1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

В свою очередь Наполеон III, сохраняя формальную солидарность с союзником, на деле обещал оказать максимально возможную поддержку российской стороне: усиление Англии в его планы не входило. Кроме того, он уже наметил удар по Австрии за счёт Италии, а также Румынии, для чего требовалось согласие с Россией. Тем более что по существу расхождения в интересах между Парижем и Петербургом отсутствовали.

Таким образом получалось, что работа конгресса должна была вращаться вокруг двух соперничающих центров тяжести — партии франко-русской и англо-австрийской.

По ходу мероприятия русский представитель не раз приглашался французским государем в свою резиденцию. После обеда они в кабинете императора, рассевшись в мягких креслах, с глазу на глаз подолгу дымили сигарами. Об этих походах Орлова в Тюильри было известно всем, в том числе англичанам. Их настрой менялся в пользу всё меньшего сопротивления складывающимся обстоятельствам по мере того, как становилось ясно, что, во-первых, французы окончательно выходят из войны, а во-вторых, что британский парламент согласен поумерить свои аппетиты и не грозит премьер-министру отставкой. Одни австрийцы не могли взять в толк, зачем на конгресс пригласили итальянцев.

Основная борьба развернулась вокруг Дунайских княжеств, поскольку на этот вопрос был завязан целый ряд других комбинаций. Дело в том, что Австрия издавна владела Трансильванией, — венгерско-румынским «залесьем», расположенным на равнине перед юго-западными склонами Карпат, — и надеялась проглотить также Валахию и Молдавию, где уже стояли оккупационные австрийские войска. Их туда пустили во время войны сразу после ухода русской армии. Впрочем, рассчитывать, что австрийцам отдадут эти провинции целиком, не приходилось: уже на первом заседании конгресса было принято решение о выводе иностранных войск. Поэтому Вена имела в виду интегрировать эти территории отдельными кусками, а значит выступала против их объединения. Далее — устье Дуная. До недавних пор оно находилось в руках России. Дунай, несущий свои воды через Вену, Братиславу, Будапешт и впадающий в Чёрное море, в идеале для габсбургской монархии должен был стать внутренним австрийским водоёмом. Это важная торговая артерия. Ещё до конгресса было решено, что дунайское устье у русских заберут — вместе с правом иметь черноморский флот. Ещё дальше, между Дунаем и Прутом, пролегает Бессарабия (сегодняшняя Молдова), тоже часть Российской империи. Поскольку Дунайские княжества в то время были отрезаны от выхода к морю, на перспективу нужно было обеспечить им этот выход, а сделать это можно было, выкроив небольшой прибрежный коридор за счёт бессарабских владений России. Австрийцев в этом устремлении поддерживали англичане, в свою очередь рассчитывавшие заручиться австрийской поддержкой при отделении от России территорий на Кавказе. Однако, как мы помним, решающее слово оставалось за французскими хозяевами конгресса. Опираясь на закулисные договорённости, Алексей Орлов так твёрдо стоял на своём, что спровоцировал гнев Карла Буоля, возглавлявшего австрийскую делегацию.

— Вы забываете, что Россия побеждена! — вскричал потерявший самообладание канцлер.

— России не мудрено это забыть, потому что она не привыкла быть побеждённой. Другое дело вы, так как вас всегда все били, с кем только вы ни воевали.

Впрочем, отстоять целостность Бессарабии не удалось. Карс пришлось разменять на Севастополь. Наполеон III полагал, что с Петербурга хватит того, что он сохранит за собой Кавказ.

Под занавес мероприятия в зал заседаний пустили пруссаков, чтобы те поставили подпись под новой конвенцией о проливах. Это был ещё один булавочный укол англо-австрийской связке, которая категорически протестовала. А в самом конце слово дали итальянскому делегату — премьер-министру Камилло Кавуру, который стал что-то говорить про Ломбардию и Венецию и австрийское присутствие в Северной Италии. Только тут Буоля осенило. Орлов, наблюдая за выражением лица австрийца, лишь усмехался. Габсбурги не только не получили Дунайских княжеств, но и, исполнив почётную функцию затычки в антироссийской коалиции, были поставлены перед перспективой потери итальянских провинций. Впрочем, сами виноваты, ведь французы им никогда ничего и не обещали, они лишь молчали, улыбались и кивали головой, когда австрийцы заговаривали о своих экспансионистских амбициях. Как говорится, если мотив не положен на ноты…

