1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

Ужасный сон отяготел над нами, Ужасный, безобразный сон: В крови до пят, мы бьёмся с мертвецами, Воскресшими для новых похорон,

— откликнулся на события Фёдор Тютчев, в этом политическом кризисе проявивший себя сторонником жёстких мер.

Польские мятежники потеряли две тысячи убитыми в боях, десять тысяч успело бежать в эмиграцию, а сорок тысяч отправилось на каторгу, по ссылкам и в арестантские роты. Руководителей восстания приговорили к смертной казни. Вскоре Царство Польское будет разжаловано в Варшавское генерал-губернаторство (так называемые «привислинские губернии»), администрация станет полностью русской, а польский язык начнёт вытесняться из учебных классов и чиновничьих кабинетов. В довершение перед Наместническим дворцом, где во время восстаний помещалось правительство мятежников, а теперь находится штаб-квартира президента, установили 12-метровый бронзовый памятник Ивану Паскевичу. Прославленный николаевский фельдмаршал, правивший Польшей от имени царя почти двадцать лет, а до этого своей твёрдой рукой лично усмиривший тогдашних бунтовщиков, заместил демонтированную статую Юзефа Понятовского, почитаемого поляками в качестве героя борьбы за независимость и хаживавшего на Россию ещё с войском Наполеона.

Наведение порядка в умиротворённой Польше возложили на нового наместника, сменившего великого князя Константина, — Фридриха фон Берга, опытного военачальника, ветерана наполеоновских войн, который в молодости уже принимал участие в усмирении одного польского восстания, а впоследствии долгие годы занимал пост финляндского генерал-губернатора. Искусный политик, он пытался несмотря на военное положение и усиленные меры правопорядка привлечь поляков пряником, смягчая перегибы вышестоящих властей, но чем дальше, тем больше либерализм в польской политике — да и во внутренней российской вообще — натыкался на растущее сопротивление в среде высших кругов петербургской знати.

Для начала Петербург постановил, что впредь русская Польша будет управляться строго из имперской столицы, следуя распоряжениям чиновников особого комитета. Заместителем его председателя, а фактически — руководителем, был назначен Николай Милютин. Себе в помощники он избрал славянофилов Юрия Самарина и Владимира Черкасского.

— Надо поднять народ, искать опоры в нём… Между мной и польской аристократией всё кончено, — говорил Александр II брату военного министра. Это означало, что, как и было обещано, поместья нелояльной шляхты будут конфискованы, а земля роздана крестьянам. Вот где творец отмены крепостного права, вызванный из отставки, мог в полной мере сделать то, чего ему не дали доделать в отношении российской деревни.

— Я нимало не воображаю, — пояснял Милютин, — что этим Польша привяжется к России. Таких мечтаний я не питаю. Но лет на двадцать, максимум двадцать пять хватит, а это всё, что может предположить себе государственный человек.

Полагали, что раздача польских конфискованных имений, охарактеризованная современником как «вакханалия концессий», будет способствовать целям обрусения края.

Как шутили тогда острословы, начнём с того обрусение, что каждый выберет себе имение…

В реальности оголтелая политика русификации оттолкнула от Петербурга не только ту часть польской аристократии, которая до сих пор питала какие-то либеральные иллюзии, но и окончательно отпугнула средние слои, включая местную интеллигенцию. Барон Николай Врангель, несколько лет проработавший в Варшаве, вспоминал:

«Основным принципом московских патриотов было заменить всех чиновников-католиков чисто русскими, то есть православными. На должность начальников уезда назначили офицеров, воевавших в этом крае, на должность земельных инспекторов — офицеров низшего ранга; они выполняли свои обязанности добросовестно, иногда слишком добросовестно, вмешиваясь часто в дела, которые к ним отношения не имели. Все остальные чиновники вообще никуда не годились. Так как Польша не имела русских чиновников, их пришлось выписать из России. Там воспользовались этим, чтобы избавиться от всякого хлама, и на должности, требовавшие лучших, прислали самых негодных, но и этих было недостаточно, чтобы пополнить все места. Тогда на ответственные посты посадили присланную шушеру, а исправных поляков сместили на низшие места. Прибывшие из России и никаких постов там не занимавшие люди оказались в Польше начальниками, о чём в России они и мечтать не могли, и успех вскружил им головы. Себя они считали победителями, безграничными владыками завоёванной страны и с поляками обращались свысока, демонстрируя им своё презрение».

Конечно, разделяли подобные установки далеко не все представители верховной власти, но голоса таких деятелей, патронируемых великим князем Константином, не вписывались в общую гамму царивших теперь настроений.

