В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле

Павлуновский замечал, что развертывание на местах сибирскими эсерами Крестсоюза было отложено до сентября 1920 г. – вероятно, как раз в связи с восстанием военкома полка Красной армии, бывшего партизана Плотникова. Полпред ВЧК в своем объемном очерке истории Крестсоюза также ожидаемо ничего не сообщает ни о сомнительной миссии Игнатьева на Алтай, ни вообще о какой-либо реальной работе омских эсеров в сибирской крестьянской глубинке. В состав же СКС, по подробному рассказу Павлуновского, вошли совсем не крестьяне и даже не сибирские социалисты – а почему-то несколько городских офицерских групп41 (составленных преимущественно из числа хорошо известных ЧК бывших участников Гражданской войны), якобы подготовивших восстания в ряде сибирских городов, но накануне выступлений, в феврале 1921 г., поголовно арестованных ЧК.

«Сибирский же крестьянский союз, начиная от ЦК [СКС] и кончая его местными отделами, ликвидирован и большая часть его участников расстреляна», – победно резюмировал глава чекистов Сибири [93, с.131].

А вот Игнатьев, в отличие от своих товарищей-эсеров и тысяч людей, расстрелянных и отправленных в концлагеря по сомнительным обвинениям в участии в СКС (в том числе и по его доносам), вышел из этого дела без последствий. Более того, будучи в 1921—22 г. привлеченным к процессу правых эсеров и осужденным в числе прочих на казнь, он получил отсрочку (!) приговора, а потом амнистию и освобождение (после чего до 1934 г. работал юрисконсультом в НКВД (!), затем в аппаратах ВЦИК и ЦИК СССР) [94].

Алексей Тепляков уместно замечал по подобному поводу, что «выявлению секретных агентов помогают частые случаи выведения из дела тех или иных лиц с формулировкой о выделении дела на них в отдельное производство: если такие лица не были осуждены, то с высокой степенью вероятности речь идёт об агентуре, таким образом избавленной от уголовного преследования» [100, с. 241].

6.3 «Методы Павлуновского». Новаторская для советской тайной полиции тех времен «крестсоюзовская» разработка Павлуновского не пропала втуне, по-видимому, став на долгие годы неким образцом для чекистов. «Павлуновский – безусловно, основатель первой чекистской генерации в Сибири и протагонист внедрения чекистских методов,» – отмечал в этой связи проф. Папков [218, 2024, 10 сентября].

В рамках этих методов, располагая максимально широкой регистрационной базой «бывших», Органы всегда могли сконструировать из них «подпольную группу» нужной им конфигурации (тем более, что зафиксировать крамольные разговоры на любую нужную тему, ведущиеся этими часто нелояльными к новой власти людьми, для агентуры не представляло труда). Для этого Павлуновский предварительно проводил широкие аресты людей «по картотеке», из которых потом собиралась требуемая «к-р организация» («берем всех, потом фильтруем», по выражению Папкова).

На основе полученных в чекистских застенках признаний такая группа объявлялась руководящим центром организации, после чего под нее набирались местные ячейки – также преимущественно из нелояльных Советам людей (к коим в те годы относилось явное большинство).

Стоит отметить, что иногда, впрочем, подобный террор (за счет массовости) действительно мог вывести и на настоящую группу сопротивления – хотя реальная ее деятельность, скорее всего, была совсем не той, что вменялась ей Органами.

В финале огрехи следствия и пытки арестованных списывались массовой казнью «заговорщиков».

Советская тайная полиция впоследствии аккуратно фиксировала по всей стране обсуждения связанных с Крестсоюзом тем все 20-е годы (и даже в начале 30-х годов). Они велись преимущественно в среде крестьян, поддержавших большевистский режим в годы Гражданской войны и сельских предпринимателей – разъездных торговцев, прасолов, владельцев чайных (количество зарегистрированных фактов таких разговоров по стране: 1924 – 139; 1925 – 543; 1926 – 1676, 1927 – 2312).

