В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле

Лишь к 1933 г. ситуация в Маньчжурии изменится – оккупировавшие ее и создавшие марионеточное Маньчжоу-Го японцы добьются перебазирования туда атамана Семенова и станут спонсировать развивавшуюся вокруг его имени военно-разведывательную активность с привлечением к ней русских эмигрантов – в т.ч. из их новой массовой волны, вызванной коллективизацией.

Однако, в описываемое нами время Семенов еще мирно жил в Нагасаки и уж если и помышлял что-то в отношении покинутой Родины, то скорее не вторгнуться в ее пределы во главе мифических «эмигрантских войск», а о том, как бы половчее и повыгоднее выстроить новые отношения с большевистским режимом (Приложение 6).

Таким образом, на сегодня можно сделать вывод о том, что до момента оккупации Маньчжурии японцами какой-либо реальной системной активности против СССР русская эмиграция в Китае не имела возможности вести – и не вела. Если какие-то сомнения в отношении советской пограничной полосы и остаются, совершенно уверенно такой вывод может быть сделан в отношении дальних акций – засылке в Сибирь агентов, диверсантов и т. п. Напротив, именно советский режим предпринимал такие действия регулярно и максимально активно. Советская агентура пронизывала пограничные провинции Китая и Монголии, за границей СССР красными регулярно проводились силовые спецоперации (Дутов, 1921, Анненков, 1926) и даже масштабные войсковые операции (Бакич, 1922, Трехречье, 1929).

7.6 Европа. Братство Русской правды. Почти такой же вывод можно сделать и о русской эмиграции в Европе. Хотя в ходе первого постреволюционного десятилетия известны ряд рейдов/нелегальных поездок эмигрантов в Советскую Россию, практически все они были либо провокациями советских спецслужб, либо суицидальными действиями отчаявшихся людей (напомним случай с захватом Савинкова). И к тому же территориально они охватывали лишь Европейскую Россию.

Единственное, что оставалось в этой ситуации в реальном распоряжении эмиграции – это публикации в своих малотиражных изданиях сомнительных текстов о подъеме повстанческого движения в СССР. Вполне символична здесь опубликованная осенью 1925 г. журналом «Русская правда»51 якобы «доставленная из Советской России народная песня, являющаяся русской переделкой „Интернационала“… Она уже и теперь поется во многих повстанческих отрядах» [205, Л.92об].

От Петербурга до Алтая

Уж просыпается страна

Священной местию пылая

Вскипает Русская весна.

«Братство Русской правды» (БРП), одним из проектов которого был этот журнал, перестало сейчас однозначно восприниматься историками как стопроцентная эмигрантская мистификация – после недавней находки его архива, приобретенного в 2021 г. Гуверовским институтом войны, революции и мира и ряда недавних отечественных публикаций.

Некоторые из них, однако, представленные как доказывающие реальность широкой подпольно-диверсионной деятельности БРП в Сов. России, едва ли выглядят особо доказательными. Речь идет, например, о статьях «полицейских историков» из Хабаровска – Николая Егорова и др. сотрудников ФСБ. Авторы приводит в них большой список диверсий в 20-е годы на транспорте и связи в Забайкалье, Приамурье и Приморье, в совершении которых обвиняют диверсантов, подготовленных и засланных русскими эмигрантами в Китае. «С 1923 по 1928 год были полностью ликвидированы 22 „белопартизанских“ отряда общей численностью около тысячи человек, задержаны более 100 диверсантов,» – резюмирует Егоров [206, 2012, 19 мая]. Однако, ссылки на архивные документы ЦА ФСБ, верифицирующие эти факты, в публикации отсутствуют (хотя ее авторы явно имели возможность доступа к ним). Но процитированный финальный вывод сделан со ссылкой лишь на советскую книгу 1968 г. издания. И хотя упоминание БРП как одного из организаторов массового враждебного проникновения в СССР из-за границы у автора присутствует, оно, похоже, стоит недалеко от раннесоветской кинопропаганды.

Здесь мы можем вспомнить (как образец этого нарратива) выпущенный в 1938 г. «Ленфильмом» полнометражный художественный фильм «На границе» (18 млн зрителей), где живущие где-то далеко на границе (в Сибири или скорее даже на Дальнем Востоке) советские люди подвергаются серии нападений белогвардейских формирований из-за кордона. При этом в сцене допроса главного отрицательного героя фильма – бежавшего в Китай из Владивостока подражающего Есенину (!) русского поэта (и троцкиста) – он, после долгого отказа в признании, что он диверсант, в финале заявляет: «Меня послало Братство Русской Правды!»

«Я – Волков! Меня послало Братство Русской Правды!» Фильм «на границе», 1938.

Обобщающим современным трудом о БРП можно считать книгу проф. Петра Базанова. В нем упоминается многочисленные попытки проникновения Братства на советскую территорию (преимущественно, на Западе, Северо-Западе и Дальнем Востоке), основанные, в значительной мере на провинциальных архивах ФСБ РФ. При этом автор признает в наследии БРП и существенную вымышленную составляющую. Так, говоря о «Русской правде», он признает, что «разделы, посвященные внутрироссийским боевым операциям, относятся к чисто саморекламе, мало имеющей общего с реальной действительностью» [207].

Однако, сегодняшняя недоступность документов из архивов спецслужб и значительный (а с начала 30-х годов – преимущественный) уровень фальсификаторской составляющей в этих предельно непростых для работы историка архивных источниках, по-прежнему оставляют открытым вопрос о степени реальности БРП и его влияния на внутреннее сопротивление в Сибири.

В итоге, подобные исторические сюжеты не могут не приводить нас вновь к выводу о том, что деятельность подобных БРП групп и советских чекистов составляла своего рода комплиментарную пару. Одни строили свою жизнь вокруг того, что добывали и тратили финансы мутного происхождения на изготовление макулатурных тиражей сомнительной антибольшевистской агитации, другие же зарабатывали награды и звания, пугая советских вождей «пресечением» враждебного заграничного проникновения в СССР (преимущественно выдуманного). И лишь кровь и страдания наших соотечественников, казненных и отправленных в концлагеря в результате этих игр – как невинных жертв, так и участников антикоммунистического сопротивления – были здесь совершенно реальны…

Во всяком случае, фонды Пражского архива показывают – о том, что происходит за Уралом, европейская эмиграции не знала практически ничего, питаясь совершенно фантастическими слухами. Здесь можно упомянуть единственный для данного периода, найденный при объемного просмотре Пражского архива, документ о том, что, по мнению эмиграции, происходило в советской Сибири – абсолютно сказочный текст 1925 г. о похождениях на Алтае «повстанцев генерала Белова». Журнал БРП «Русская правда» в номере за сентябрь-октябрь 1925 г. в разделе «В Советской России (хроника бунтов и восстаний)» повествует о том, что «в Западной Сибири в Алтайской области до сих пор, уже два года, держится вождь крупных повстанческих отрядов генерал Белов, владея городом Змеиногорском и всей округой. Этим летом ему удалось даже на три дня неожиданным налетом взять Томск, где большая часть коммунистов и чекистов была согнана им в один дом и сожжена. Красным газетам строго запрещено про это писать» [148, л.92].

Позиции демонстративного невмешательства в дела Советской России придерживались в описываемый период на территории Сибири и немногочисленные там официальные представители иностранных государств. Так, когда в феврале 1930 г. экзальтированный активист действовавшей в Бийске подпольной группы «Народная воля» обратился в германское консульство в Новосибирске с просьбой о финансовой помощи, к последующему разочарованию арестовавших его чекистов он вполне ожидаемо получил от веймарских чиновников однозначный отказ [129, л.150].

8. Пытки и казни

«У тебя два пути, один ведет к расстрелу, другой в коллектив».

Речь уполномоченного Киселева, Чумышский район, январь 1930 г.

В этой главе мы рассмотрим экстремальные внутренние практики Органов в ходе подавления ими Сопротивления в СССР.

8.1 Пытки. Вопрос о практике применения пыток в деятельности советской тайной полиции того времени достаточно важен. Во-первых, системное применение пыток еще с конца 19 века маркирует такое государство как варварское. СССР здесь, однако, удалось добиться того, что мировое сообщество десятилетиями закрывало глаза на его чудовищные злодеяния, игнорируя факты жестокостей режима.