«Как можно налагать русские распорядки на край, вовсе не русский? — вопрошал чиновник, публицист и учёный Александр Гильфердинг в статье „Положение и задачи России в Царстве Польском“, которую он написал по просьбе министра Дмитрия Милютина для журнала „Русский инвалид“, издававшегося военным ведомством. — Это совершенно противно духу русского народа, преданиям русской истории. Если бы русская административная система, русское судопроизводство и т. д. были идеалом совершенства, то, пожалуй, можно бы было подумать о такой мере. Но мы признаём их далёкими от совершенства и для самой России».

Закопёрщиком русификаторской политики в прессе выступал Михаил Катков, а её непосредственными проводниками — уже упомянутые славянофилы Черкасский и Самарин. Сатирический поэт Алексей Толстой, задетый нападками истых патриотов в свой адрес в связи с публичным тостом, в котором он имел неосторожность поднять бокал «за русское государство во всём его объёме, от края и до края, и за всех подданных государя императора, к какой бы национальности они ни принадлежали», не преминул ответить и в своих стихах прошёлся по упомянутой троице:

Друзья, ура единство! Сплотим святую Русь! Различий, как бесчинства, Народных я боюсь. Катков сказал, что, дискать, Терпеть их — это грех! Их надо тискать, тискать В московский облик всех! Ядро у нас — славяне; Но есть и вотяки, Башкирцы, и армяне, И даже калмыки… Страшась с Катковым драки, Я на ухо шепну: У нас есть и поляки, Но также: entre nous; И многими иными Обилен наш запас; Как жаль, что между ними Арапов нет у нас! Тогда бы князь Черкасской, Усердием велик, Им мазал белой краской Их неуказный лик; С усердьем столь же смелым, И с помощью воды, Самарин тёр бы мелом Их чёрные зады…

Французское выражение «антрэ ну» значит «между нами». С такими едкими стихами по-другому и не бывает. Конечно, напечатаны они не были — большинство изданий предпочитало темы польского восстания не касаться, руководствуясь принципом «как бы чего не вышло». Установившееся в информационном пространстве гробовое молчание было нарушено обстоятельной статьёй, появившейся в журнале «Время», который редактировался бывшим политкаторжанином Фёдором Достоевским. Материал был в общем-то весьма даже верноподданнический, да и сам журнал стоял на твёрдых антизападнических позициях, но на фоне всеобщей тишины публикация прозвучала слишком громко, разгорячённые патриоты восприняли это как проявление «полонофильских симпатий» и «предательство русских интересов», и журнал оказался закрыт.

Тон «патриотической истерии», как было сказано, задавал Катков. Именно пламенные статьи Михаила Никифоровича в «Русском вестнике» и «Московских ведомостях», писанные в связи с польским восстанием, закрепили за бывшим университетским профессором либеральных воззрений репутацию ярого консерватора, а поскольку никаких репрессий, в отличие от того же Достоевского, за критику чересчур осторожного правительства на него не обрушилось, он превратился в одну из влиятельнейших персон государства вне государственной службы. Случай совершенно беспрецедентный: обычно представителями самодержавия люди без чина и мундира воспринимались чем-то вроде нулей без палочки.

— Его заслуги неисчислимы, — говорил российский посол в Париже, которому приходилось ломать копья в дипломатических стычках по польскому вопросу. — В условиях всеобщей растерянности Катков указывал путь; когда в самый разгар нашего столкновения с державами приходили ко мне из России газеты и деловые бумаги, я принимался прежде всего не за депеши нашего министерства, а за «Московские ведомости»; je preferais toujours l’original а la copie, — признавался глава дипмиссии: он «предпочитал всегда оригинал копии».

В частности, это с подачи Каткова в глазах общественного мнения были возведены в разряд национальных героев, во-первых, министр иностранных дел князь Александр Горчаков, защитивший страну от «крестового похода западной дипломатии», а во-вторых, бывший министр государственных имуществ Михаил Муравьёв, которому было поручено умиротворение Северо-Западного края, то есть земель, когда-то принадлежавших Великому княжеству Литовскому. Хотя оное давно почило в бозе, полонофильские настроения там царили до сих пор, причём их носителями были представители местной окатоличенной верхушки, нещадно угнетавшие сохранивших православную идентичность белорусских крестьян.

Кандидатура бывшего министра государственных имуществ на пост виленского генерал-губернатора была продвинута придворной консервативной партией. Брат декабриста, некоторое время и сам состоявший в рядах заговорщиков и даже посидевший за это в крепости, но оправданный, он уже бывал губернатором в этих краях — как раз после первого польского восстания.

— А не приходитесь ли вы родственником моему былому знакомому Сергею Муравьёву-Апостолу, который был повешен в 1826 году? — спрашивали тогда местные шляхтичи.