В середине 20-х годов даже временно возникла ситуация условно лояльного отношения некоторых представителей советского режима к идее подобной крестьянской организации – как вероятной партнерской ВКП (б) крестьянской прото-партии (или даже скорее профсоюза). Однако вскоре она потеряла актуальность и излюбленный чекистами жупел Крестсоюза, едва ли когда-либо ощутимо существовавший в реальности, вновь стал преследуемой и нелегальной темой.

7. Органы и Сопротивление

«Новой жизни занимается заря,

Цветок красный «коммунистник» уж отцвел,

И начал кругом облетать.

«Народник» же весело расцвел

И спешит разноцветные розы укреплять».

Крестьянское стихотворение времен Антоновского восстания, Тамбовская губерния, 1921 г.

7.1 Архивы следствия: страницы, пропахшие кровью и ужасом. Как и многим историкам, мне пришлось порядком поработать с томами архивно-следственных дел. Это одни из самых тяжелых документов, с которыми приходится иметь дело историку. И потому, что от этих страниц идет неощутимый физически, но явный запах крови, ужаса и смертного пота – запах допросных камер и расстрельных подвалов. И потому, что представленный в них материал бывает настольно противоречив и неоднозначен, что традиционные методы критики источников здесь перестают работать. Одновременно в каком-нибудь протоколе допроса необходимо учитывать:

– Человек на допросе чаще всего будет лгать и манипулировать информацией, из самых разных побуждений, Например, обеляя себя и своих близких и друзей (упрекнуть его в этом сложно – если только на этом пути он не топит невинных, перекладывая вину на них). Существенно чаще сознательно ложная информация исходит по разным мотивам от сексотов (идентифицировать которых также весьма непросто).

– Допросы в Органах регулярно сопровождаются пытками. И зафиксированный в протоколах текст может быть вложен в уста арестанта в их результате.

– Узник, напротив, может ложно обвинять следствие в пытках.

– Люди часто могут добросовестно заблуждаться, убежденно излагая известную им, но ложную или сомнительную информацию (например, «на голубом глазу» пересказывая некогда услышанные, но вызывающие у нас сегодня сомнения в реальности рассуждения лидеров подполья об их великих планах, значимости своей организации и т.п.).

– Память и кругозор людей (тем более людей малой грамотности – а такие сидели тогда чаще всего в допросной комнате по обе стороны стола42) не идеальна – они часто путают имена, названия, даты и т. п.

Вот поэтому я не люблю работать с документами следствия советской охранки (но именно на них в значительной мере опирается эта книга). И не очень понимаю тех коллег, кто обильно и со вкусом цитирует преимущественно лишь этот тип сложных документов – как святую истину.

Однако, иной альтернативы восстановить сокрытое завесой прошлого нет.

Когда Мисюрев и его ученики в середине прошлого века собирали на Алтае рассказы о знаменитом бандите «беглеце Сороке» (есть все основания считать его сугубо легендарной фигурой, подобной Робин Гуду или полулегендарному прототипу Зорро – калифорнийскому бандиту Хоакину Мурьете), по рассказам моей матушки, глубина живой устной исторической памяти тогда часто достигала полутора (а может и двух) веков.

Но в советские времена, в условиях тоталитарной пропаганды и управления памятью, воспоминания о повстанцах и «социальных бандитах» советского периода были быстро забыты. «Колоссальный личный престиж знаменитых преступников не спасает их славу от быстрого забвения… Можно предположить, что память в сугубо устной культуре – а те, кто увековечивал славу бандитов-героев, были неграмотны – относительно коротка,» – писал по этому поводу Хобсбаум [240, с.145—146].

Герои былых времен, о которых век назад тайком перешептывались вечерами в крестьянских избах и рабочих бараках, и их слава ушли в небытие. И сегодня, часто только архивно-следственные документы приоткрывают нам завесу времени над тем, что было реальной историей наших соотечественников вековой давности: голоса и имена их пропали и ныне они лишь слабо слышны с этих мрачных страниц, с которых с нами пытаются говорить их тени.