Согласно условиям подписанного в марте 1856 года Парижского мира Россия: лишалась Южной Бессарабии* (коридор Кагул — Измаил — Болград, обеспечивающий Дунайским княжествам выход к морю), дельты Дуная и острова Змеиный (Фидониси); теряла влияние над Молдавией и Валахией, а также Сербией, но и не отдавала их австрийцам; и возвращала занятые русской армией турецкие крепости Карс, Баязет и Ардаган, получая обратно захваченный неприятелем Севастополь. И самое главное — нейтрализация Чёрного моря. Россия утрачивала право держать там военно-морской флот, крепости и арсеналы. Соответственно, проход военных кораблей всех прочих держав через турецкие проливы также оказывался под запретом — в мирное время.

* Будет возвращена уже в 1878 году.

— Никак нельзя сообразить, ознакомившись с этим документом, кто же тут победитель, а кто побеждённый, — недоумевали в кулуарах европейские дипломаты.

Общее мнение было таково: русские очень легко отделались. Особенно ясно это читалось по физиономиям британских политиков, которые испытывали крайнее недовольство. Главным победителем выходил император французов — он похоронил ненавистную его династии Венскую систему, которая так сильно ущемляла самолюбие французских монархов.

Петербург встретил весть о заключении мира пушечными залпами с Петропавловской крепости и благодарственными молебнами в храмах и церквушках. Граф Алексей Орлов был принят Александром II как триумфатор. Да, подписанный им трактат — весьма похабный, но ведь могло оказаться куда как хуже. За свои заслуги бывший шеф жандармов получил титул князя и место председателя Государственного совета и Комитета министров (1857—61).

Пусть нерадостна песня, что вам я пою,

Да не хуже той песни победы,

Что певали отцы в Бородинском бою,

Что певали в Очакове деды,

— напишет потом поэт Алексей Апухтин.

Александр II, чья мать была немецкой принцессой, любил дядюшку Вильгельма, который ещё не был королём, но уже держал в своих руках вожжи прусской политики, а глава российской дипломатии Карл Нессельроде, занимавший этот пост уже сорок лет, в любых условиях ориентировался на Вену. Однако в Париже дипломаты великих держав не просто подписали очередной договор, а подвели черту под Венской системой, которая уступила место новому периоду международных отношений, весьма краткосрочному и турбулентному, известному под названием системы Крымской. Священного союза больше не существовало, ушла в прошлое и политика легитимизма, в основе которой лежала христианская солидарность между монархиями, стремившимися не допустить революций, конституций и республик. Впредь российская дипломатия должна была руководствоваться лишь национальными интересами, а австрийский престол ещё долгие годы будет вызывать у обитателей Зимнего дворца стойкую политическую аллергию. Главной задачей отечественной внешней политики становилась борьба за пересмотр унизительных статей Парижского мира и создание условий для внутреннего восстановления и развития страны, которой сейчас требовалась передышка. Добиваться этих целей предстояло новому министру иностранных дел — князю Александру Михайловичу Горчакову. Одним из первых его актов стала рассылка циркулярной депеши, содержание которой российские посольства должны были довести до европейских столиц. «Россию упрекают в том, что она изолируется и молчит перед лицом таких фактов, которые не гармонируют ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, что Россия сердится. Россия не сердится, она сосредотачивается», — утверждалось в телеграмме. La Russie ne boude pas; elle se recueille.

ГЛАВА 2. Россия сосредотачивается. Оттепель и гласность (незабвенный 1856-й)

По мере того, как шло время, затягивались старые раны — с началом нового царствования народ и общество, как водится, надеялись на перемены к лучшему, а с окончанием войны страна всё больше стала размышлять, как жить дальше. Пожалуй, лучше всех подвёл черту под старым периодом общественного бытия поэт Николай Некрасов, отразивший тему прошедшей войны в стихотворении «Тишина»:

Всё рожь кругом, как степь живая, Ни за́мков, ни морей, ни гор… Спасибо, сторона родная, За твой врачующий простор! …Пора! За рожью колосистой Леса сплошные начались, И сосен аромат смолистый До нас доходит… «Берегись!» …Прибитая к земле слезами Рекрутских жён и матерей, Пыль не стоит уже столбами Над бедной родиной моей. …Свершилось! Мёртвые отпеты, Живые прекратили плач, Окровавленные ланцеты Отчистил утомлённый врач. Военный поп, сложив ладони, Творит молитву небесам. И севастопольские кони Пасутся мирно… Слава вам! Вы были там, где смерть летает, Вы были в сечах роковых И, как вдовец жену меняет, Меняли всадников лихих. …Война молчит — и жертв не просит, Народ, стекаясь к алтарям, Хвалу усердную возносит Смирившим громы небесам. Народ-герой! в борьбе суровой Ты не шатнулся до конца, Светлее твой венец терновый Победоносного венца! Молчит и он… как труп безглавый, Ещё в крови, ещё дымясь; Не небеса, ожесточась, Его снесли огнём и лавой: Твердыня, избранная славой, Земному грому поддалась! Три царства перед ней стояло, Перед одной… таких громов Ещё и небо не метало С нерукотворных облаков! В ней воздух кровью напоили, Изрешетили каждый дом И вместо камня намости́ли Её свинцом и чугуном. Там по чугунному помосту И море под стеной течёт. Носили там людей к погосту, Как мёртвых пчёл, теряя счёт… Свершилось! Рухнула твердыня, Войска ушли… кругом пустыня, Могилы… Люди в той стране Ещё не верят тишине, Но тихо… В каменные раны Заходят сизые туманы, И черноморская волна Уныло в берег славы плещет… Над всею Русью тишина, Но — не предшественница сна: Ей солнце правды в очи блещет, И думу думает она. …Скорей туда — в родную глушь! Там можно жить, не обижая Ни божьих, ни ревизских душ И труд любимый довершая. Там стыдно будет унывать И предаваться грусти праздной, Где пахарь любит сокращать Напевом труд однообразный. Его ли горе не скребёт? — Он бодр, он за сохой шагает. Без наслажденья он живёт, Без сожаленья умирает. Его примером укрепись, Сломившийся под игом горя! За личным счастьем не гонись И богу уступай — не споря…

Характерно, что установившаяся после войны тишина предвещала не сон, а пробуждение — стихотворец примечал, что в думах, охвативших образованную часть общества, уже начало поблёскивать «солнце правды». Действительно, теперь, когда трагическая страница русской истории была перевёрнута, от императора ждали выводов, которые позволили бы не наступить в будущем на те же грабли.

Когда-то давно Кондратий Рылеев — поэт и один из пяти казнённых декабристов — написал на день рождения будущего монарха, который теперь, спустя почти тридцать лет, вступал на престол, торжественные стихи — напутствие, оказавшееся в некоторой мере и пророчеством. Ему «привиделось», как над пробуждённым Петербургом снизошла Екатерина II.

Царица тихо ниспускалась, На лёгком облаке как дым, И, улыбаясь, любовалась Прелестным правнуком своим; Но вдруг Минервы светлоокой Чудесный лик прияв, она Слетела, мудрости высокой Огнём божественным полна. К прекрасному коснувшись дланью, Ему Великая рекла: «Я зрю, твой дух пылает бранью, Ты любишь громкие дела. Но для полунощной державы Довольно лавров и побед, Довольно громозвучной славы Протекших, незабвенных лет. Военных подвигов година Грозою шумной протекла; Твой век иная ждёт судьбина, Иные ждут тебя дела. Затмится свод небес лазурных Непроницаемою мглой; Настанет век борений бурных Неправды с правдою святой. Уже воспрянул дух свободы Против насильственных властей; Смотри — в волнении народы, Смотри — в движеньи сонм царей. Быть может, отрок мой, корона Тебе назначена творцом; Люби народ, чти власть закона, Учись заране быть царём. Твой долг благотворить народу, Его любви в делах искать; Не блеск пустой и не породу, А дарованья возвышать. Дай просвещённые уставы, Свободу в мыслях и словах, Науками очисти нравы И веру утверди в сердцах. Люби глас истины свободной, Для пользы собственной люби, И рабства дух неблагородный — Неправосудье истреби. Будь блага подданных ревнитель: Оно есть первый долг царей; Будь просвещенья покровитель: Оно надёжный друг властей. Старайся дух постигнуть века, Узнать потребность русских стран, Будь человек для человека, Будь гражданин для сограждан. Будь Антониной на престоле, В чертогах мудрость водвори — И ты себя прославишь боле, Чем все герои и цари».

