой (ул. Горького) в районе Хлебной площади [263, с.19—20]. Но все они носили случайный характер и никак не могли стать местами казней в советский период.

По такой же причине малопригодным для казней в раннесоветское время было и Нагорное кладбище, расположенное внутри еще более плотной городской застройки.

Аутентичность возникшей в нынешнем виде в 1957 г. мемориальной площадки на месте казней на ст. Ползуново не вызывает сомнений. Несмотря даже на то, что в реестр Объектов культурного наследия Алтайского края она внесена под странным названием «Братская могила партизан»63 [144] (соседнее с захоронением заброшенное сейчас РЖД старинное здание ж.д. станции, где установлена старая мемориальная доска о том, что именно здесь в июне 1918 г. и проходили казни «Борцов за Советскую власть», в реестр вообще не внесено). Нельзя, впрочем, исключать, что основанное на справке 1949 г. название имеет в виду другую могилу, находившуюся в 200 м к юго-востоку от упомянутой.

Данных о личностях похороненных в Ползуново и их количестве нет. Вероятно, что останки могли быть собраны уже после возвращения Соввласти на Алтай, спустя полтора-два года после казни и, возможно, не опознаны. Да это было и невозможно, в случае, например, если это были тела воевавших в Барнауле на стороне Советов мало кому известных здесь поименно бывших венгерских военнопленных (именно они в июне 1918 г. были оставлены в районе вокзала в Барнауле прикрывать отступление из города красных – и версия об их казни в Ползуново после пленения выглядит вполне вероятной).

Заброшенный ныне РЖД старый вокзал в Ползуново, возле которого проходили казни в 1918 г.

Во всяком случае, то, что старые памятные таблички уверенно относят эту казнь именно к июню 1918 г. (время падения первой Советской власти в Барнауле), позволяет рассматривать утверждение о «Борцах за Советскую власть» как обоснованное.

Хотя и здесь можно вспомнить о том, что именно через ст. Ползуново прошли эшелоны с отступавшими в июне 1918 г. из Барнаула (на ст. Алейская) советскими войсками и активистами. Писатель и историк Андрей Вдовин упоминает, что перед эвакуацией ими были взяты 40 заложников из числа барнаульцев, жизни которых должны были обеспечить выход красных эшелонов из Барнаула [145].

Известно, впрочем, письмо начштаба этой группы красных Дмитрия Сулима, отправленное им 19 июня со ст. Алейской Леониле Гук в Барнаул.»[Мы отпустили всех] подозреваемых, задержанных в Барнауле и по дороге. Ни одной казни не было, и пока я буду в силах сдерживать [наших людей] – не будет,» – успокаивал он свою молодую жену, признавая, впрочем, что ситуация среди его подчиненных лишь в шаге от массового террора: «Сегодня озлоблены отступлением и недалеко было до самосуда…» [253, с. 117].

Сулим, однако, нетипичная фигура в рядах алтайских красных. Бывший учитель, доброволец 1 Мировой, офицер, и как мы видим – человек чести и гуманист – если бы он не погиб в финале рейда группы Сухова, едва ли бы он долго сумел находить общий язык с большевиками (Сулим был членом ПСР и несколькими месяцами ранее даже был избран на министерский пост в антибольшевистском правительстве Дербера – но предпочел этому быть с новыми товарищами до конца на Алтае).

Писатель-краевед Сергей Ужакин, в свою очередь, утверждал, что на ст. Ползуново была расстреляна «большая группа рабочих барнаульского депо» и публиковал в местной прессе душещипательные подробности казни – «чудовищного пикника» с духовым оркестром, высшим светом города, дамами, детьми и кружечным сбором. К сожалению, краевед счел излишним подтвердить свою глубокую осведомленность ссылками на документы. Справочник проф. Уманского, ссылаясь на неких неназванных свидетелей, также излагает нечто подобное, называя жертвами казни именно венгров из оставленной на вокзале группы прикрытия и нескольких железнодорожников из Бийска [263, с.20].