7.2 Оперативные игры чекистов. Внутренние документы советской тайной полиции исследуемого периода содержат информацию о целой серии крупных подпольных центров, о ликвидации которых было заявлено на Алтае – прежде всего сотрудниками Бийского и, в меньшей степени, Барнаульского окротделов ОГПУ. В основном такие группы, по этим заявлениям, действовали в Бийском и Барнаульском округах, но несколько из них – на территории почти всего Алтая.

Большая часть таких сообщений алтайских и сибирских чекистов о ликвидации этих повстанческих групп и обществ, однако, вызывают обоснованные сомнения в реальности существования этих подпольных структур – по крайней мере, в том формате и объеме, какой был представлен в отчетах. Часто мы видим следы «методов Павлуновского» – подбор руководящей группы заговорщиков «по картотеке», из числа нелояльных, а периферийных групп заговора – из числа круга их знакомых или просто случайных людей. Особую значимость при этом приобретали рапорты сети осведомителей, по разным мотивам иногда высказывавших самые странные обвинения (жертвой чего часто становились они сами).

Так, Алексей Тепляков, ссылаясь на документы ЦА ФСБ, утверждает, что даже московская комиссия, проверявшая как раз весной 1930 года работу выносившей приговоры тройки при Полпредстве ОГПУ по Сибкраю, сделала сибирским чекистам в этой связи серию симптоматичных замечаний, хотя в целом проверявшие оценили работу ведомства полпреда Леонида Заковского (Генриха Штубиса) как успешную – «ряд дел оказался особенно цинично сфабрикован, смертные приговоры выносились лицам, на которых не было обвинительного материала. Среди расстрелянных „повстанцев“ то и дело оказывались отслужившие своё сексоты, а начальник секретного отдела полпредства ОГПУ П. М. Кузьмин за протесты против особенно оголтелой фабрикации дел оказался исключён из состава тройки» [87].

Подобные подходы к сексотам (особенно к такой малоценной категории, как временно привлеченные в ходе следствия) активно применялись и в практике алтайских чекистов. В качестве примера можно привести рапорт начальнику Барнаульского оперсектора ОГПУ Жабреву его подчиненного (по делу «Свободных»).

«Барнаульскому оперсектору ОГПУ

…В ваше распоряжение направляю стукача Мазурова Григория43. При проверке сведений, данных Мазуровым оказалось что часть таковых им была дана вымышлено, последнее подтвердилось, когда я взял его в работу, то он мне сознался в этом и в результате оказалось что он на собраниях организации совершенно не был и на Подшивалова показал ложно в чем также признался (смотри агентур. материал и протокол допроса Мазурова). Со своей стороны считаю необходимым Мазурова не только за провокацию, но и во избежание компрометирования нашего органа, выселить из пределов нашего округа или приобщить к этому же делу и дать ему по заслугам. Уполн. ГПУ по Уч-Пристанскому р-ну Галактионов 9.11.1930 г.» [83, т.4, л.176—176об].

Таким образом, модель конструирования «массового заговора», заложенная еще в 1920—21 г. в базовом для Органов в Сибири деле Крестсоюза (при полпреде ВЧК/ОГПУ Иване Павлуновском), оказалась в 1930 г. широко востребованной.

Нет сомнений в существовании тогда на Алтае реального протестного ядра – многочисленных групп людей, готовых к публичному или даже к вооруженному протесту против террора советского режима. Однако, степень их организованности, территориальной структурированности, идеологизированности представляются существенно и сознательно завышенной авторами разоблачительных отчетов – полпредом Заковским и его доверенным исполнителем на Алтае – начальником Бийского окротдела, а с осени 1930 г. – уже начальником курировавшего весь Алтай Барнаульского оперсектора44 ОГПУ Иваном Жабревым.

Хотя история алтайского антикоммунистического подполья того времени недостаточно документирована и требует продолжения ее исследования, имеющийся массив документов на сегодня рисует следующую картину.