Рылеев предвидел, что Александр, на тот момент в очереди на корону официально не стоявший, займёт престол, Россия будет «сосредотачиваться» на внутренних реформах, а Европу в целом — потрясать революции. Однако поначалу ничто не предвещало такого поворота событий. Навязывавшееся Жуковским просвещение тогда ещё великому князю не пристало; под влиянием отца, подавлявшего волю своего чада, он сделался сторонником николаевского абсолютизма — большим, чем сам император.

Действительно, царствование покойного государя было блестящим. Пока европейцы ниспровергали алтари и престолы, русский самодержец остановил всякое проникновение революционной заразы в вверенную ему страну, установив «духовные плотины» от «гнилого Запада». Победоносно завершил войну с персиянами и турками, расширив границы православного государства, усмирил смуту в польских и венгерских краях. Вся европейская аристократия чуть ли не молилась на Николая Павловича, видя в нём залог сохранности своих дворцов и тронов от беснующейся черни, республик и конституций. Но война разом выявила все изъяны крепостнического строя. Стало ясно — ввергнутая в международную изоляцию страна отстала в техническом и экономическом отношении, она уже не может соперничать с ведущими европейскими державами не только в плане торговли, но и на поле боя. Положение дел в армии отягощалось систематическим воровством, вытекавшим из него плохим материальным обеспечением войск и бездарным командованием. Покойным государем была выстроена такая бюрократическая вертикаль, при которой сверху шли мудрые директивы руководства, а снизу возвращались радужные отчёты и победные реляции. Скажешь правду — сам же за это и пострадаешь. Изменить что-либо подобной дерзостью невозможно: на всё воля божья, а начальство огорчать нельзя. То есть честный человек в принципе не имел шансов надолго задержаться на верхних этажах этой системы. Вот и получалось, что отяжелённый бумажной волокитой госаппарат оказался фактически неуправляем, а командные высоты в результате отрицательного социального отбора отдавались на откуп казнокрадам и очковтирателям.

С другой стороны, за прошедшие полвека, не исключая и николаевский период, российское общество значительно изменилось — ширился круг образованных людей, которые всё чаще задавали неудобные вопросы. Первой о просвещении дворянства в православной империи озаботилась матушка Екатерина — но исключительно для смягчения нравов, не более. Лишних рассуждений государыня не дозволяла. Когда московский масон и книгопечатник Николай Новико́в занялся распространением массовых изданий, ему дали по рукам; дерзнувший говорить о крепостном бесправии чиновник Александр Радищев был отдан под суд и отправлен на каторгу, а вольнодумство признано едва ли не опаснее пугачёвщины. Однако читать произведения двух русских просветителей продолжало ещё не одно поколение, тем более что вкус к литературе императрица дворянам таки привила, а её внук Александр Павлович окончательно закрепил. Если при его великой бабке настоящий барин считал зазорным даже открыть книжку или журнал, то при её прославленном внуке наиболее передовое дворянство уже почитало писательский труд едва ли не за исключительную сословную привилегию, с большой ревностью признавая литераторов и публицистов из разночинских кругов за братьев по цеху. Николай I, разумно полагая, что чтение — причина смуты в головах, пытался всё, что выходит из-под пера поэтов, писателей и прочих сочинителей если не запретить, то, по крайней мере, поставить под личный контроль, но было уже поздно. В николаевское время в стихотворцы подались даже крепостные и купцы. Молодёжь же массово увлекалась немецкой идеалистической философией, а самые продвинутые даже изучали французских социалистов-утопистов. Но всё это делалось тихо — вдали от глаз начальства.

В целом казалось, что после выступления декабристов страна погрузилась в летаргический сон, пока всех не разбудил «выстрел в ночи», произведённый сочинениями Петра Чаадаева. «Мы ничего не дали мировой цивилизации!» — сетовал басманный философ. Поставленные им вопросы стали отправной точкой для большой дискуссии о судьбах отечества. Она началась в университетском кружке Николая Станкевича, из которого потом вышли две группы русских либералов. Их споры о прошлом страны и её будущем составили «замечательное десятилетие» сороковых годов. Одни, во главе с Хомяковым, Самариным и Аксаковыми, превозносили допетровскую старину — и получили название славянофилов. В полемике с ними оформился кружок западников, полагавших, что русский путь пролегает через проторенную дорогу европейской цивилизации, от которой мы изрядно отстали. Лидерами этого лагеря были Грановский, Кавелин и Белинский. Когда-то принадлежал к ним и Герцен, который признавался, что был «разбужен» декабристами. Однако вкусив на собственной шкуре все прелести западной политики, бесповоротно разочаровался в буржуазных порядках и стал проповедовать «крестьянский социализм», полагая, что богоспасаемая отчизна может пропустить чуждый её народу капиталистический этап развития и сразу построить социализм — на основе сельской общины, ведь если хорошенько разобраться, оная суть готовая коммуна. Александр Иванович проповедовал из Лондона, подзуживая оппозиционные настроения среди российской публики, заражая её своими завиральными идеями и подтачивая основания престола, а в Петербурге ему стал вторить молодой публицист Николай Чернышевский, выступавший со страниц журнала «Современник».

