1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

Как итог, публицистам приходилось писать про «устроение отношений между помещиками и крестьянами», «улучшение сельского быта», «экономические преобразования» и «рентабельный труд», но все всё понимали. Другая категория общественных и государственных умов предпочитала не размениваться на статьи в журналах, пытаясь повлиять на мнение публики, а адресовала свои мысли напрямую хозяину престола. Вообще, в это время любой уважающий себя деятель считал непременным долгом представить на суд государя собственный проект реформ, коих за несколько лет были написаны десятки. Большое количество соображений на этот счёт выходило из либерального окружения великой княгини Елены Павловны и великого князя Константина Николаевича.

Елена Павловна была вюртембергской принцессой, родом из Штутгарта. Утончённая любительница прекрасного, воспитанная на идеалах просвещения, она состояла в браке с великим князем Михаилом, дядей нынешнего царя, которого знали как человека хорошего, но с натурой грубого и ограниченного солдафона. После скоропостижной кончины своего благоверного в 1849 году великая княгиня осталась единоличной владелицей великолепного Михайловского дворца (где сегодня размещается Русский музей) и, уже давно слывя покровительницей искусств, стала хозяйкой либерального салона, который, собираясь каждый четверг, служил главной площадкой столицы для обсуждения насущных и животрепещущих вопросов политики и культуры, а также общения дворянской интеллигенции и придворных кругов. Среди вхожих в высшие сферы государственной власти имелось мощное либеральное крыло, настроенное на поддержку реформ.

Прежде, в николаевское царствование, главным «рассадником» этой «либеральной бюрократии» являлось Второе отделение императорской канцелярии, некогда возглавлявшееся Михаилом Сперанским, потом эту роль подхватило министерство государственных имуществ в бытность его главой графа Павла Киселёва, а теперь центром притяжения просвещённого чиновничества стало морское министерство, возглавляемое братом государя Константином Николаевичем. Поскольку Александр II родился, когда отец его ещё не имел прав на корону, а Константин появился уже в семье императора, поговаривали, что именно младшему брату полагалось восседать на престоле. Однако великий князь с детства был определён по морской части, к концу царствования августейшего родителя его высочество дорос до чина генерал-адмирала — это как фельдмаршал, только на море — и, встав у руля родного ведомства, принялся за реформирование русского флота, нуждавшегося в переходе с деревянно-парусных кораблей на винтовые фрегаты и стальные пароходы.

Первой мерой августейшего министра было: сократить штат адмиралтейства, ибо «не флот существует для администрации, а администрация для флота». Во-вторых, сэкономленные средства предписал пускать на дальние морские плавания, потому что моряки должны учиться, а государство — демонстрировать свой великодержавный флаг. Третье нововведение касалось организации современного отечественного кораблестроения, независимого от иностранных верфей. К слову, к концу крымской кампании Черноморский флот перестал существовать как явление, а из двухсот кораблей Балтийского флота лишь девять относились к классу пароходофрегатов — и то большей частью колёсных, оказавшихся тупиковой ветвью развития, потому что будущее было за гребными винтами. Начинать приходилось практически с нуля — и пока мы осваивали производство винтовых фрегатов, судов ещё деревянных, западные державы уже переходили на броненосные крейсера, призванные обеспечить господство на море.

В общем, дел у Константина было невпроворот. Что характерно, если все романовские отпрыски чтили парадно-мундирную сторону военного дела, то этот, хилый и близорукий очкарик, с детства пропадал за чтением книг, хотя жил в Мраморном дворце — знаменитом, но успевшем пообветшать классическом творении Антонио Ринальди, вытянувшемся вдоль Дворцовой набережной. Казалось бы, под боком Марсово поле, где постоянно проходили гвардейские смотры, ан нет: великий князь больше увлекался всякими вольнодумными идеями. Вокруг себя его высочество собрал целую команду соратников, которые и образовали кружок «либеральных бюрократов» или, как их ещё называли, «константиновцев». Изначальным их пристанищем служили стены Русского географического общества, инициатором создания которого ещё во времена николаевского царствования выступил адмирал Фридрих фон Литке, наставник великого князя и будущий президент Академии наук, а его воспитанник — Константин — стал первым председателем РГО. В качестве рупора реформистских идей «либеральные бюрократы» использовали официальный печатный орган ведомства — недавно основанный журнал «Морской сборник». Моряки вообще народ просвещённый, многие флотские офицеры — англоманы, адепты парламентаризма и буржуазной экономики, а заведённые на флоте порядки не в пример либеральней армейских: исторически дворянская элита шла в гвардию, знать попроще — в армию, а помещики, чьё состояние не превышало десяток-другой душ, определяли своих чад, не страдавших от излишка барских замашек, в моряки. Всё это накладывало отпечаток на атмосферу, царившую в министерстве.