В начале 1930 г. в связи с начатым советским режимом резким увеличением гражданского противостояния, ОГПУ в Сибири также начало подготовку к подавлению ожидаемых протестов. Работа с большим массивом архивных документов приводит к выводу о том, что с целью удовлетворить транслируемый свыше «соцзаказ», а также получить максимальную личную (карьерную) выгоду, эта подготовка велась полпредом Заковским и его доверенными подчиненными (и эта ситуация в Сибири совершенно не уникальна) преимущественно в рамках рекомендованных свыше схем, предполагающих делать упор на следующем.

– Разоблачаемые группы должны находиться на связи и под влиянием иностранных центров – как связанных с иностранными спецслужбами, так и со структурами белой эмиграции.

– Разоблачаемые группы должны выглядеть сложной структурированной сетью заговорщиков.

– Эти группы должны иметь разработанную, внятную, предельно враждебную большевизму и формализованную (подготовленная программа, флаг и т.п.) идеологию.

Именно в таком ключе полпредство ориентировало местные органы ОГПУ, выполнявших этот «соцзаказ» с широким использованием пыток арестованных и фальсификаций.

Тем не менее, я постарался собрать в книге максимально широкий (на сегодня) список подобных групп на Алтае – как имеющих признаки фальсификации (и даже однозначно фальсифицированные), так и выглядящих (хотя бы частично) реальными. Часть таких групп носит смешанный характер – например, центральная группа структуры сопротивления выглядит реальной, но в ходе следствия чекисты «пристегивают» к ней явно сомнительные периферийные группы.

Хотя информации по всем заявленным подпольным организациям в силу закрытости архивов на сегодня недостаточно (и работа историка здесь требует продолжения), я по-прежнему придерживаюсь версии, что в реальности тех лет можно говорить прежде всего о большом количестве слабо связанных и необеспеченных ресурсно людей, действительно стихийно и массово объединявшихся на местах в протестные и даже повстанческие группы – на фоне моря отчаяния и негодования, которые вызывали в то время в народе действия режима. При этом участники реального протеста часто были дополнены группами, сконструированными Органами из числа случайных жертв террора (преимущественно подобранными из регистрационных реестров и донесений агентуры по «анкетным» данным).

Даже стоящий на позиции максимальной оценки фальсификаторской составляющей в работе Органов Алексей Тепляков в этой связи признает наличие в Сибири «очень немногочисленных настоящих антиправительственных организаций или инициативных групп, которые хранили оружие и боеприпасы, собирались бежать за границу, распространяли листовки, антибольшевистские слухи и пр., но весьма редко действительно готовили вооружённое выступление против власти» [100, с. 296—297].

История алтайского сопротивления описана здесь, но истории многих из этих людей еще ждет новых исследований.

7.3 Заграница нам поможет? Советская тайная полиция при работе по сопротивлению всегда была ориентирована на поиск «иностранного следа». Это имело источником идею «осажденной крепости», все соседи которой только и мечтают как-нибудь досадить и напакостить. Такое видение мира стало одной из основных составляющих раннесоветского государственного менталитета. Годами эта тема активно пропагандировалась с самого верха советской властной пирамиды. Рассказы о засылаемых из-за границы врагами шпионах и диверсантах пронизывает бесчисленные образцы советского массскульта – книг, плакатов и кинофильмов.

На практике такое мировоззрение выливалось в ориентацию репрессивной машины на постоянные поиски внешнего фактора в любом случае народного протеста. В ситуации народного восстания 1930 г. в Сибири это вылилось в то, что полпредство ОГПУ активно ориентировало местные органы госбезопасности на Алтае на поиск зарубежных агентов, прибывших сюда для его подготовки.

«По ориентировке ПП ОГПУ по ЗСК в текущем году на территории бывшего Барнаульского и Бийского округов Сибкрая, расположенных в предгорьях и горах Алтая, зарубежными к-р объединениями (Китай) переброшены ряд эмиссаров со специальными поручениями по к-р работе с задачей подготовки и поднятия массового восстания против Соввласти,» – так описывал общие задачи Органов в этой связи осенью 1930 г. Иван Жабрев (уже в должности начальника Барнаульского оперсектора ОГПУ) [83, т.12, л.1].