Накопившийся ворох проблем признавали почти все — от высших сановников до университетских профессоров, даже весьма патриотически настроенных. Что поделать! Факты, говорил один англичанин, — вещь упрямая.

А кому из Романовых было легко? Екатерина II, чтобы взойти на престол, должна была перешагнуть через труп нелюбимого мужа, её внук Александр I — закрыть глаза на убийство родного отца. Брат его Николай начинал царствование с потопленной в крови революции. Что ж с того, что Александр II получил в наследство заведомо проигранную войну, расстроенные финансы и погрязшую в коррупции и хлестаковщине армию вороватых чиновников?

Монарх. С одной стороны, Александр Николаевич уже не был романтически настроенным юношей и не предавался наивным заблуждениям молодости, а с другой — ещё не стал твердолобым стариком, чьи давно сформировавшиеся убеждения надёжно осели в глубинах закостенелого сознания и не подвержены стороннему влиянию. Как раз таки наоборот. Не имея твёрдого характера своего отца и умения вникать в каждую мелочь, он обладал способностью схватывать суть вопроса, подбирать грамотных исполнителей и выслушивать другие мнения. Другое дело, что требовалось обладать некоторым искусством ему их подносить — как истинный самодержец, его величество не любил непрошеных советов.

— Покойного императора Николая Павловича все трепетали, — рассказывал князь Николай Алексеевич Орлов, сын видного николаевского вельможи, военный и в течение многих лет российский посол во Франции и Германии, — а между тем с ним можно было говорить подчас и откровенно; это я знаю по опыту. Иногда, слыша что-нибудь несогласное с его мнениями, он сердился, даже прогонял меня, но не ставил мне этого в вину. Совсем другое теперешний государь Александр Николаевич: ведь мы были почти воспитаны вместе, я находился к нему в весьма близких отношениях, но у меня положительно слова замирают на языке, когда он уставит на меня свой тусклый, безжизненный взгляд, как будто и не слышит, о чём я говорю.

Впрочем, знающие императора лица утверждали, что умных людей государь тоже недолюбливал, но, понимая, что ему далеко до покойного батюшки, который мог править страной по-настоящему самодержавно, контролируя мельчайшие вопросы вплоть до пуговиц на мундирах гвардейских полков, Александр всё-таки старался держать в своём окружении хотя бы горстку дельных людей.

«Не всё делать вдруг», — говаривал не склонный к поспешным решениям правитель. Его величество не пытался играть грозного самодержца, от взгляда которого подданные падают без чувств, а предпочитал держаться по-простому, не рисуясь. В часы досуга любил прогуляться с собакой по парку, зимой, взяв под руку старшую дочурку, катался на коньках под окнами дворца, на виду у петербургской публики, но главной его страстью была охота на медведя. Как выразился историк, «он не хотел казаться лучше, чем был, и часто был лучше, чем казался».

Ожидания и надежды. Один из современников видел, как холодным мартовским днём 1855 года от Зимнего дворца тянулась вереница гвардейских полков с траурными знамёнами, за ними шли государственные сановники, придворные чины, отряжённые на мероприятие чиновники министерств и ведомств. Государь — высокий, статный и подтянутый — с грустным видом молча провожал в последний путь гроб с останками покойного родителя. Процессия тихо направлялась через мост к Петропавловской крепости, в соборе которой располагалась родовая усыпальница романовской династии.

«Какое впечатление испытывает умерший в первые дни своего появления на том свете?» — спросили однажды у Козьмы Пруткова, таинственного публициста, которого никто не видел, но все от души забавлялись его остротами и афоризмами, на протяжении нескольких лет печатавшимися в журнале «Современник». Вымышленный персонаж, за которым в реальности скрывался коллектив талантливых поэтов сатирического направления, ненадолго пережил почившего в бозе Николая Павловича — и уже с того света, как бы через медиума, отвечал: