1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

— Не беда, что свалился, главное, что стоял твёрдо на полях сражений.

Конечно, такое масштабное мероприятие не могло обойтись без отдельных проколов. В части народных гуляний тоже были допущены мелкие недочёты.

— Может быть, мне следовало бы описать тебе вчерашний народный праздник, но я на нём не был и хорошо сделал, ибо, как я и предчувствовал, этот якобы народный праздник был так же безобразно устроен, как и нелепо задуман, — критиковал происходящее Фёдор Тютчев, перебравшийся в Москву вместе со всем сановным Петербургом. — Это была раздача всевозможной еды, подпорченной дождём, который поливал её в течение двух дней, и этим угощали двести тысяч человек, топтавшихся в грязи и всяких отбросах.

Предводитель славянофильской братии Алексей Хомяков, пробавлявшийся не только философскими измышлениями, но порой и баловавшийся стишками, смотрел на вещи более позитивно. Он откликнулся на торжества верноподданническими виршами:

Народом полон Кремль великий, Народом движется Москва, И слышны радостные клики, И звон и громы торжества. Наш царь в стенах издревле славных, Среди ликующих сердец, Приял венец отцев державных — Царя-избранника венец.

По случаю коронации Александр II объявил о раздаче титулов и наград высшим сановникам империи, а с другой стороны помиловал декабристов и петрашевцев — они уже отбыли тюрьму и каторгу, а теперь доживали ссылку.

Настроение было праздничное, радости либерального дворянства не было предела. Передовая публика испытывала восторг по поводу начавшейся «оттепели» и «гласности», а благородные мужи пили за здравие монарха. На одном из торжественных мероприятий, устроенном местным дворянством в честь приезда государя, принадлежащий к московскому кружку западников литератор Николай Павлов, некогда хозяин одного из главных художественных салонов старой столицы и автор популярных романсов, упоённо провозглашал:

— С Петра Великого вы не назовёте никакой эпохи в нашей истории, где так много было сделано в такое немногое время. Поднимем же наши бокалы во здравие и во славу того, чьё высокое имя начертано под словами «отменить, простить, возвратить», кто не забыл в пустынях Сибири ни согрешивших отцов, ни безгрешных детей.

ГЛАВА 3. Главная из реформ. Крестьянский вопрос (1857—61)

Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный

И Рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством Свободы просвещенной

Взойдёт ли наконец прекрасная Заря?

Александр Пушкин

Амнистирование политзаключённых — дело хорошее, ставшее поводом для осушения многих бутылок шампанского, однако главным среди пожеланий беспокоившихся за судьбы отечества людей было — покончить с крепостным правом, в котором усматривался тот корень зла, что сдерживал развитие страны и мешал её дальнейшему прогрессу. Среди помещиков, с возрастающей тревогой следивших за всё новыми либеральными решениями самодержца, в очередной раз начинали ходить слухи, что власть что-то готовит. Московский генерал-губернатор Арсений Закревский даже попросил его величество как-то успокоить местное дворянство. Александр согласился. Обращаясь к благородному собранию первопрестольной, император заявил:

— Я узнал, господа, что между вами разнеслись слухи о намерении моём уничтожить крепостное право. В отвращение разных неосновательных толков по предмету столь важному считаю нужным объявить всем вам, что я не имею намерения сделать это сейчас. Но, конечно, вы и сами понимаете, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным. Лучше начать уничтожать крепостное право сверху, нежели дождаться того времени, когда оно начнёт само собой уничтожаться снизу. Прошу вас, господа, обдумать, как бы привести всё это в исполнение. Передайте слова мои дворянам для соображения.

Представители благородного сословия слушали раскрыв рты и не верили своим ушам: царь почти прямым текстом анонсировал уничтожение крепостничества.

По возвращении Александра в Петербург министр внутренних дел Сергей Ланской расспрашивал государя, мол, правда ли, что его величество огорошил московское дворянство такой нежданной вестью.

— Да, и не жалею об этом. Всё будет кончено в шесть месяцев, — постановил самодержец и поручил готовить доклад о положении дел в крестьянском вопросе.

А положение такое — к началу александровского царствования три четверти дворянских имений было заложено и перезаложено. Дворянство год за годом оскудевало, спуская весь доход от поместий, постоянно сокращающийся, на поддержание образа жизни, подобающего высокому статусу господина.

Служив отлично-благородно, Долгами жил его отец, Давал три бала ежегодно И промотался наконец,

— писал ещё Пушкин, а Некрасов вспоминал, как его отец-помещик пересказывал их родословную:

— Предки наши были богаты. Прапрадед ваш проиграл семь тысяч душ, прадед — две, дед (мой отец) — одну, я — ничего, потому что нечего было проигрывать, но в карточки поиграть тоже люблю…

Выходило, что благородное сословие проело свои дворянские гнёзда, уютные барские усадьбы, выстроенные дедами-орлами екатерининской эпохи, всего за каких-то сто лет — три-четыре поколения. Как напишет потом Александр Блок:

Дворяне — все родня друг другу, И приучили их века Глядеть в лицо другому кругу Всегда немного свысока. Но власть тихонько ускользала Из их изящных белых рук, И записались в либералы Честнейшие из царских слуг, А всё в брезгливости природной Меж волей царской и народной Они испытывали боль Нередко от обеих воль.

А ведь было время, когда мужикам лишний раз на барина пожаловаться воспрещалось под страхом сибирской каторги. Хочешь — казни, хочешь — отдавай его в рекруты. Приглянулась какая из крепостных девок — твоё барское право. Люди просвещённые, конечно, понимали, что это — чересчур. Ещё император Павел своим «указом о трёхдневной барщине» (1797) рекомендовал помещикам ограничить подневольный труд крепостных. Александр I разрешил проникнутому идеалами гуманизма дворянству и вовсе отпускать своих крестьян на волю, правда, вместе с землёй — так называемый «указ о вольных хлебопашцах» (1803). Ведь без надела мужик себя не прокормит и, паче чаяния, может податься в революцию. Однако кто же из помещиков будет разбрасываться драгоценными десятинами? Николай I учёл ошибку старшего брата и «указом об обязанных крестьянах» (1842) дозволил даровать душам личную свободу, оставляя всю землю в собственности помещика, которую сельские обыватели могли арендовать, продолжая, как и раньше, нести феодальные повинности в виде барщины или оброка. Однако благородное сословие, с каждым поколением всё более проматывавшее родительские состояния и оскудевающее материально, из всех сил пыталось удержаться в высших стратах «приличного» общества, а потому за полстолетия по законам двух Павловичей было отпущено не более 150 тысяч частновладельческих крестьян — менее доли процента. Духу не хватило даже на то, чтобы чётко регламентировать обязанности крестьян перед их господами: озвученную инициативу, предлагавшую составить соответствующие «инвентари» и тем самым ограничить возможность злоупотреблений, зарубили на корню.

Некоторые сравнивали тяжкое положение крепостных с участью американских чернокожих рабов: что мужики, что негры — и те и другие низведены до состояния бесправных говорящих орудий, благополучие которых зависит лишь от воли доброго барина. Тема рабства горячо обсуждалась не только у нас, но и в Соединённых Штатах, а также в Европе. Особую актуальность она получила после выхода в свет книги американской писательницы Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» (1852), которая стала фактически манифестом аболиционистов, выступавших за отмену рабовладения. При Николае нашумевший роман был негласно запрещён как подрывающий устои государства и религии, а с воцарением Александра стал свободно печататься в русских журналах. В 1857 году он появится на страницах «Русского вестника», а затем — в «Современнике». Барон Николай Врангель — сын высокопоставленного николаевского администратора и крупного помещика одного из уездов питерской губернии — на тот момент был ребёнком, но сохранил в своих воспоминаниях эпизод семейного чтения этой книги. Рассевшись в большой зале барской усадьбы, взрослые сёстры поочередно читали вслух, гувернантка вместе со злой и строгой тёткой слушали, а в углу затаив дыхание прятались младшие дети.

«Большие возмущались рабовладельцами, которые продают и покупают людей, как скотину, плакали над участью бедного Тома, удивлялись, как люди с нежным сердцем могут жить в этой бессердечной Америке.

— У нас тоже продают и покупают людей, — фистулой сказала Зайка.

— Что за глупости ты болтаешь? Откуда ты это взяла? — сердито спросила сестра.

— Продают, — упорно повторила Зайка.

— И бьют, — поддержал я Зайку.

— Перестань болтать вздор. Где ты видел, чтобы кого-нибудь били? Разве тебя когда-нибудь били?

— Нашего конюха Ивана высекли, а вчера отец…

— Как ты смеешь так говорить о своём отце, сморчок! — сказала тётя Ехида.

Видя, что я вызвал гнев тётушки, Зайка храбро бросилась мне на помощь:

— А разве папа не купил Калину?

— Это совсем другое дело. Папа его купил потому, что офицер был беден и ему были нужны деньги.

— Это неважно. Важно, что человека продали и купили, как и в Америке.

— Это ничего общего с Америкой не имеет, — сказала тётя.

— Имеет, имеет, — сказал я.

— Негров привезли издалека, их насильно оторвали от их любимой родины, а наши мужички русские, как и мы, — сказала старшая сестра.

— Моя дорогая, ты совершенно напрасно пытаешься объяснить этим бесстыдным детям то, что ясно, как божий день, — сказала тётя.

— Не отлынивайте, — сказал я. — А почему конюха высекли?

— Он заслужил. Но его наказали не из жестокости, как бедного Тома.

— А почему отец…

— Что?! Да как ты смеешь осуждать отца! — крикнула Ехида и встала. — И тебя за это нужно высечь. Я сейчас пойду к отцу…

— Оставьте, тётя, — сказала Вера, — а вы — марш в детскую в угол.

Так мы и не узнали конца истории бедного Тома, которого нам так было жалко. Зато мы были наказаны за правду».

Суть вопроса без труда схватывали даже дети, а устами младенца, как известно, глаголет истина. Понимали это и взрослые, другое дело, что не каждый дерзал произносить правду вслух и называть вещи своими именами. Однако в целом вся более-менее просвещённая публика, включая самих душеприказчиков, сходилась во мнении, что крепостных нужно освобождать. Если раньше это был вопрос христианской морали, то теперь дело переходило в финансовую плоскость: основанные на дармовом труде помещичьи хозяйства становились экономически неэффективными. Российское сырьё на внешних рынках уже начинало проигрывать дешёвому и качественному товару английской промышленности. Вопрос был в другом — а как освобождать? Предварительно наделив землёй или пустив по миру с голым задом? Издержками второго пути было то, что не только помещики, но и крестьяне считали землю своей.

Когда-то давно государство, не имея чем платить воинам и чиновникам, прикрепило мужиков к земле, а землю с мужиками пожаловало дворянам за их службу на благо отечества. Получалось, что крестьянство своим трудом кормит дворянство, благородное сословие свершает ратные подвиги и служит государю, а тот держит ответ перед богом. Это — модель тяглового государства, в котором каждое сословие тянет свою ношу. Однако вот уже почти сто лет, как дворянство получило вольность от службы, но продолжало пользоваться всеми привилегиями. Соответствующий манифест Петра III был подписан 18 февраля 1762 года — с тех пор в мужицкой среде не переставали ходить слухи и о крестьянской свободе.

1857 — тайный комитет для подготовки реформы. В январе 1857 года Александр II повелел учредить негласный комитет по крестьянскому вопросу, в котором собрал высших сановников империи под председательством Алексея Орлова, новоиспечённого князя и главы царского правительства. Многие из вельмож помнили ещё николаевские секретные комитеты, а потому принялись действовать по старинке. Обычно было так — сначала подшивали многочисленные материалы, потом на их основе готовили соображения, как лучше провернуть: так или эдак, а в конце, сойдясь на том, что крепостничество — безусловное зло, выдавали какую-нибудь паллиативную припарку и откладывали дело в долгий ящик. Глядишь — прошёл десяток лет, а ничего и не поменялось. В общем, в бюрократическом ворохе бумаг удавалось заматывать любую царскую инициативу, а если государь настаивал, то его пугали революцией. В данном случае настойчивость императора переходила всякие границы, поэтому ушлые царедворцы поспешили провернуть интригу, результатом которой стало то, что главный специалист империи по крестьянскому вопросу — бывший министр государственных имуществ и реформатор государственной деревни граф Павел Киселёв в состав секретного комитета не вошёл. Когда поползли первые слухи о грядущих переменах, его сиятельство сосватали послом в Париж. Пост, безусловно, важный, но главные вопросы сейчас решались не там.

Освободившееся место во главе мингосимуществ отдали старому генералу и опытному администратору Михаилу Муравьёву, который выступал за «постепенное» решение аграрного вопроса. В переводе с бюрократического на общедоступный язык это значило — отложить реформу, уже давно назревшую и перезревшую, ещё лет на десять, руководствуясь известным принципом, гласящим, что либо шах помрёт, либо ишак сдохнет. Впрочем, в непосредственную сферу ответственности «госимуществ» входили только крестьяне, принадлежавшие казне, а в отношении частновладельческих, тех самых крепостных, направляющая роль принадлежала другому ведомству — министерству внутренних дел, поэтому противникам преобразований всё равно приходилось держать руку на пульсе.

Спустя полгода, летом 57-го, во время визита Павла Дмитриевича в Петербург, Александр жаловался, что дела в комитете продвигаются туго.