Однако, ни в одном из многочисленных инцидентов на Алтае, несмотря на настойчивые поиски, по явно неохотному признанию Жабрева, Органы так и не смогли найти сколько-нибудь убедительный иностранный след.

При этом, внедряемые в антиправительственные группы их агенты-провокаторы активно будировали эту тему. Алтайских крестьян и горожан они пытались убедить в наличии реальных связей псевдо-заговорщиков с заграницей – с Монголией и Маньчжурией, где якобы расположены готовые вторгнуться в Советскую России сформированные эмигрантами отряды. Особенно популярны были спекуляции именем атамана Семенова, мирно проживавшим в те годы в Японии.

Образ советской пропаганды: одноглазый партизан-диверсант из Маньчжурии рассказывает товарищам о своем последнем рейде в Советскую Россию. Фильм «На границе», 1938.

7.4 Монголия. Ситуация в Монголии, однако, показывает, что практически уже после окончания Гражданской войны (примерно с 1923 г.) она вполне контролировалась местными властями (причем не только в Халхе, но и в граничащих с Алтаем отдаленных и малонаселенных местностях Западной Монголии). Советско-монгольская граница в Алтайских горах, хотя и охранялась, но была тогда вполне проницаема (здесь можно вспомнить известного алтайского повстанца из старого зайсанского рода Кармана Чекуракова, которого после амнистии за Гражданскую войну почти все 20-е годы ОГПУ подозревала в том, что он стал профессиональным контрабандистом) [127, л.2,18].

Но вот русские из Монголии в те годы в массе не очень-то спешили на историческую родину, вести откуда становились все мрачнее. Русская община в Монголии тогда еще была довольно объемной и была настроена индифферентно или антисоветски, но ни о каких базировавшихся там «отрядах» и т. п. не могло быть и речи.

Об этом уверенно свидетельствует составленный еще в декабре 1923 г. для АлтгубРКИ доклад Монгольской экспедиции, посланной туда из Барнаула «Монголгосторгом» – товариществом, созданном рядом предприятий алтайской столицы. Подробный отчет о «Политической обстановке в приграничной Монголии» рисует ситуацию уже на 1923 г. на обширных примыкающих к Русскому Алтаю территориях как совершенно мирную. Максимумом негатива, «злонамеренной агитации белогвардейских элементов», было мнение о том, что на торговлю с Советской Россией едва ли стоит надеяться. Экспедиция вполне ожидаемо не только не обнаружила в Монголии готовых вторгнуться в СССР белогвардейских отрядов, но констатировала, что основная позиция русских в Монголии – политическое безразличие. «Интересы этих колонистов в большинстве не идут дальше обеспечения личного благополучия и рассматривать их как форпосты русского влияния совершенно невозможно» [191, л.184].

В то же время, доклад переполнен опасениями и примерами негатива со стороны общины местных китайцев, еще недавно правивших Монголией как своей провинцией.

С каждым годом, с упрочением просоветского режима и ростом прямого советского влияния в Монголии, такая ситуация должна была только углубляться.

7.5 Китай. Работа с большим массивом документов б. Пражского архива русской эмиграции45, не позволяет увидеть зловещую повстанческую базу и среди русской диаспоры в Китае. Здесь также видна совсем иная картина: неприятие и ненависть к Советскому режиму сочеталась у русской диаспоры с критической нехваткой ресурса и пониманием бессмысленности вооруженного противостояния с находящимися на пике силовой формы Советами.

Действительно, документы говорят нам о большой массе русских людей, оказавшихся тогда за пределами своей Родины (в том числе, выходцев с Алтая). Так, в докладе Комитета защиты прав и интересов русских в Шанхае, направленном 12.9.1925 в президиум Русского национального съезда в Париже, общее количество русских эмигрантов в Китае оценивалось на тот момент в 200 тыс. человек. «Наиболее крупными пунктами расселения русской эмиграции в порядке численности такового являются: полоса отчуждения КВЖД и город Харбин, Синьцзянская провинция, Шанхай46, Мукден, Чанчунь, Тяньцзинь, Пекин, Ханькоу» – утверждает документ [148, л.44—45].