Однако, пытки несут и второе, «малое» последствие. Их системное применение во многом обесценивает результаты работы полицейских служб, делая все представленные ими доказательства и разоблачения априори сомнительными.

В целом практика применения пыток в истории российской полицейской корпорации имеет очень глубокие корни. В имперский период пытки неоднократно отменялись/запрещались – что, собственно, само по себе говорит об уровне глубины и болезненности проблемы. И хотя к советскому периоду Россия подошла с историей как минимум нескольких десятилетий без пыток, разделение общества на «тех кого бьют в полиции, и тех кого – нет» продолжало оставаться актуальным.

Ак. Дмитрий Лихачев, вспоминая отсидку в юности в концлагере на Соловках (в 1928—32 г.), отмечал, что в практике советской репрессивной системы тогда еще сохранялись остатки табу на избиения представителей образованного класса (с этой целью он демонстративно носил в лагере студенческую фуражку) [202, 1996, 5 марта]. В советские времена, однако, эта граница постоянно сдвигалась – к 1930 г. в твердой зоне «вне пыток» оставалась, пожалуй, лишь советская элита.

Потому уверенно себя чувствовал на допросах в ОГПУ в апреле-мае 1929 г. сосланный в Барнаул как троцкист бывший крупный партиец Лев Сосновский. В протоколах допросов он не скрывает своего брезгливо-иронического отношения «опального боярина» к мелким провинциальным шпикам из ОГПУ. Однако, вскоре, через считанные годы, и «тракцистам» придется испытать на себе все те ужасы, которые нес их режим народу России.

Да и то, в случае в случае серьезных подозрений уже тогда эти ограничения снимались. В качестве примера можно привести бывшего предисполкома Ребрихинского района Павла Долгова. Его поездка в Верхний Уймон в период, когда в горах действовала повстанческая группа Атаманова при разработке дела «Свободных» вызывала у чекистов подозрения, что бывший крупный советский чиновник из красных партизан выступал в качестве связи между повстанцами в горах и такими же группами на территории равнинного Алтая. Долгов, однако, это категорически отрицал. Он не слишком убедительно пояснял сверхдальний вояж намерением сделать фотографии и поехать оттуда через горы на курорт Рахмановские ключи в Рудном Алтае. В следственном деле сохранилась оперативная телеграфная записка высокопоставленного чекиста Яна Краузе, где он фактически открытым текстом требует от работавших с Долговым следователей путем усиления давления понудить его любой ценой дать признательные показания52.

Вопрос об истории и динамике применения пыток системно поднимал на сегодня, пожалуй, единственный специалист по истории советской тайной полиции в Сибири – Алексей Тепляков. Однако, если к финалу 30-х годов доказательная база этого применения достаточно широка (и даже включает нормативные документы), в применении к более раннему периоду она сильно истончается.

Где были границы применения пыток в описываемое время?

Можно уверенно говорить о широко распространенной практике давления и угроз, находящейся на грани пыточных практик, например, при вербовке Органами секретных сотрудников. В ряде источников публиковалось ярко подтверждающее это письмо студента медфака Томского университета Николая Пучкина53 Луначарскому [б.д., обнаружено в бумагах Луначарского за 1929 г.], в котором молодой алтайский медик характеризует кампанию давления ОГПУ на него как «пытки» и просит спасти его от участи доносчика (какая-либо резолюция Луначарского на этом архивном документе отсутствует – очевидно, призыв о помощи был проигнорирован). Юноша рассказывает о том, при каких обстоятельствах он стал сексотом ОГПУ в 1925 г. во время работы учителем в соседнем с его родным Павловске селе.