— Крестьянский вопрос меня постоянно занимает, — откровенничал самодержец. — Надо довести его до конца. Я более чем когда-либо решился и никого не имею, кто помог бы мне в этом важном и неотложном деле. Напротив, ото всех только и слышу, что о препятствиях и опасениях.

Поскольку комитет был секретный, то знали о нём лишь на самых верхних этажах российского государственного здания, но отнюдь не спешили, поэтому император постоянно думал, во-первых, действительно ли нужно доводить затеянное дело до конца, а во-вторых, если да, то как сдвинуть его с мёртвой точки. Очевидно, на следующем этапе вставал бы вопрос о вовлечении в процесс широких кругов дворянства и выводе обсуждения в публичную плоскость. Но как это будет воспринято помещиками? Нужно было прощупать общественные настроения. Принимая недавно избранного предводителя тверского дворянства Алексея Унковского, спешившего представиться государю, император не преминул поинтересоваться его мнением насчёт крестьянского вопроса. Впустив посетителя в свой кабинет, царь подошёл к дверям и щёлкнул замок.

— Теперь патриархальные отношения между помещиками и крестьянами должны уничтожиться, — заговорил самодержец почти шёпотом, озираясь по сторонам, словно опасаясь, что кто-то может подслушать, — надо подумать об изменении этих отношений. Надо надеяться, что дворянство пойдёт впереди. Как думаете, чего можно ожидать?

— Полагаю, ваше величество, что едва ли можно ожидать бунта от человека, которого только что освободили.

В ответ Александр засмеялся. Меньше всего он опасался бунта крестьян, а более ожидал какого-нибудь фортеля от помещиков, которые и пугали его мужицкой революцией.

— Надеюсь на содействие дворян. Необходимо улучшить положение крестьянства, — намекал царь на желательность освобождения с землёй.

А между тем, всё, что были готовы дать мужикам «лучшие государственные умы», ограничивалось «птичьей свободой», да и за последнюю они собирались содрать с крестьянина три шкуры. Это категорически не устраивало императора, который понимал, что с безземельным крестьянством революции действительно не миновать.

Тайное становится явным — рескрипт Назимову. Время шло, вопрос упирался в жадность и скудоумие помещиков, а земля русская полнилась слухами, пугавшими рядовое дворянство и возбуждавшими нетерпение просвещённой части благородного сословия.

Над этой тёмною толпой Непробуждённого народа Взойдёшь ли ты когда, Свобода, Блеснёт ли луч твой золотой?

— вопрошал в это время Фёдор Тютчев, посещая родовое гнездо Овстуг, на Брянщине. Стихи напечатает его зять Иван Аксаков в очередной книжке славянофильской «Русской беседы».

Виленский генерал-губернатор Владимир Назимов, до начала административной карьеры служивший в гвардии и некоторое время входивший в свиту тогда ещё великого князя, а потому лично знавший нынешнего государя, устал от шушуканий, перешёптываний и передававшихся из уст в уста кривотолков и поздней осенью отправился за разъяснениями в Петербург, чтобы узнать всё из первых рук. С собой он привёз адрес на высочайшее имя, в котором литовско-белорусское дворянство, желая подстраховаться и выбирая меньшее из зол, выражало готовность без промедления предоставить крестьянам свободу — при условии, что правительство не тронет ни одной десятины помещичьих угодий. Этот адрес в буквальном смысле пришёлся ко двору. Александр, отвергнув идею освобождения крестьян без земли, ухватился за него и велел своим министрам — внутренних дел Сергею Ланскому и государственных имуществ Михаилу Муравьёву — готовить ответную бумагу. Смысл её сводился к «рекомендации»: мол, создавайте губернские комитеты из числа местных помещиков и присылайте в столицу свои идеи по поводу крестьянской реформы. Дабы разгулявшаяся мысль не ушла в безграничный полёт фантазии, к рекомендации прилагались соображения царя, которыми можно (и нужно) было руководствоваться. Они очерчивали рамки желаемого. Во-первых, личность крестьянина свободна по умолчанию — это даже не обсуждается. Во-вторых, земля — собственность помещика, что тоже сомнению не подлежит, но крестьянство должно получить свой приусадебный надел, за который будет платить выкуп, а до его уплаты будет, как и раньше, отрабатывать аренду занимаемого участка. Если предложенная формула помещикам не по душе, то они должны представить аргументированное обоснование своей позиции — что в реалиях самодержавного государства значило бы бросить вызов воле монарха.

В ноябре копия императорского рескрпита Назимову с сопроводительным комментарием министра внутренних дел была разослана по всем губерниям «для сведения» на случай, «если бы дворянство вашей губернии изъявило подобное желание», а в декабре документ официально опубликовали в газетах. На первый взгляд, император ничего не повелевал, но в то же время власти недвусмысленно давали понять, что процесс запущен, а оставаться в стороне — себе дороже, ведь всегда найдётся кучка либералов, которая, дай им волю, освободит твоих крестьян и подарит им сокровенные десятины.

Делать нечего. Дворянство стало организовываться в губернские комитеты, а заседавший в столице негласный комитет потерял секретность и стал именоваться главным комитетом.

1858 — борьба в губерниях. Настроения на местах царили аховые — казалось, что всё пропало и единожды заведённый предками вековой порядок, которым жили — не тужили отцы и деды, уже не будет прежним.

— Ну всё, господа. Финита ля комедия, как говаривал Михал Юрич Лермонтов. Концерт окончен! Это не реформа, это смертный приговор нам подписан. Одно утешает — на фонарных столбах висеть будем рядом с реформаторами!

— Это что ж получается, теперь крестьяне делаются сами вроде помещиков?

Нужно сказать, что мелкопоместное дворянство тогда составляло почти половину душевладельцев, в руках которых, однако, находилось лишь несколько процентов всех крепостных. Крупные помещики, наоборот, составляли всего несколько процентов от числа дворян, но владели примерно половиной крестьянского «поголовья». Оба этих слоя выступали против реформы. Верхний терял основу богатства, нижний — последние крохи. Либералы, ратующие за освобождение крестьянских душ, происходили из числа помещиков средней руки.

В ходе разгоревшейся полемики предводитель дворянства петербургского уезда и один из вождей консервативной партии Николай Безобразов выступил со своего рода крепостническим манифестом, доказывая что ничего путного из этой затеи не выйдет:

«Россия родилась не вчера, и опочит, вероятно, не завтра, а потому ни пелёнки ей не пристали, ни костылей для неё не нужно. Государственная её жизнь развивается уже без малого тысячу лет; в течение этого времени она выработала свой гражданский быт и выразила в нём свой дух, свои самобытные начала (или свои принципы, как говорят наши радикалисты). К числу этих начал принадлежит коренной устав наших вотчинных отношений, который проявляет связь двух сословий. Из них одно, высшее, олицетворяет местную правительственную силу, а другое, подведомственное, силу производительную. Связь между сими сословиями тверда и велика. Это понятно: просвещённый ум, капитал и предприимчивость связуются естественными узами с непосредственным трудом, прямым возделыванием и работою телесною».

Тем не менее напуганные душеприказчики от греха подальше спешили переселить крестьян на отшибы с землицей похуже, сократить их наделы или записать в дворовые, которые, как известно, вообще лишены какого-либо имущества. Другие, опасаясь народного восстания, даже боялись летом ехать к себе в деревню, а кто-то и вовсе собирался переждать этот, как им казалось, театр абсурда, за границей.

И всё чудится, будто встают мужики, И острят топоры, и сбирают полки… Что-то страшное будет…

Так гласили сочинённые кем-то стихи. Они были напечатаны в «Колоколе» и очень точно передавали распространившиеся в дворянской среде панические настроения, нашедшие отражения и в литературе того времени.

— А жаль, если господам помещикам бывшие их крепостные и в самом деле нанесут на радостях некоторую неприятность, — говорил персонаж Фёдора Достоевского, проводя указательным пальцем вокруг шеи.

— Это нисколько не принесёт пользы, — возражал собеседник. — Мы и без голов ничего не сумеем устроить, несмотря на то, что наши головы всего более и мешают нам понимать.

Опасения не совсем беспочвенные — в течение года то тут, то там вспыхивали крестьянские волнения, но это ещё на фоне войны началось, да и на революцию и пугачёвщину они не тянули.

Царь летом два месяца колесил по стране, лично агитируя помещиков за реформу и в то же время осаждая не в меру рьяных её проповедников, дабы не будоражили наиболее впечатлительные умы. С его подачи открытое обсуждение крестьянского вопроса в печати находилось под запретом.

— Есть стремления, — разъяснял император в разговоре с Александром Никитенко, университетским профессором и цензором образовательного ведомства, вовлечённым в процесс реформирования цензуры и создания комитета по делам печати, — которые не согласны с видами правительства. Надо их останавливать. Но я не хочу никаких стеснительных мер. Я очень желал бы, чтобы важные вопросы рассматривались и обсуждались научным образом; наука у нас ещё слаба. А «лёгкие» статьи должны быть умеренны, особенно касающиеся политики.