1859—60 — борьба в центре. В июне 1859 года император торжественно открыл конный памятник Николаю I, установленный на площади между Мариинским дворцом и Исаакиевским собором. Бронзовый всадник со вздыбленным скакуном, который опирается на постамент лишь двумя задними ногами — творение скульптора Петра Клодта, в некотором роде ставшее чудом ваятельного искусства: конные статуи с двумя точками опоры были весьма сложны в исполнении. Однако петербургские обыватели обыгрывали не сложность применённой техники, а расположение монумента — на одной линии с Медным всадником, то есть Петром Великим. «Дурак умного догоняет, да Исаакий мешает», — язвили простолюдины.

Понятно, что царственный сын отдавал дань памяти покойному родителю, однако прогрессивно настроенная публика опасалась, что за этим жестом проглядывается некий политический символизм: уж не благоволит ли Александр Николаевич крепостникам, буквально молившимся на его отца? Во всяком случае публицист Николай Чернышевский — он становился властителем дум, влияя на общественные умы со страниц «Современника» — демонстративно старался обходить монумент, напоминавший о злополучном правлении тирана, за несколько кварталов, чтобы только на него не смотреть. Зато весьма жаловал другой культурный артефакт — годом ранее в город на Неве привезли картину Александра Ива́нова «Явление Христа народу». Художник работал над ней двадцать лет в своей римской мастерской и всё ещё считал её незаконченной. На ней он изобразил толпу людей, собравшихся на берегу Иордана; центральное место среди них занимает Иоанн Предтеча, указывающий на появление Мессии. За его спиной — апостолы, будущие Христовы ученики. Сам Иисус впервые в истории отечественной живописи предстаёт не в виде бога, а скорее как проповедник нового учения, дающего людям надежду на счастье. Собственно, главное тут — даже не сам Христос (он остаётся на втором плане — и это вопиющие нарушение всех устоявшихся доселе канонов), а реакция на его появление. Все простые люди воодушевлены, они ждут «слова свободы», чего нельзя сказать о напуганных господах. Фарисеи — те так вообще не хотят даже взглянуть на Спасителя и остаются к нему спиной. Когда монументальное полотно показали императору, он особо интересовался значением фигуры раба — замученного жизнью мужчины в синей рубахе, который, будучи обязан прислуживать хозяину, пока ещё не может обернуться, чтобы увидеть Христа своими глазами, но безмерно рад одной только возможности услышать его речи, сулящие наступление новой эры в истории человечества. Перед невольником его величество простоял несколько минут, вероятно, размышляя о том самом «крестьянском вопросе». Учитывая, что Россия сейчас стояла на пороге больших исторических перемен, грозивших перевернуть с ног на голову весь освящённый веками уклад общественных отношений, и подданные царя тоже реагировали на эту «благую весть» по-разному, напрашивавшиеся параллели были очевидны. «Революционное» полотно вызвало бурные обсуждения и споры, точку которым поставил сам государь: Александр II соизволил приобрести шедевр для своей коллекции, а его творца даже приставил к награде. Правда, художник об этом уже не узнал: несколько месяцев ему трепали нервы доморощенные академики, не спешившие признавать новые веяния в искусстве, а затем он умер от разбушевавшейся в городе холеры.

Сам же государь, как обычно, на всё лето удалился в Царское Село, временами наведываясь в Петергоф, вернее затерянную в его парках Александрию, где располагалась «частная» резиденция государя, а в Петербург вернулся к началу осени — предстояли, во-первых, празднования по случаю политического совершеннолетия наследника престола, великого князя Николая Александровича, а во-вторых, в имперскую столицу начали съезжаться выборные от губернских комитетов. Спустя два с половинной года после начала процесса при Главном комитете были созданы Редакционные комиссии, которые, получив пожелания с мест, от губерний, должны были составить окончательный текст будущего закона о крестьянской реформе.

