1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

— Вот этого я не понимаю и, признаюсь, не могу верить, чтобы люди в грязном белье, во вшах и с неумытыми руками могли бы быть храбры. Этак, знаешь, cette belle bravoure de gentilhomme [этой прекрасной храбрости дворянина], — не может быть.

— Да они и не понимают этой храбрости.

Светский мирок с его интригами, мелкими страстями и презрением к простым смертным существовал и тут, но главными участниками творившихся здесь событий являлись не его представители, а те самые «люди в грязном белье» на бастионах и в лазаретах.

«Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжёло раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас… Теперь, ежели нервы ваши крепки, пройдите в дверь налево: в той комнате делают перевязки и операции. Вы увидите там докторов с окровавленными по локти руками и бледными угрюмыми физиономиями, занятых около койки, на которой, с открытыми глазами и говоря, как в бреду, бессмысленные, иногда простые и трогательные слова, лежит раненый под влиянием хлороформа. Доктора заняты отвратительным, но благодетельным делом ампутаций. Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и проклятиями раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, — увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знамёнами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем её выражении — в крови, в страданиях, в смерти…

Выходя из этого дома страданий, вы непременно испытаете отрадное чувство, полнее вдохнёте в себя свежий воздух, почувствуете удовольствие в сознании своего здоровья, но вместе с тем в созерцании этих страданий почерпнёте сознание своего ничтожества и спокойно, без нерешимости пойдёте на бастионы…

«Что значат смерть и страдания такого ничтожного червяка, как я, в сравнении с столькими смертями и столькими страданиями?»»

Лазареты, перевязочные пункты и госпитали — хозяйство военного хирурга Николая Пирогова, которое он нашёл здесь безнадёжно запущенным и всю войну пытался поставить медицинскую часть севастопольской армии на уровень современного развития науки. Основоположник отечественной школы военно-полевой хирургии, он первым из русских врачей стал применять эфирный наркоз, усовершенствованные бинтовые и гипсовые повязки, а также метод сортировки раненых, при котором в первую очередь на операционный стол попадали тяжёлые пациенты, в то время как поступившие без непосредственной угрозы для жизни получали первичную помощь и направлялись для дальнейшего лечения в тыловой госпиталь, а безнадёжным предоставлялось паллиативное лечение, призванное облегчить страдания. Ему же принадлежит первенство в сберегающей тактике операционного вмешательства: если обычным делом для тогдашних эскулапов была ампутация повреждённых конечностей, то гуру нашей хирургии по возможности старался ставить солдата на ноги для последующего возвращения в строй. В Севастополе Пирогов трудился не покладая рук, но при этом опирался на помощь вверенной ему бригады сестёр милосердия. Инициатива направить на фронт две с половинной сотни добровольных санитарок принадлежала великой княгине Елене Павловне, слывшей сторонницей либеральных реформ и покровительницей искусств, — и это тоже было новым словом для военно-полевой медицины, хотя нечто подобное имелось и у англичан.

Несмотря на усилия наших медсестёр и хирургов, почти ежедневно в осаждённом городе от ран и болезней выбывали из строя сотни человек. Смерть стала настолько привычным явлением, что на корчащихся от безнадёжных ран солдат и матросов никто не обращал внимания — и обычно офицеры, особенно армейские, просто проходили мимо. Одного из них окликнул кто-то из лежавших на земле, истекавших кровью нижних чинов:

— Ваше благородь… ваше благородие.. я не для себя… Скажите, адмирал Нахимов не убит?

— Нет.

— Ну, слава богу! Теперь могу помереть спокойно.

Самым опасным местом считался четвёртый бастион, вокруг которого ходило множество легенд.

«…вы хотите скорее идти на бастионы, именно на четвёртый, про который вам так много и так различно рассказывали. Когда кто-нибудь говорит, что он был на четвёртом бастионе, он говорит это с особенным удовольствием и гордостью; когда кто говорит: „Я иду на четвёртый бастион“, — непременно заметны в нём маленькое волнение или слишком большое равнодушие; когда хотят подшутить над кем-нибудь, говорят: „Тебя бы поставить на четвёртый бастион“; когда встречают носилки и спрашивают: „Откуда?“ — большей частью отвечают: „С четвёртого бастиона“. Вообще же существуют два совершенно различные мнения про этот страшный бастион: тех, которые никогда на нём не были и которые убеждены, что четвёртый бастион есть верная могила для каждого, кто пойдёт на него, и тех, которые живут на нём, как белобрысенький мичман, и которые, говоря про четвёртый бастион, скажут вам, сухо или грязно там, тепло или холодно в землянке и т.д.»