Однако, величина русской диаспоры при этом сочеталась с крайним недостатком находящегося в ее распоряжении материального ресурса. Да, многие из этих людей были крайне негативно настроены к большевистскому режиму (как, впрочем, и миллионы людей внутри Советской России). Однако, лишившиеся всего, массово вынужденные во враждебном инокультурном окружении тяжелым ежедневным трудом добывать насущный хлеб, они в лучшем случае могли лишь тихо собираться, ругать большевиков в своих газетках и не представляли никакой реальной угрозы для мощной и безжалостной красной диктатуры.

Эта ситуация в полной мере раскрыта в докладе председателя Совета и Правления Восточного казачьего союза47 полковника Березовского48 (Харбин, 26.12.1926) в Правление казачьего союза в Париже. Объединяющий остатки казачьих войск востока России харбинский союз с горечью отмечал, что оказавшиеся в Китае «далеко не все Войсков. Правительства сохранили в своих руках средства, большая часть этих правительств никаких средств не имеет. Но некоторые Войсковые Правительства, как например Правительство Дальнего востока Казачьих войск успели вывезти из России кое-какие средства. Это обстоятельство, конечно, должно иметь особое значение ввиду того, что вообще казачья эмиграция средствами не обладает и в большинстве своей массы не только рядовых казаков, но и офицерства и интеллигенции живет службой или поденной работой в частных предприятиях, а чаще физическим трудом» [149, л.55].

Личность самого алтайского казака Березовского была ярким примером его оценок: в Китае «казак неимущий» (по собственному определению) работал в то время приемщиком зерна и продавцом муки на мельницах, счетоводом, был безработным, продавал книги и газеты.

Примером неспособности противостоять Советам не только вторжением на их территории – но даже и в тех случаях, когда вооруженные советские отряды проводили террористические рейды на территории Китая и разоряли приграничные поселения русских эмигрантов, стали трагические события конца 1929 г. в Трехречье. Вероятно, их можно считать периферийным эпизодом военного конфликта на КВЖД (в вялых приграничных боях в ходе которого участвовал осенью 1929 г. переброшенный на границу из Барнаула 63 СП). Руководителем карательных рейдов в Трехречье исследователи называют бывшего командира партизанского полка из Забайкалья Степана Толстокулакова49 [153, с.139], однако о ведомственной принадлежности карателей данных нет (вероятнее всего, это могли быть действовавшие по заданию советских спецслужб созданные при ОГПУ местные комотряды).

Трехречье – малонаселенная историко-культурная область на севере современного автономного района Внутренняя Монголия (КНР), осваивалась забайкальскими казаками с конца 19 в. После того, как здесь осели казаки-эмигранты и русские крестьяне, бежавшие из России от голода и начавшейся коллективизации, русское население области выросло (на пике – до 11 тыс. человек). Осенью 1929 г. русские поселения стали подвергаться нападениям советских вооруженных отрядов, сообщалось о фактах массовых убийств мирных жителей50, их похищениях и насильственном уводе в СССР. Однако, 200-тысячная русская община в Китае никак не смогла отреагировать на геноцид, кроме как сборами в пользу пострадавших [151, л.26] и посылкой телеграмм в адрес мировых лидеров (Приложение 7).

Китайские военные власти, впрочем, создали там несколько иррегулярных милиционных групп из русских эмигрантов (во главе с Иваном Зыковым и Иваном Пешковым), деятельность которых непропорционально активно освещалась тогда советскими газетами (в том числе, и на Алтае). Однако, вероятность участия этих маленьких отрядов в нападениях на советскую территорию сомнительна (хотя проблема и требует дополнительных исследований). Даже советские газеты на Алтае того времени обвиняли их лишь «в налетах на мирное население Трехречья и Хайлара» [4, 1930, 7 июня].

Образ советской пропаганды: русский антикоммунистический партизан ведет ведет японских захватчиков на территорию СССР. Фильм «На границе», 1938.