Во главе комиссий был поставлен Яков Ростовцев — тот самый дворянин, что когда-то сообщил батюшке нынешнего царя о заговоре декабристов, а потом заведовал вопросами военного образования. Годом ранее он изучал нюансы земельного вопроса в немецких княжествах, вернувшись на родину с «радикальными» взглядами, которые, впрочем, совпали с настроениями царя, которому не терпелось поскорее провернуть со скрипом двигавшуюся реформу. Ростовцев докладывал царю:

— Главное противоречие состоит в том, что у комиссий и у некоторых депутатов различные точки исхода: у комиссий — государственная необходимость и государственное право; у них — право гражданское и интересы частные, они правы со своей стороны, мы со своей. Смотря с точки зрения гражданского права, вся начатая реформа, от начала до конца, несправедлива, ибо она есть нарушение права частной собственности, но, как необходимость государственная, реформа эта законна, священна и необходима.

Когда из Петербурга в Москву приехал близкий ко двору барон Модест Корф, пушкинский однокашник и секретарь крестьянского комитета, которого Александр поставит во главе Второго — юридического — отделения императорской канцелярии, а затем сделает председателем департамента законов Государственного совета и пожалует графским титулом, его встретил пребывавший в отставке царедворец Александр Меншиков.

— Ну, что нового у вас? — спросил бывший глава морского министерства.

— Нового ничего нет, кроме множества новых комитетов, — отвечал Корф, — и ко всякому из этих комитетов приобщают Якова Ивановича Ростовцева.

— Вы Якова Ивановича-то приобщайте, — в свойственной ему острословной манере наставлял сановный адмирал, несмотря на свою просвещённость бывший противником освобождения крестьян, — да не исповедуйте его.

Придать дополнительный импульс реформе было призвано ещё одно кадровое решение. Почти одновременно заместителем министра внутренних дел был назначен представитель «либеральной бюрократии» Николай Милютин. Николай Алексеевич, выходец из семьи московских дворян средней руки, был племянником графа Киселёва, николаевского министра и реформатора государственной деревни, под чьим влиянием и сформировались его взгляды. Всю карьеру прослужил в МВД, где долгие годы занимал пост директора департамента, а обратил на себя внимание запиской, в которой предлагал освободить крестьян с землёй за выкуп. Решающим фактором стало то, что чиновник вращался в салоне великой княгини Елены Павловны, где сблизился с великими князем Константином Николаевичем и министром внутренних дел Сергеем Ланским, который и просил за своего протеже у царя.

— Он же красный, — скептически заметил Александр, подписывая назначение Милютина. К слову, «красным» в придворных кругах считался всякий, кто не был вельможным холопом.

— Ваше величество, ручаюсь за него как за самого себя, — заверил старик, в молодости принадлежавший к декабристским организациям, откуда нахватался азов свободомыслия.

В своей борьбе с крепостниками Милютин, пользуясь покровительством Ланского, Константина Николаевича и Елены Павловны, опирался на двух включившихся в практическую деятельность славянофилов — Юрия Самарина и Владимира Черкасского, ставших частью его команды.

Однако либерально настроенное дворянство, готовое поступиться узкокорыстными и сословными интересами в пользу общего блага, составляло в органах реформы подавляющее меньшинство. Большинство же называло любые преобразования опасными, пугало царя революцией и распускало слухи о том, что государь по своей доброте душевной поддался влиянию очередной любовницы — царь, как и его покойный батюшка, питал особую слабость к женскому полу. Вождями олигархической партии «врагов прогресса», которая, по словам современника, не желала «ни освобождения крестьян, ни развития науки, ни гласности, — словом, никаких улучшений, о которых после смерти Николая так сильно начало хлопотать общественное мнение», считались глава правительства князь Алексей Орлов, министр юстиции граф Виктор Панин, министр государственных имуществ Михаил Муравьёв, начальник петербургской полиции граф Пётр Шувалов, предводитель столично-уездного дворянства Николай Безобразов, бывший военный министр и шеф жандармов князь Владимир Долгоруков, член Госсовета князь Павел Гагарин, а также отставной глава морского министерства князь Александр Меншиков. Поняв, что придётся расстаться с бесплатной рабочей силой и источником дармовых доходов, консервативные вельможи попытались сделать так, чтобы свобода досталась мужикам дорогой ценой, уплатив которую, сельский житель попадал в экономическую кабалу.

— Ваше высочество, — нападали противники свобод на великого князя Константина, пытаясь найти слабое место в его позиции, — зачем же вы хотите дать крестьянам столько земли? Да ведь мужик не сможет за неё заплатить! Или вы собираетесь обобрать дворянство — эту единственную опору престола — до нитки?

— Правительство возьмёт выкупную операцию на себя. Помещики получат свои деньги, а крепостные будут рассчитываться с казной.

— Интересно! Да где же нашей дефицитной казне, ещё не оправившейся от последствий войны, раздобыть столько денег?

«Да хотя бы продадим Аляску!» — вероятно, подумал в этот момент морской министр и глава либеральной партии, имевший своих людей и в финансовом ведомстве.

Характерно, что подобно тому, как оказалось расколото при обсуждении крестьянского вопроса дворянское собрание, схожим образом началось размежевание в среде интеллигенции — между либералами и демократами.

Тургенев, сообщая о последних российских новостях, писал Герцену: «Не брани, пожалуйста, Александра Николаевича, а то его и без того жестоко бранят в Петербурге все реаки. За что же его эдак с двух сторон тузить? Эдак он, пожалуй, и дух потеряет».

И действительно, узнав о начале реформы, лондонский изгнанник сменил гнев на милость и встал на сторону самодержца, объявив о поддержке его великого почина, даже назвал царём-освободителем, но тут же сам попал под перекрёстный огонь. Демократическо-революционные разночинцы, обычно прислушивавшиеся к мнению «Колокола» и группировавшиеся вокруг «Современника», стали упрекать эмигранта в недостаточной жёсткости, а либеральное дворянство, державшееся за свои поместья и почитывавшее «Русский вестник», наоборот, принялось обвинять в излишнем радикализме. Больше всех в этом отношении отличился Борис Чичерин, вставший на профессорскую стезю и даже принятый в наставники наследника престола. «Либерализм! — восклицал правовед, рассуждая о „современных задачах русской жизни“. — Это лозунг всякого образованного и здравомыслящего человека в России. Это знамя, которое может соединить около себя людей всех сфер, всех сословий, всех направлений». А между тем владелец вольной типографии всего лишь поддерживал позицию царя. Соответственно, проблема заключалась в том, что император бежал впереди не желавшего шевелиться дворянства, хотя и не дотягивал до чаяний демократической публики, поскольку, как «первый помещик», должен был идти на компромиссы с основной массой благородного сословия.

Тем не менее лондонскую газету читали все — ведь именно в этом запрещённом издании неофициально публиковались и обсуждались в подробностях все проекты крестьянской реформы, пересылавшиеся неравнодушными доброхотами едва ли не с министерских столов. Что же касается государя, то, перефразируя баснописца, выходило, будто его величество рвался в облака, крепостники пятились назад, а реформаторы, по мнению их противников, тянули в воду. Николай Некрасов, не называя имени императора, писал:

И новый создать ему хочется храм, Достойный народа и века, Где б честь воздавалась и мудрым богам, И славным делам человека.

Однако вельмож вполне устраивал и старый храм, пускай разрушенный внутри, с протёкшей крышей и облупившимся фасадом, — зато свой.

— Граф, что вы думаете по поводу последних проектов в части крестьянского вопроса? — спросили у одного из членов Госсовета.

— Я враг всех так называемых «вопросов»! — отчеканил старый сановник.

Страсти в комитете и комиссиях кипели нешуточные. Умирая (это случилось в феврале 1860 года), Яков Ростовцев наставлял просидевшего всю ночь у его постели Александра:

— Государь, не бойтесь.

Государь не боялся, но на преобладающие в главном российском сословии настроения, не совпадавшие с намерениями царя, всё-таки оглядывался. Уступая мнению большинства, он поставил во главе Редакционных комиссий Виктора Панина, графа, министра юстиции и убеждённого консерватора, который являлся творцом николаевской системы административного произвола и бесправия в российских судах. Данное назначение породило волну слухов, будто наверху решено отложить реформу до лучших времён, однако следом для сохранения политического равновесия председателем Главного комитета император сделал своего брата Константина Николаевича, крепостниками почитавшегося за державного якобинца.

Обе партии занимались беспрестанным перетягиванием каната, но к концу 1860 года под окрики хозяина престола худо-бедно довели проект реформы до ума. Из Редакционных комиссий многострадальный документ — он включал в себя «Положение о крестьянах» и прилагающийся к нему пакет из шестнадцати законодательных актов — поступил в Госсовет для одобрения его членами и представления императору.