Разгадка тайны заключалась в том, что четвёртый бастион был выдвинут далеко вперёд и открыт для обстрела сразу с трёх сторон, попадая под перекрёстный огонь англичан и французов, занимавших при этом господствующие высоты.

Потеря контр-апрошей (май-июнь 1855). Итак, с наступлением весны союзники заметно оживились, намереваясь-таки приступить к штурму русской твердыни. Войска осаждающих были усилены 25-тысячным французским и 15-тысячным сардинским корпусами, сохранив численное превосходство. Русские военачальники видели, как большие океанские пароходы неприятеля «везли и везли новые дальнобойные мортиры, и огромные запасы снарядов, и большие пополнения людьми». Как писал Сергеев-Ценский, «об этом говорили дезертиры и пленные, но об этом писали также весьма откровенно, не считаясь ни с какими военными тайнами, корреспонденты английских газет». С другой стороны, севастопольские защитники знали и то, «какие древние пушки выволакивались из хранилища адмиралтейства и ставились на бастионы взамен подбитых, но прозорливое высшее начальство требовало, чтобы из этих музейных старух палили умеренно не только потому, что они были почти безвредны для атакующих, но и по недостатку пороха и снарядов, что стало обычным».

Как уже было сказано, в начале апреля неприятельские войска возобновили артиллерийский обстрел Севастополя. В мае последовала третья по счёту бомбардировка, после которой противник предпринял наступление на передовые укрепления русских войск — два редута (Селенгинский и Волынский) и один люнет (Камчатский). Не овладев контр-апрошами, нельзя было приблизиться к Малахову кургану, а без последнего — проникнуть в сам Севастополь. Как раз накануне состав передовых русских частей был ослаблен мудрым распоряжением Иосифа Жабокритского, старого ветерана, назначенного новым командованием на должность начальника обороны Корабельной стороны. Узнав о том, что неприятель готовит штурм, 60-летний генерал сказался больным, покинул позиции и, не сделав никаких распоряжений, бросил своих подопечных на произвол судьбы.

Устоять перед вражеским напором было трудно — французы двинулись на контр-апроши с трёх сторон, обладая десятикратным превосходством в живой силе, опрокинули поредевшие русские войска и оставили заветные редуты за собой.

В разгар боя на позиции прибежал Нахимов, блестя адмиральскими эполетами и демонстрируя присущую ему невиданную выдержку. Пожалуй, последние месяцы измученный и обескровленный гарнизон держался исключительно его примером. Как обычно, не обращая внимания на свистевшие мимо пули и осколки, он привстал на выступ банкета и высунул голову из укреплений. Казалось, что потопивший свои корабли флотоводец твёрдо решил умереть вместе с городом.

— Павел Степанович, ведь бесполезно ваше пребывание, всё, что можно сделать для защиты люнета, будет исполнено, — офицеры, пригибаясь к земле от грохота разорвавшегося неподалёку снаряда, умоляли его сойти со ступени бруствера.

— Сойдите сами, если хотите. Я вас не держу.

Вражеская пуля пощадила Нахимова и в этот раз, но контузию адмирал получил. После падения редутов и люнета он вновь пытался ободрить войска:

— Нет-с, у нас тут нет уныния и быть не может. Я бы на месте главнокомандующего расстрелял того, кто приводит в уныние. А что они будут теперь бить наши корабли — пускай бьют-с, не конфектами, не яблочками перебрасываемся. Вот меня сегодня самого чуть не убило осколком. Спины не могу разогнуть, да это ничего ещё, слава богу, не слёг.

Вскоре пришёл царский указ о назначении Нахимову аренды — фактически пожизненной пенсии за исключительные достижения.

— Да на что мне аренда? Лучше бы они мне бомб прислали! — воскликнул раздосадованный Павел Степанович. Возмущение было искренним — не имея семьи, которую ему заменяла корабельная команда, он всегда почти всё своё офицерское жалование «спускал» на помощь матросам.

А когда адмирал узнал, что Горчаков ведёт подготовку к эвакуации войск, его негодованию и вовсе не было предела.

— Видали вы подлость? Готовят мост через бухту! Ни живым, ни мёртвым отсюда я не выйду! Исполню мой долг и лягу здесь — могилу я себе уже выбрал.

Первый штурм (июнь 1855). В развитие успеха с захватом русских передовых укреплений противник наметил генеральный штурм Севастополя. Инициатива шла от Пелисье, который, тешась желанием порадовать императора, спешил взять город аккурат в годовщину битвы при Ватерлоо. План такой. Французы берут бастионы Первый, Второй и Корниловский, последний — на Малаховом кургане, англичанам же отводилось овладеть Третьим бастионом. Затея была настолько дерзкая, что после совещания у главкома офицеры выбегали с бледными лицами:

— Теперь остаётся только дать себя убить. Позаботьтесь о моих детях!