— Я не из тех Муравьёвых, что были повешены, а из тех, которые вешают, — грозно отвечал губернатор.

Теперь в Зимнем дворце о нём вспомнили вновь и посчитали, что лучшего претендента на эту должность не сыскать.

— Спасите и сохраните для России хоть Вильну, — слёзно умоляла императрица Мария Александровна.

— Ваше величество, готов пожертвовать собой ради России, но для этого мне потребуются широкие полномочия…

Полномочия ему действительно дали расширенные — как в плане политического масштаба, так и с точки зрения географического охвата: хотя формально в сферу ответственности виленского (или, как говорили прежде, литовского) генерал-губернатора входили только три губернии с центрами в городах Вильно, Ковно (Каунас) и Гродно, в довесок Муравьёв получил ещё три чисто белорусских губернии — Минскую, Могилёвскую и Витебскую. Всё вместе это и составляло так называемый Северо-Западный край.

Получив карт-бланш, старик — он разменял седьмой десяток и до своего назначения полагал, что доживёт в залуженном отдохновении от трудов — с жаром принялся вырывать с корнем господство польско-католической верхушки, которая держала в узде белорусских крестьян как административно, так и культурно, притесняя православную веру и белорусский язык. Теперь с этим должно было быть покончено раз и навсегда — никаких ляхов и латинян на исконно русской земле. Генерал миндальничать не любил, поэтому взялся за наведение порядка твёрдой рукой, не чураясь прибегать к публичным казням.

Нужно сказать, что белорусские мужики охотно поддержали нового генерал-губернатора. Православные по вере, они слабо сочувствовали лозунгам борьбы за польскую независимость, а перспектива впахивать на католическую шляхту и вовсе им не улыбалась, поэтому обитатели местных деревень даже собирались в дружины, чтобы сообща защищаться от партизанских банд, предводителем которых в Северо-Западном крае выступил Константин Калиновский, представитель безземельной шляхты и выходец из землевольческого кружка петербургских студентов. Кастусь — так его называли соратники — был уверен, что белорусская свобода возможна только в союзе с польской независимостью.

Москва и Петербург тоже смотрели на размашистую деятельность генерала с одобрением.

«А Муравьёв хват! Вешает да расстреливает. Дай Бог ему здоровья», — восклицал славянофил Александр Кошелёв в письме своему товарищу Михаилу Погодину.

Благодарный император пожаловал Михаилу Николаевичу высшую государственную награду — орден Андрея Первозванного с титулом графа в придачу. Муравьёв-Виленский — неофициально величали графа его почитатели, а их противники, либералы и демократы отечественного розлива, прозвали «вешателем». Столкновение позиций даже вылилось в скандал. Когда придворные славянофилы вслед за государем, от имени дворянства, решили поздравить Муравьёва, направив ему приветственный «адрес», петербургский генерал-губернатор Александр Аркадьевич Суворов, князь и внук великого полководца, отказался ставить свою подпись под документом и во всеуслышание назвал усмирителя Северо-Западного края «людоедом», вызвав переполох в столичных гостиных. В юные лета его сиятельство воспитывался в пансионе петербургских иезуитов, образование получил в Сорбонне и Гёттингене — самом вольнодумном университете на всём континенте, а потом даже был замешан в заговор декабристов. Однако времена менялись — и либерализм, по крайней мере, в среде сановников, снова выходил из моды.

Гуманный внук воинственного деда, Простите нам — наш симпатичный князь, Что русского честим мы людоеда, Мы, русские — Европы не спросясь…

— отозвался стихами поэт Фёдор Тютчев, бывший близким другом министра иностранных дел Александра Горчакова, по изначальному ходатайству которого император и отправил Муравьёва в Северо-Западный край.

— Вот вы говорите: вешатель, палач, людоед! А знаете что? — вступались за виленского губернатора, «отстоявшего России целость», его сторонники. — Край, сравнительно недавно присоединённый к империи и населённый русским мужиком. Кроме мужика, русского там не было ничего. Наше белорусское дворянство с лёгкостью продало и веру своих отцов, и язык своего народа, и интересы родины. Народ остался без правящего слоя и без интеллигенции. Выход в культурные верхи был начисто заперт ополяченным шляхетством. Благодаря Муравьёву сейчас там открыто три сотни народных училищ, а вы плачете о какой-то сотне повешенных по приговору суда преступников!

Насколько Муравьёв лёгким катковским пером был возведён в кумиры консервативно настроенной части общества, настолько имя великого князя Константина, предводителя «просвещённой бюрократии» и будто бы виновника «польской катастрофы», несущего ответственность не только за этот, но и вообще за все смертные грехи, с подачи того же Каткова превратилось в жупел, которым пугали рядового русского патриота.