«Мне было в то время 20 лет, жизни я еще не знал, жил все время с матерью. И вот я вскоре подвергся грубому допросу со стороны агента Г. П. У., который с револьвером в руках заставил меня подписать согласие на службу тайным агентом… Моя натура и вовсе не подходит к этой деятельности, я отказывался. Ничего не слушая, агент кричит, что сейчас возьмет и увезет меня в г [ород] Барнаул (в 30 верстах), где я найду скорую кончину в подвале. Таким образом, он вынудил у меня подпись» [99, с. 107]. В дальнейшем (в 1926—28 г.) отказ медика от службы сексота вызвал исключение из вуза, новые угрозы – ссылки, расстрела и поставил его на грань самоубийства.

При этом нужно понимать, что такие угрозы убийством со стороны чекистов выглядели для современников отнюдь не блефом. Так, в октябре 1930 г. прокурор ЗСК сообщал о серии убийств на Алтае сотрудниками Органов в ходе оперативной деятельности: уполномоченный ОГПУ В. А. Гинкен за отказ от дачи показаний убил женщину в Белокурихе прямо во время ночного допроса, а в ночь на 3 сентября «комендант кулацкого посёлка с. Камышанки Алтайского района Синельников убил кулака Фефелова» [102].

Достаточно типичную практику пыток во время следствия описал один из осужденных по делу «Свободных» – комсомольский активист Михаил Лебедев54, попавший в ОГПУ по доносу предсельсовета после конфликта с этим отомстившим ему чиновником. На допросе в ОГПУ в Алейске сам пришедший туда по вызову пешком восторженный представитель первого поколения индоктринированной «сталинской молодежи» был шокирован тем, что оперуполномоченный Майоров обвинил его в разговорах с крестьянами о скором приходе в родное село повстанцев-кулаков. «Я ему ответил, что я таких вещей не говорил… А он пристает, говорит, а то посажу в темную или сейчас буду ломать пальцы дверями, я говорю, что хотишь, делай, но я не говорил. Он тогда вынул из кобуры наган и как меня ударит в левую косицу [висок] и я упал со стула без памяти и вошел в сознание, когда уже голова у меня была забинтована и возле меня стоял врач с тюрьмы, а Майорова уже не было и меня врач отвел обратно в камеру,» – описывал Лебедев пытки на следствии [83, т.12, с.501]. Тяжело раненный следователем молодой человек 11 дней держал голодовку в камере, «а потом был доставлен в тюремную больницу, где меня ввели в сознание» и обманом добились от наивного комсомольца подписания пустого протокола допроса (после чего Лебедев был отправлен в концлагерь).

В деле «Свободных» мы можем найти еще один документ, свидетельствующий о вероятности применения к арестованным пыток. Это записка начальника Бийского окротдела ОГПУ Ивана Жабрева в полпредство ОГПУ, касающаяся арестованного, служащего Александра Шурилова55. Поскольку бывший партизан отрицал связи с повстанцами, Жабрев сообщил о том, что намерен подвергнуть его особой обработке для получения признания.

«Начальнику КРО ПП ОГПУ по Запсибкраю. 28.9.1930

Шурилов пока при очной ставке твердо придерживается своих старых показаний. Но полагаем, что после некоторой обработки Шурилов все-таки дополнит свои показания.

Начальник Окротдела ОГПУ Жабрев» [83, т.1, л.22—24].

Характерной приметой времени здесь можно считать то, что при обращении к начальству Жабрев пользуется эзоповым языком, избегая прямого упоминания пыточных методов. Впрочем, если даже случайно пристегнутый к делу «Свободных» комсомолец Лебедев едва не был убит на допросе следователем, то Шурилова – сослуживца-партизана и друга лидера «Свободных» Геримовича, видимо, ждала в застенках ОГПУ гораздо более печальная участь.

В то же время, говоря о Шурилове, мы видим с его стороны случай ложного обвинения в примененных к нему пытках. Эта ситуация возникла 12 октября 1930 г. в ходе очной ставки Шурилова с другими арестованными по делу «Свободных» – Митрофаном Сергеевым56 и секретарем Вяткинского сельсовета Сергеем Авдеевым. На ставке Сергеев стал жаловаться на упреки Шурилова в слабодушии во время их совместного пребывания в тюрьме. «Добавляю, что в камере ГПУ он просил меня в показаниях ссылаться на Геримовича. На мое заявление, что я сознался, он ответил, меня давили под ребра железными винтами, я и то не сознался…

Вопрос к Шурилову: Скажите, кто и когда вас в ГПУ пытал, скручивал бока винтами или прутьями, как вы хвалились Авдееву и Сергееву.

Ответ: меня никто не пытал, об этом ни Авдееву, ни Сергееву я не говорил, это они врут» [83, т.2, л.364].

Широкую картину применения насилия мы видим в то время не только в ОГПУ, но и в деятельности (уже часто не политической) органов НКВД на Алтае. Например, в Быстроистокском районе участковый инспектор милиции Дроздов, допрашивая подозреваемого в краже, направлял ему в лицо револьвер со словами: «Говори, где вещи, а то пристрелю». Допрос происходил по 7—8 раз в день в течение трех суток, сопровождался ударами по голове, туловищу, лицу. А в 1931 г. младший милиционер Баевского РУМа Крючков, возвращаясь из командировки, находясь в пьяном виде, начал проверять документы у встреченных им крестьян, после чего порвал документы. На замечание одного из крестьян о недопустимости подобных действий мгновенно застрелил его из нагана [137, с.156, 158].

В целом сохранившаяся картина применения пыток свидетельствует об их распространенности прежде всего «на периферии» деятельности Органов. Документы того времени сохранили нам свидетельства более частого применения пыток к людям низкого социального статуса и в отдаленных подразделениях. Исключения из этого правила допускались в то время обычно, когда признание арестованного представлялось особо значимым (например, для критически важного расширения масштаба конструируемого чекистами и находящегося «на контроле» сверху заговора). Но даже в этих случаях организаторы пыток активно пытались не оставлять следов их применения в документации.

Существенным также представляется в условиях ничем не контролируемой власти применение пыток из садистских побуждений. Алтайский «полицейский историк» приводит в этой связи относящий к данному периоду, но вполне узнаваемый и сегодня, факт: замначальника милиции Усть-Пристанского района Ильин и младший милиционер Пахомкин, задержав без достаточных на то оснований пьяного рабочего, после того, как он оказал сопротивление, уложили его на землю и ввели ему в горло загнутым концом железную трость. В результате рабочий скончался от пищевого прокола горла и повреждения внутренних органов, вызванных избиением [137, с.157].

При этом с уверенностью можно говорить об отсутствии в это время в практике тайной полиции в российской провинции высокотехнологичных способов пыток. Различного рода хитрая полицейская химия и сложная машинерия для застенков – это приметы несколько более позднего времени (хотя отдельные факты применения в столичных условиях могли иметь место и к 1930 г.). Собственно, и позднее все это в провинцию проникало очень туго.

Также нет информации о применении к арестованным квалифицированных пыток, ставших характерной приметой для Органов с середины 30-х годов (длительная выстойка на допросах в неудобной позе, длительное же лишение сна и т.п.). Все сохранившиеся случаи применения пыток к 1930 году описывают их как избиения разной степени тяжести, иногда, как видим, переходящие в откровенно садистические развлечения.

А вот сохранение формального «антипыточного» контроля в рамках следствия ОГПУ в 1930 году отмечается очень широко. Речь идет о процедуре медосвидетельствования подследственных перед оформлением обвинительного заключения и вынесения решения об их судьбе.

Не во всех, но в большинстве архивно-следственных дел перед предъявлением обвинительного заключение проводилось медосвидетельствование обвиняемых. Во многих делах сохранились пачки таких актов, например в деле каменской ДБОССР [106, л.154—165] или в отношении барнаульских интеллигентов по разработке «Повстанцы» [117, л.43—56]. Эти документы довольно лаконичны, однако все же содержат признаки реального осмотра арестованных врачом – индивидуальные ремарки типа «малокровие», «бронхит», «кашель». Однако, речь не идет о независимом свидетельстве врача (если вообще в ситуации того времени вообще можно говорить о каких-либо независимых от советской диктатуры оценках). Эта процедура проводилась в рамках ОГПУ, его штатным сотрудником, председательствующем в комиссии и врачом. Даже бланк свидетельства являлся документом не медучреждения, а ОГПУ (с его грифом). Поэтому оценивать такие документы с точки зрения реального противодействия пыткам возможно лишь как формальные.

Здесь можно упомянуть уже вовсю работавший в то время в Органах в условиях ликвидации внешнего контроля принцип корпоративной солидарности, основанной на круговой преступной поруке. Его массовую распространенность признают не только критично настроенные к деятельности советской репрессивной машины историки (Алексей Тепляков), но и те из них, кто настроен к ней вполне благожелательно.

Так, «полицейский историк» Денис Кузнецов делает на этот счет вывод: «Имела место так называемая „круговая порука“ среди работников правоохранительных органов, а также действовал принцип корпоративизма, т.е. руководство в системе РКМ стремилось не придавать гласности информацию, которая могла скомпрометировать ведомство… На практике это часто вело к сокрытию фактов, безнаказанности и увеличению числа противоправных действий со стороны милиционеров в отсутствие должного контроля» [137, с.159].

8.2 Казни. Регулярные (и все более массовые) казни политических противников стали визитной карточкой советского режима с первых дней его существования. Призывами к ним переполнены документы его создателя – Владимира Ленина. В первые годы советского режима казни проводились с минимальным вниманием к формальностям – просто по праву сильного.

В 1922 г. был принят первый УК РСФСР, однако реальная практика казней от этого изменилась слабо. УК относительно широко (хотя и не повсеместно) применялся в узкой сфере казней по суду, в то время как основное поле бессудных казней, занимаемое советской тайной полицией, преимущественно продолжало его игнорировать.

К 1930 г., в описываемое время, средний процент осуждаемых на казнь по архивным документам на Алтае можно оценить примерно в 20% от количества осужденных по политическим делам.

8.3 История казней. Свидетельств практики применения казней во времена первой Советской власти на Алтае (т.е. в период с конца 1917 г. до июня 1918 г.) сохранилось мало. Нет даже ясного понимания того, проводились ли экзекуции напрямую красногвардейцами или большевики все же успели развернуть здесь структуры своей тайной политической полиции – ЧК?

[4, 1926, 20 мая]

Барнаульский совдеп в то время имел в Сибири неофициальную репутацию одного из наиболее жестоких. Однако, сказать что-либо определенное о его карательной практике на сегодня нет данных. Сохранились, однако, свидетельства того, как были организованы в те месяцы казни в соседнем Новониколаевске. Томская газета «Сибирская жизнь» в репортаже о падении Соввласти там описывает найденный большевистский каземат для экзекуций – одну из камер на гауптвахте бывшего 17-го запасного стрелкового полка в Военном городке.

«Полы и нары покрыты запекшейся кровью. Доски нар и на другой своей стороне, когда их перевернули, оказались сплошь покрыты кровью и так истыканы штыками, как будто на них рубили котлеты. В одном месте на стене висит прилипший кусочек человеческого мяса, на стенах – брызги крови. Кого здесь убивали? Общее мнение говорит об убитых здесь во время осадного положения57 грабителях, ворах-рецидивистах, хулиганствующих красногвардейцах и армейцах, снятых с поезда «семеновцах», – писал журналист, упоминая также о казни в то время ряда горожан [251, с.21]. Впрочем, больше шансов погибнуть от пуль и штыков красногвардейцев у горожан было тогда во время уличных облав и обысков, сопровождавшихся мало отличимыми от грабежей конфискациями.

Претензии к деятелям Барнаульского совдепа и то, что город стал единственным местом в Сибири, вокруг которого велись жестокие бои между красными и белыми, возможно, стало поводом для последовавшего здесь белого террора. В отличие от большевиков, последовательно сменявшиеся в Сибири белые режимы декларировали возврат к правовой форме госорганизации. Это, однако, не отменяло неизбежных в условиях их слабости эксцессов на местах. Организаторами их были офицеры – участники антибольшевистского подполья, а позднее эта роль перешла к т.н. «атаманщине», связываемой прежде всего с именами Анненкова, а на востоке Сибири – Семенова. Казни в Барнауле проходили в форме расстрелов – за городом или на городских кладбищах, иногда – в тюрьме или во время конвоирования.