После интенсивного, продолжавшегося почти сутки артобстрела, в ночь на 6/18 июня французы и англичане бросились на Малахов курган, но уже к семи утра, понеся тяжёлые потери — до десяти тысяч убитыми и ранеными — были вынуждены отступить. Земля за отступающими была вся покрыта трупами. Русские расстреливали их в упор. Эта неожиданная победа наших войск запечатлена на панораме Франца Рубо.

Оказалось, что за час до выступления Пелисье в одностороннем порядке изменил диспозицию боя, не посчитав нужным уведомить своего английского коллегу — фельдмаршала Фрицроя Раглана. Обиженный лорд ввёл британские войска в дело лишь тогда, когда стало ясно, что штурм не удался — и то лишь затем, чтобы избежать обвинений в провале операции. Впрочем, этого ему не удалось. Пелисье ожидаемо всех собак повесил на англичанина. От обиды престарелый полководец — ему было под восемьдесят — заболел и умер спустя неделю.

Произошедшее у стен севастопольских бастионов воспринималось в союзных столицах не иначе как катастрофа. На Даунинг-стрит царила растерянность. Тюильри стоял на ушах от гнева императора. В тоне венских дипломатов внезапно исчезла былая категоричность и уверенность.

Наш дипломат Фёдор Иванович Тютчев, цензор и поэт, чутко следивший за всеми политическими новостями, когда ознакомился со скупым на детали телеграфическим сообщением о первом поражении союзников, испытал двоякие чувства.

— Получаешь истинное наслаждение, читая в их подлых газетах подробности этого разгрома, которые против их воли пробиваются наружу, сквозь всё недоговаривание и враньё. На сей раз столько было пролито крови, что она просачивается сквозь их лукавство, и, несмотря на все ухищрения редакции, ничего не удаётся скрыть, — говорил стихотворец, но тут же прибавлял: — Но ещё более поражаешься, наблюдая, как мы здесь поддерживаем их ложь и их утайки пошлым смирением наших бюллетеней и непостижимым старанием преуменьшить потери врага в наших донесениях. Так, например, в последнем бюллетене не решились сказать, что в этом деле они оставили в наших руках 1100 пленных, из коих 400 сдались без боя, точно так же, как не посмели сознаться, что по всем собранным сведениям неприятель потерял в общей сложности свыше 15 000 человек. А когда этих идиотов спрашивают о причине всей этой сдержанности, они вам говорят, что это для того, чтобы не раздражать общественного мнения. Так, например, на днях бедный Мальцов вообразил, будто ему будет дозволено в какой-то невинной статье для «Journal de St-Péteгsbourg» сказать, что англичане «ведут пиратскую войну у наших берегов». Представь, канцлер Нессельроде заставил его вычеркнуть это выражение, как слишком оскорбительное. И вот какие люди управляют судьбами России!

В свою очередь в Париже Луи-Наполеон испытывал крайнее раздражение самоуправством Пелисье, который оправдывался испорченным телеграфом и перекладывал вину за провал операции на англичан. Угрюмый император, сидя за столом в кабинете, продолжал читать бумаги, когда его лицо вдруг стало озаряться хитрой улыбкой. Французская разведка — через прусских агентов, имевших доступ в аристократические петербургские салоны — доносила, что русские держатся из последних сил. Мол, в царской армии нет пороха и снарядов, не хватает живой силы, в целом вся оборона построена на самоотверженном героизме солдат и офицеров, а в придворных кругах начинают шептаться о необходимости заключения мира, даже путём позорных уступок. Немецкие дипломаты подслушали эти разговоры на одном из многочисленных светских приёмов, где охочая до политических сплетен и новостей знатная публика мусолила последние слухи, не особо следя за языками. Конечно, ещё в Библии сказано, что, мол, всё тайное рано или поздно становится явным, но в государственных делах не в меру длинные языки принято укорачивать, чтобы остальные держали их за зубами, а особо чувствительные вещи всё же хранить за семью печатями. Выходит, права была мадам Жермена де Сталь, в своё время слывшая центром оппозиции первому из Бонапартов, когда говорила, что в России всё тайна, но ничего не секрет.

Как выразился историк Евгений Тарле, в июне 1855 года прозвучало три удара «погребального колокола», предвещавшего оставление Севастополя. Первым стала потеря контр-апрошей, что приблизило противника к Малахову кургану, вторым — тяжёлое ранение Тотлебена, на котором держалось руководство фортификационными сооружениями, составлявшими основу нашей обороны, а третьим и самым роковым — гибель от шальной пули Нахимова, благодаря кому в войсках сохранялся высокий моральный дух. Павла Степановича похоронили, как он и хотел, рядом с его учителем — адмиралом Михаилом Лазаревым, а также соратниками Корниловым и Истоминым во Владимирском соборе — главном храме черноморского флота.

Чёрная речка (август 1855). Барон Павел Вревский, внебрачный сын одного знатного вельможи, офицер с боевым опытом и военный чиновник, близкий ко двору, любил писать записки. После тщательного анализа сложившегося в Крыму положения директор департамента пришёл к выводу, что Севастополь — это бездонная бочка, которая поглощает материальные и человеческие ресурсы. После затопления кораблей колыбель черноморского флота лишилась своего военно-стратегического значения, её сохранение теперь являлось скорее вопросом политического престижа. Сколько ещё продержится 75-тысячная русская армия перед 175-тысячным войском французов, англичан, турок и итальянцев, к которым, глядишь, присоединятся и австрийцы? Короче говоря, в одной из своих бумаг генерал стал внушать военному министру необходимость перехода осаждённых войск в наступление. Эта мысль легла на настроения императора, до которого стали доходить сведения о том, что англо-французы, зализав раны и оправившись от июньской катастрофы, готовят на август решающее наступление.

Александр II слабо верил в возможность победы и желал одного — поскорее выйти из войны. Горчаков уже давно плавно подводил его величество к мысли о том, что Севастополь придётся оставить, оправдываясь тяжёлым «наследством», доставшимся ему от Меншикова, а также большими потерями — к июню вражеские снаряды и пули выкашивали по 250 человек ежедневно. По его приказу инженеры уже готовили понтонный мост для эвакуации войск на Северную сторону, а после гибели Нахимова, который и слышать не хотел об оставлении города, вернее его Южной части, эти приготовления лишь ускорились. Однако после российской победы 6/18 июня момент для отступления был потерян. В дело вмешивалась большая политика, которая, как известно, выше стратегических соображений военных. Прежде всего, такой шаг был бы не понят в патриотической среде, да и если развить успех, можно надеяться на укрепление переговорных позиций. Поэтому царь стал требовать от главнокомандующего «решительных мер», а в помощь ему послал агитировавшего за наступление барона. Государь писал:

«Ежедневные потери неодолимого севастопольского гарнизона, всё более ослабляющие численность войск ваших, которые едва заменяются вновь прибывающими подкреплениями, приводят меня ещё более к убеждению о необходимости предпринять что-либо решительное, дабы положить конец сей ужасной бойне».

Другими словами, от Горчакова требовалось нечто в духе генерального сражения. Хозяин престола вроде бы и не приказывал, как бы отдавая решение на откуп главкому, но отказаться от настойчивой рекомендации с самого верха тоже было нельзя. По подсказке императора Михаил Дмитриевич, не веря в успех затеваемого предприятия и желая размазать ответственность за его исход, собрал военный совет. В ходе «совещания больших эполет» против бессмысленной вылазки высказался только один человек — набожный комендант города Дмитрий Остен-Сакен. Обычно вся его деятельность сводилась к ежедневным молитвам и ограничивалась стенами войсковой церквушки, но тут его прорвало. Правда, остальные присутствующие молча согласились с волей начальства.

— Сие наступательное движение — в видах государя императора, и притом необходимо для удовлетворения общего мнения России, — пояснял главнокомандующий.

Вопрос, который предстояло решить военачальникам, состоял лишь в определении направления главного удара. Сошлись на необходимости атаковать противника в районе Чёрной речки.

Как впоследствии пелось в шуточной солдатской песенке, в составлении которой поучаствовал начинающий писатель и молодой офицер Лев Толстой:

Барон Вревский генерал К Горчакову приставал, Когда подшофе. «Князь, возьми ты эти горы, Не входи со мною в ссору, Не то донесу». Собирались на советы Все большие эполеты, Даже Плац-бек-Кок. Долго думали, гадали, Топографы всё писали На большом листу. Гладко вписано в бумаге, Да забыли про овраги, А по ним ходить…

Сражение на Чёрной речке представляло собой попытку штурма укреплённых противником Федюхиных высот. Оно было обречено, но тем не менее состоялось, сразу пойдя не по плану.