На финишной прямой. В январе 1861 года, выступая перед главными сановниками империи, Александр II выступил с программной речью, основные положения которой потом будут отражены в манифесте. Вот он — высокий, статный, подтянутый — поднялся на трибуну и, вглядываясь в напряжённые лица вельмож, начал говорить. По залу стал разливаться зычный голос самодержца. Давайте послушаем:

«Дело об освобождении крестьян, которое поступило на рассмотрение Государственного совета, по важности своей я считаю жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие её силы и могущества. Я уверен, что вы все, господа, столько же убеждены, как и я, в пользе и необходимости этой меры. У меня есть ещё и другое убеждение, а именно, что откладывать этого дела нельзя, почему я требую от Государственного совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ; возлагаю это на прямую обязанность председательствующего в Государственном совете. Повторяю, и это моя непременная воля, чтоб дело это теперь же было кончено. Вот уже четыре года, как оно длится и возбуждает различные опасения и ожидания как в помещиках, так и в крестьянах. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства…

Вам известно происхождение крепостного права. Оно у нас прежде не существовало: право это установлено самодержавною властию и только самодержавная власть может уничтожить его, а на это есть моя прямая воля. Предшественники мои чувствовали всё зло крепостного права и постоянно стремились если не к прямому его уничтожению, то к постепенному ограничению произвола помещичьей власти. С этой целью при императоре Павле был издан закон о трёхдневной барщине, при императоре Александре — закон о свободных хлебопашцах, а при родителе моём — указ об обязанных крестьянах. Оба последние закона были основаны на добровольных соглашениях, но, к сожалению, не имели успеха. Свободных хлебопашцев всего немного более 100 тысяч, а обязанных крестьян и того менее.

Покойный мой родитель постоянно был занят мыслию освобождения крестьян. Я, вполне ей сочувствуя, ещё в 1856 году, перед коронацией, бывши в Москве, обратил внимание предводителей дворянства Московской губернии на необходимость заняться улучшением быта крестьян, присовокупив к тому, что крепостное право не может вечно продолжаться и что потому лучше, чтобы преобразование это совершилось сверху, чем снизу. Вскоре после того, в начале 1857 года, я учредил под личным моим председательством особый Комитет, которому поручил заняться принятием мер к постепенному освобождению крестьян. В конце того же 1857 года поступило прошение от трёх литовских губерний, просивших дозволения приступить прямо к освобождению крестьян. Я принял это прошение, разумеется, с радостью и отвечал рескриптом 20 ноября 1857 года на имя генерал-губернатора Назимова. В этом рескрипте указаны главные начала, которые должны и теперь служить основанием ваших рассуждений.

Мы желали, давая личную свободу крестьянам и признавая землю собственностью помещиков, не сделать из крестьян людей бездомных и потому вредных как для помещика, так и для государства. Безземельное освобождение крестьян в остзейских губерниях сделало из тамошних крестьян население весьма жалкое. То же было в Царстве Польском, где свобода была дана Наполеоном без определения поземельных отношений и где безземельное освобождение крестьян имело последствием, что власть помещиков сделалась для крестьян тяжелее, чем прежнее крепостное право. Это вынудило покойного родителя моего издать в 1846 году особые правила для определения обязанностей крестьян к помещикам в Царстве Польском…

Теперь с Божиею помощью приступим к самому делу».

Проект манифеста, торжественно возвещавшего российскому народу об упразднении крепостного состояния, был подготовлен главным творцом реформы — Николаем Милютиным и его помощником Юрием Самариным, однако написанный ими текст самодержцу не понравился: слишком много высокопарных и радостных восклицаний. Дали переписать московскому митрополиту Филарету. Иерарх, выступавший против реформы, текст урезал и подсушил.

— Народ всё-таки будет доволен, ему будет лучше. Дворяне могут меня убить, я на это готов, но дело всё-таки останется, — говорил император министру внутренних дел Сергею Ланскому, когда тот принёс ему документы на подпись.

Росчерком царского пера манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей» и «Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости» были подписаны 19 февраля (3 марта) 1861 года, но подлежали оглашению широкой публике лишь спустя две недели, когда должны были закончиться масленичные гулянья. Власти опасались, что подгулявший и захмелевший народ на радостях пойдёт вразнос, ведь после Масленицы — начало Великого поста, а там до самой Пасхи — ни-ни!

— Зря осторожничают! — усмехался брат реформатора Дмитрий Милютин. — Глядишь, так бы на откупах и дефицит в казне покрыли!

Однако от греха подальше объявление благой вести отложили, а меры предосторожности — усилили.

ГЛАВА 4. Расколотая интеллигенция. Размежевание либералов и демократов (1857—61)

Скажите ж мне, о чём писать?..

К чему толпы неблагодарной

Мне злость и ненависть навлечь,

Чтоб бранью на́звали коварной

Мою пророческую речь?

Михаил Лермонтов