Рано утром 4/16 августа 1855 года 60-тысячная русская армия по особому сигналу должна была форсировать водную преграду в районе моста и смести 30-тысячный отряд неприятеля с господствующей высоты. Левым флангом командовал Павел Липранди, правым — Николай Реад. На часах — четыре утра, в помощниках — густой утренний туман. Суетливый Горчаков, переживая, что войска развёртываются слишком медленно, подозвал адъютанта, велев передать генералам, что «пора начинать».

— Главнокомандующий только что отдал приказ начать сражение, — доложил прибывший на место адъютант. Он прискакал в момент, когда русские пушки уже вели огонь по позициям французов и итальянцев. Соответственно, его слова были восприняты как то самое особое распоряжение.

— Я понимаю, это значит атаковать. Скажите князю, что я атакую и прошу прислать подкрепления, — повиновался Реад и тут же отдал соответствующие указания.

Удивлённый такой поспешностью начальник штаба генерал Пётр Веймарн возражал, доказывая, что наши войска ещё не выстроены в линию, а назначенный в поддержку пехоты кавалерийский полк и вовсе отсутствует.

— Я не могу ждать. Имею приказание от князя.

Один из ординарцев, наблюдая за тем, как русские части устремились в узкое горлышко переправы через реку, расспрашивал Веймарна:

— В чём смысл этот безнадёжной затеи?

— Нужно отвлечь противника от Севастополя, на время, пока не готов мост через Севастопольскую бухту, — неуверенно отвечал генерал и, поразмыслив, добавлял: — Правда, даже в случае успеха, если мы овладеем высотами, то к ночи всё-таки должны будем отступить.

Итоги сражения были неутешительны. Наступавшие войска потеряли не менее двух тысяч убитыми, ещё тысяч восемь ранеными, после чего, не причинив противнику почти никакого значимого ущерба, отступили.

Как четвёртого числа Нас нелёгкая несла Горы отбирать. Князь сказал: «Ступай, Липранди». А Липранди: «Нет-с, атанде, Нет, мол, не пойду. Туда умного не надо, Ты пошли туда Реада, А я посмотрю…» Вдруг Реад возьми да спросту И повёл нас прямо к мосту: «Ну-ка, на уру». Веймарн плакал, умолял, Чтоб немножко обождал. «Нет, уж пусть идут». На Федюхины высоты Нас пришло всего три роты, А пошли полки!.. Наше войско небольшое, А француза было втрое, И сикурсу тьма. Ждали — выйдет с гарнизона Нам на выручку колонна, Подали сигнал. А там Сакен-генерал Всё акафисты читал Богородице. И пришлось нам отступать, Раз… же ихню мать, Кто туда водил.

Николай Реад был кадровым военным с большим опытом и некоторыми заслугами, боевую карьеру начал ещё в войну с французами, дрался против мятежных поляков, венгров и горцев. Бой на Чёрной речке стал его последним сражением. Поскольку мёртвые сраму не имут, а самое главное — уже не могут никому ответить, главнокомандующий, изначально выступавший против этого выступления, но не нашедший, по собственному его признанию, мужества перечить пожеланиям царя, вину за поражение повесил на убитого генерала. Мол, тот атаковал без приказа, чем и запорол гениальную диспозицию начальства. Звучало неубедительно. Престарелый фельдмаршал Иван Паскевич, два десятка лет простоявший над князем, после ознакомления с отчётом о баталии сокрушался:

— Он пошёл напролом, по-русски на-авось атаковать позицию, которая, как он сам говорит, сильнее севастопольских укреплений. Вывод печальный. Сражение принято без цели, без расчёта и без надобности и, что хуже всего, окончательно лишило нас возможности предпринять что-либо впоследствии.

Генеральный штурм (август-сентябрь 1855). Уже на следующий день, 5/17 августа, неприятель повёл новую — шестую — бомбардировку, не прекращавшуюся три недели. Осаждённый и обескровленный город пылал. Огонь не успевали тушить, бастионы — восстанавливать, а раненых — отвозить в лазареты. Потери в эти дни достигали двух тысяч человек в сутки. Наконец, 27 августа (8 сентября) последовал очередной штурм Севастополя. Дата — не Ватерлоо, но почти годовщина Бородина. Шесть приступов были отбиты. Французам удалось захватить только Малахов курган, ту самую Зелёную сопку. Острожное командование, получив сведения, что русские собираются взорвать Корниловский бастион, велело отступить с занятой высоты, однако «виновник успеха», командир дивизии Патрис де Мак-Маго́н, как гласит легенда, наотрез отказался выполнять директиву начальства:

— J’y suis, j’y reste. Здесь стою, здесь останусь — так и передайте вашему генералу.