1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

Эвакуация. За пять часов сражения, принёсшего Пелисье звание маршала, с каждой стороны было потеряно по десять тысяч человек. В разгар боя Горчаков принял решение оставить Севастополь — вернее его Южную сторону, превращённую в дымящиеся руины. Получив приказ, разгорячённые весьма успешным боем матросы отказывались верить свои ушам.

— Как это? Нам нельзя уходить, мы никакого распоряжения не получали. Армейские могут уходить, а у нас своё, морское начальство, мы от него не получали приказания, — рассуждали они. — Да как же это Севастополь оставить? Разве это можно? Ведь штурм везде отбит. Только на Малахове остались французы, да и оттуда их завтра прогонят; а мы здесь на своём посту!

— Ну, и сидите тут, пока неприятель заберёт вас, ведь говорят вам, что Севастополь очищают.

— То есть, это значит — отдают неприятелю. Об этом мы не слыхали. Армейское начальство этого не может разрешить, потому что у нас здесь всё морское, доки, магазины, мало ли ещё чего. Мы здесь должны помирать, а не уходить. Что же об нас в России скажут?

Всю ночь войска переходили по наведённому через Севастопольскую бухту понтонному мосту на Северную сторону. Шли молча. Тишину нарушал только грохот рвущихся пороховых погребов.

Одним из последних уходил главнокомандующий — ему подали катер. Спустившись по ступенькам на пристань, он задрал голову кверху и посмотрел на ясное ночное небо.

— Je vois mon étoile de malheur, — сказал князь по-французски, не желая, чтобы его поняли матросы. Он говорил, что видит свою несчастную звезду. — Ужасно, генерал, ужасно! — восклицал главком, хватая за руку своего начальника штаба.

Неприятель, опасаясь, что город заминирован, зашёл в него лишь через сутки — но делать там было нечего: «победителя» встречали горящие развалины.

Русская оборона держалась 349 дней. 11 месяцев под огнём бомб и снарядов. Каждый месяц службы в осаждённом Севастополе засчитывался за год — согласно указу покойного государя. За это время наши войска потеряли убитыми и умершими от болезней почти сто тысяч человек, англо-французы — чуть меньше.

«Вы ясно поймёте, вообразите себе тех людей, которых вы сейчас видели, теми героями, которые в те тяжёлые времена не упали, а возвышались духом и с наслаждением готовились к смерти, не за город, а за родину. Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский…» — говорил Лев Толстой в своих рассказах, писанных непосредственно на месте событий и опубликованных в журнале «Современник». А советский писатель Сергей Сергеев-Ценский, посвятивший этой войне монументальный роман-эпопею, напишет спустя восемь десятилетий:

«Это были подвиги народа, а не отдельных людей, того народа, который неторопливо, исподволь хозяйственно занял на планете Земля столько удобных и неудобных просторов, сколько вошло в естественные границы от Белого моря до Чёрного и Каспия, от Балтийского до Тихого океана, так, чтобы хватило этих просторов не только для праправнуков, но и для праправнуков праправнуков тоже. Севастополь со всеми его бастионами был не больше, как точка в этой неизмеримости, но какая точка зато!»

Важно понимать, что с падением Севастополя война не закончилась. Русские войска — как и армии противника — остались на полуострове. Однако фактически, не считая мелких вылазок неприятеля, в боевых действиях наступило затишье.

Александр II, для которого падение «священного города» (так с греческого переводится название «Севастополь») стало неприятным «подарком» ко дню его именин 18/30 августа, трагические известия воспринял с христианским смирением и остальных призывал покориться воле Всевышнего:

— Не унывайте, а вспомните 1812-й год и уповайте на Бога. Севастополь не Москва, а Крым не Россия. Два года после пожара московского победоносные войска наши были в Париже. Мы те же русские, — бодрился самодержец.

Спустя несколько недель, в конце сентября, он уже был в Николаеве, побывал в ставке русских войск в Крыму и даже посетил Северную сторону Севастополя.

В ноябре на закавказском театре была взята турецкая крепость Карс — как бы компенсируя потерю Севастополя, в будущем она послужит своего рода разменной монетой для усиления переговорных позиций. Переговоров пока не было — венская конференция послов, на которой никто и не собирался договариваться по-настоящему, умерла сама собой с началом весенне-летней кампании. Однако с наступлением осени из австрийской столицы наш посол Александр Горчаков сообщал, что французы проявляют заинтересованность в наведении дипломатических мостов. На этот раз всерьёз.

Конец войне? Дело в том, что хотя Франция и играла в этом конфликте первую скрипку, но дирижировали оркестром с берегов Темзы. Со взятием же Севастополя Луи-Наполеон достиг своего — некогда существовавшая антифранцузская коалиция расколота, взят реванш перед русскими за великого дядю, а воевать дальше — значит усиливать позиции англичан. Однако ссориться с островитянами тоже не с руки, поэтому сближение с Петербургом должно идти исподволь и скрытно от чужих глаз. В общем, в ход пошла тайная дипломатия. Граф Шарль Морни, брат императора французов, через доверенных парижских и венских банкиров довёл до российского дипломата в качестве своего «личного мнения» мысль о том, что неплохо бы заключить мир между Францией и Россией — ведь в интересах двух стран по большому счёту нет никаких серьёзных противоречий. А если так, то из-за чего они воюют? Неформальные контакты по линии Морни — Горчаков набирали обороты, пока из Петербурга не пришла инструкция эту самодеятельность прекратить. Ларчик открывался просто: министр иностранных дел Карл Нессельроде решил взять инициативу в свои руки и через зятя, женатого на его дочери барона Лео фон Зеебаха, который служил саксонским послом при французском дворе, установил контакт с главой тамошней дипломатии — Александром Валевским. Граф был внебрачным сыном Наполеона от одной варшавской графини, в молодости участвовал в польском восстании, после неудачи которого находился на французской дипломатической службе. Его главная заслуга состояла в том, что он добился от британцев признания Луи-Наполеона императором. Валевский был при парижском дворе фигурой тоже влиятельной, но с меньшим политическим весом, чем Морни. Как бы то ни было, в конце концов об этих негласных, происходивших за спиной у англичан сепаратных франко-русских контактах стало известно в Вене, на которую всю свою карьеру (вот уже сорок лет) ориентировался и буквально молился российский мининдел. Очевидно, что утечка произошла то ли по чьей-то глупости, то ли кто-то намеренно слил эту информацию в своих целях. Доподлинно неизвестно. Как бы то ни было, российско-французское сближение не на шутку встревожило австрийцев и заставило их пойти на крайний шаг. В конце декабря 1855-го — начале января 1856 года Петербургу был предъявлен ультиматум: Россия должна принять «пять пунктов», на основе которых начнутся мирные переговоры. В случае отказа Австрия вступает в войну.

Для выработки решения Александр II собрал совещание в Зимнем дворце, которое состоялось 20 декабря (1 января 1856 года). Тон задавал министр иностранных дел Карл Нессельроде, ему вторили военный министр Василий Долгоруков, министр государственных имуществ Павел Киселёв, шеф жандармов Алексей Орлов, бывший кавказский наместник Михаил Воронцов, фактически вышедший в отставку за старостью лет, но формально состоявший при особе государя, а также брат императора великий князь Константин Николаевич.

— Ваше величество, — докладывали вельможи, — силы на военном театре неравны. Усиливается недостаток оружия и запасов. Нейтральные государства склоняются на сторону наших противников. Шаткое положение складывается в наших внутренних областях, недавно присоединённых и ещё не успевших полностью интегрироваться в государство. Финляндия тяготеет к Швеции, Польша восстанет как один человек, как только военные действия союзников дадут ей такую возможность. В народе ходят слухи, что французы и англичане хотят объявить вольность. Лучше пожертвовать немногим.

Почти все сановники — можно сказать, глыбы николаевского царствования — высказывались однозначно против продолжения войны. Оппонировал только Дмитрий Блудов, который под влиянием своей дочери Антонины, придворной славянофилки, категорически выступил против уступок супостатам. Сошлись на том, чтобы принять ультиматум частично, отбросив размытый пятый пункт, подписаться под которым означало дать карт-бланш на любые претензии в свой адрес. Когда в Вене Александр Горчаков попытался вручить этот ответ Буолю, тот даже слушать не стал: мол, условия должны быть приняты безоговорочно. На второе заседание в Зимнем дополнительно пригласили барона Петра Мейендорфа. Бывший николаевский посол в Пруссии и Австрии — в общей сложности провёл в двух немецких столицах полтора десятка лет, женился на сестре австрийского канцлера Карла Буоля и приобрёл славу тонкого знатока габсбургской политики, а при новом царе был назначен в члены Госсовета. Его голос не выбивался из общей тональности мнений, а лишь подкреплял уже сделанные выводы: дальнейшее продолжение войны неминуемо ухудшит положение. Внутренних резервов для победоносного её окончания нет, более того, нельзя исключать, что разорённый народ начнёт хвататься за вилы и пускать помещикам красных петухов. Ситуация на внешнеполитическом контуре тоже не предвещает ничего доброго — прояви мы какую-нибудь слабость на поле боя, непременно столкнёмся с расширением неприятельской коалиции за счёт шведов и пруссаков. Наконец, в случае поражения условия, на которых всё-таки будет заключаться мир, окажутся жёстче, чем предлагаемые сейчас. Формула вырисовывалась такая: мир похабный, но и война — безнадёжная.

— Что ж, не умели вести войну, нужно заключить мир, — вынужден был согласиться с общим хором голосов Блудов.

Реакция общества (январь 1856). Патриоты из числа придворных и общественных кругов, в среде которых бал правили славянофилы, негодовали. «Драться надо, драться до последней капли крови», — призывали они. Для них целью войны было освобождение славянского мира из-под турецкого и австрийского ига, его объединение под скипетром русского царя и водружение православного креста над Святой Софией. Разумеется, Константинополь — Царьград — и проливы должны отойти Петербургу. А тут оказывалось: мало того, что ни одной из этих фантазий не суждено сбыться, так ещё нужно распрощаться с русским влиянием на Балканах.

В середине января в театре давали «Дмитрия Донского» — знаменитую, александровских времён патриотическую пьесу Владислава Озерова.

— Ах, лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный! Так предки мыслили, так мыслить будем мы, — донеслись со сцены слова актёра и… потонули в грохоте оваций. Зал разразился громом рукоплесканий.

Шеф жандармов Алексей Орлов грозился арестовать вожаков театральной выходки, но его осадил Александр Николаевич:

— За что бы вы их, граф, арестовали? Разве только за то, что они пошли в театр в такое тяжёлое время?

Князь Михаил Семёнович Воронцов действовал хитрее. Он принялся писать ходившие по рукам письма, в которых агитировал в пользу принятого государственным ареопагом решения. Сергей Аксаков, отец славянофильского семейства и хозяин главного литературного салона старой столицы, сетовал в разговоре с сыном:

— По Москве ходят письма князя Воронцова, который с чего-то вообразил, что он пользуется авторитетом в России, и особенно в Москве. Он поучает нас, как мы должны радоваться миру, и всех, недовольных им, заранее клеймит именем преступных глупцов. А всё потому, что продолжение войны угрожало их карману и в России и в Англии, родственной им по деньгам, духу и крови. Но чёрт с ними.

Зато приободрились либеральные салоны и высшие слои петербургской знати.

— Поздравляю вас, графиня, весной вы будете в Париже? — говорил с радостным видом князь Долгорукий на светском рауте у императрицы.

— Поздравим друг друга, мы поедем в этом году к вам есть макароны, — обращался к одному итальянскому артисту министр иностранных дел Карл Нессельроде.

Фрейлина Анна Тютчева, дочь дипломата и поэта, полагая, что государя обманули, пыталась повлиять через его супругу — императрицу Марию Александровну.

— Почему люди, — вопрошала придворная славянофилка, — которые отстаивали этот мир, вместо того чтобы испытывать стыд и унижение от позора страны, принимают торжествующий и сияющий вид, как будто они одержали над ней победу?

— Наше несчастье в том, — со вздохом отвечала императрица, — что мы не можем сказать стране, что эта война была начата нелепым образом, благодаря бестактному и незаконному поступку, — занятию княжеств, что война велась дурно, что страна не была к ней подготовлена, что не было ни оружия, ни снарядов, что все отрасли администрации плохо организованы, что наши финансы истощены, что наша политика уже давно была на ложном пути и что всё это привело нас к тому положению, в котором мы теперь находимся. Мы ничего не можем сказать, мы можем только молчать…

Парижский конгресс (февраль-март 1856). В общем, ультиматум был принят. С одним условием — мирные переговоры должны состояться не в Вене, а в Париже.

Во главе российской делегации Александр II поставил одного из самых видных сановников николаевского царствования, шефа жандармов Алексея Орлова, а ему в помощники назначил российского посла в Англии — барона Филиппа Бруннова, который в бытность нынешнего царя наследником престола преподавал его высочеству азы внешней политики, а затем вёл переговоры о женитьбе великого князя на гессенской принцессе. Во-первых, граф Орлов был давним сторонником сближения с Францией, в отличие от министра иностранных дел Нессельроде, для которого существовала только Австрия — даже после её «коварной неблагодарности». Во-вторых, у его сиятельства за плечами имелся опыт деликатных дипломатических поручений, которые он обделывал с изрядной ловкостью. Наконец, двадцать пять лет назад двум этим вельможам уже приходилось работать в одной связке при заключении международного трактата. Впрочем, теперь всю черновую работу граф взвалил на плечи напарника, а сам предпочитал блистать в роли «светского льва».

В день заселения российского посольства в гостиницу дверь комнаты, где расположилась «золотая молодёжь» из орловской свиты, задребезжала от неистового стука — это был чем-то встревоженный метрдотель.

— Мon Dieu, messieurs, quel malheur, le comte est devenu fоu, — закричал француз. Он говорил: «О боже! Господа, какое несчастье, граф сошёл с ума!»

Оказалось, что служащий отеля прибежал из номера Алексея Фёдоровича, которого он застал «в какой-то странной позе, с канделябрами в руках и выделывающим необыкновенные движения». Пётр Альбединский, молодой полковник и подающий надежды флигель-адъютант императора, поспешил проверить, в чём дело. Войдя в комнату к Орлову, он действительно увидел перед собой изумительную картину: с одной стороны — граф, с другой — его камердинер. Вооружившись подсвечниками, хозяин и его слуга «наступали друг на друга, как будто для смертного боя».

— А, это ты, — равнодушно посмотрел глава делегации на вошедшего адъютанта и пояснил: — Ты нас застаёшь за нашею обыкновенною игрой.

— Какая же это игра?

— Посмотри, пожалуй, можно начать снова.

«При этом, — утверждал мемуарист, — Орлов садится на диван, камердинер вертится вокруг него, тыкает его пальцем в бок, в спину; вдруг Орлов вскакивает, оба хватают канделябры и целую четверть часа фехтуют ими с исступлением, затем камердинер бросается на колени и жалобным голосом просит пощады».

— Мы вот так с ним часто забавляемся, — сказал граф, — для моциона хорошо, к тому же и развлечение.

Что поделать — барская прихоть. Большому вельможе иной раз не зазорно и почудачить, потому как мнение нижестоящих в социальной иерархии для него ровным счётом ничего не значит. Но когда доходило до дела, Алексей Фёдорович сразу становился тонким и прозорливым политиком, чутко улавливая все нюансы развития ситуации, что и проявилось, когда Альбединский доложил ему о просьбе вдовствующей императрицы: перед отъездом на конгресс Александра Фёдоровна вручила ему письмо для передачи княгине Ливен. Дарья Христофоровна — вдова бывшего российского посла в Лондоне и родная сестра графа Бенкендорфа, грозного шефа жандармов и предшественника Орлова на этом посту. В Париже она доживала старость и уже долгие годы держала модный политический салон, служивший местом сборищ для антинаполеоновской оппозиции. Во время войны эта влиятельная гостиная прямо служила российским интересам, а теперь, когда французы брали на себя роль главных миротворцев, её существование становилось неудобным, грозя возможными политическими осложнениями. В общем, превратилась в ненужный раздражитель на пути франко-русского сближения. Понимая это, эмиссар царя оборвал своего помощника на полуслове и строго-настрого приказал:

— Сам я к ней не поеду и запрещаю появляться у неё всем членам посольства. Что касается письма, узнай, когда её не бывает дома, и отвези в это время.

Разумеется, великосветская старушка, через чьи руки когда-то проходили невидимые нити больших политических интриг и дипломатических тайн, возмутилась: неслыханное нарушение всех мыслимых приличий. Весточки от царствующих особ с лакеями — как это сделал от греха подальше Альбединский — не доставляют. Дело могло принять дурной оборот. Всё-таки дама с большими связями. Того и гляди — пожалуется в Петербург. Намёк на это содержался в переданной от княгини записке, которую Альбединский и показал Орлову.

— Устраивайся с этою сумасбродной бабой как хочешь, — ответил ему граф, — только оставь меня в покое.

Алексея Фёдоровича ждали великие дела. В первые же дни своего пребывания в Париже Орлов был принят в Тюильри — роскошном королевском дворце на набережной Сены. Его рандеву с Луи-Наполеоном, включавшее протокольную часть и беседу тет-а-тет, предрешило исход ещё не открывшегося конгресса.

— Вы знаете, что империя — это мир, — приветствовал француз посланника русского монарха. — Лично я желаю только мира. После его подписания нам следовало бы установить личные, более интимные отношения на уровне государей.

— Сир, со своей стороны могу заверить, что его величество Александр II хочет справедливого и прочного мира и стремится укрепить симпатии, возникшие между Россией и Францией, — отвечал граф.

— Передайте в Петербург, что это — и моё желание.

Обменявшись любезностями, собеседники перешли к существу.

— Ваше величество, буду честен, — начинал Орлов. — Отбросив в сторону всякие хитрости и дипломатические извороты, могу прямо сказать, на что мы согласимся и что вынуждены отвергнуть. Мы не возражаем против того, что Дунай будет свободен для плавания торговых судов любых наций. Чёрное море будет объявлено нейтральным — там не будет ни российских, ни турецких, ни каких-либо других военных кораблей, проход которых через проливы будет запрещён. Что касается границ между Молдавией и Бессарабией, полагаем, что этот вопрос можно было бы вынести на отдельное рассмотрение; притом обращаю внимание вашего величества, что российские войска занимают часть турецкой территории, включая Карс.

Последнее было сказано в качестве намёка на размен взаимных уступок: мол, мы возвращаем крепость османам, но оставляем за собой все бессарабские владения. Однако сочувствия этот заход не встретил: войска союзников тоже продолжали находиться в Севастополе, делая город предметом торга.

— А согласились бы вы не возобновлять постройки Бомарсунда? — спросил император про укрепления на Аландских островах. Этот небольшой балтийский архипелаг, расположенный в море между Швецией и Финляндией, запирал вход в Ботнический залив и создавал постоянную угрозу спокойствию Стокгольма. Во время войны главная крепость островов была взята штурмом и оказалась в руках союзников, которые теперь добивались демилитаризации данной территории.

— Я знаю, что ваше величество придаёт важность этому пункту. Поэтому я не колеблясь заявляю, что мой августейший государь не выдвинет в этом деле никаких препятствий.

Следующий вопрос монарха застал русского уполномоченного врасплох.

— Хотелось бы знать ваши соображения относительно венских соглашений 1815 года, — повёл Наполеон III речь о злополучном трактате, запрещавшем Бонапартам восседать на французском престоле. — Обстоятельства с тех пор существенно изменились. Что думают в Петербурге о пересмотре договора?

— Этот сюжет затрагивает интересы всех европейских держав, поэтому могу высказать лишь моё личное мнение, — ушёл от ответа граф: полученные им перед отъездом инструкции ничего не говорили на этот счёт.

— Но ведь это простой разговор! — махнул рукой француз, затем и ввязавшийся в эту войну, чтобы положить конец разговорам об узурпации власти. Он был уверен — итоги конгресса станут новой точкой отсчёта в системе координат международных отношений.

Следующим пунктом затронули Италию. Наполеон хотел подарить Ломбардию и Венецию, находившиеся под управлением Австрии, сардинско-пьемонтскому королю Виктору-Эммануилу, вокруг которого начинала объединяться Италия, и даже пригласил для участия в форуме итальянского представителя. России до этого большого дела нет, но лишний раз уколоть неблагодарных австрияков было бы отрадно. Дело шло и к тому, что два Дунайских княжества, Молдавия и Валахия, должны объединиться в единое государство — Румынию. Это была бы вторая шпилька в сторону Австрии. Для Франции этот вопрос не имел принципиального значения, зато России было жизненно важно скомпенсировать утрату влияния на Дунае. Пускай нам придётся оттуда уйти, но и усиления австрийских позиций мы не допустим. Разговор шёл как по маслу, но внезапно соскользнул на Польшу.

— Там нарушаются права католиков, — жаловался император, на штыках которого, к слову, с некоторых пор держалась светская власть папы римского.

— Не могу поручиться за немцев, которые всячески притесняют поляков, а у нас они пользуются свободой вероисповедания, — дипломатически сглаживал углы царский эмиссар, в то же время чётко очерчивая российские интересы.

Француз не настаивал — ему важно было «отработать», просто «проговорить» обязательный пункт, чтобы потом было чем прикрыться перед многочисленной польской эмиграцией, уже давно облюбовавшей Париж. Конечно, его любимая супруга, дочь воевавшего на стороне французов испанского гранда Евгения Монтихо, ярая католичка, любившая вмешиваться в проводимую государем политику, могла закатить скандал, но в это время ей было не до того — её величество вовсю готовилась произвести на свет долгожданного наследника престола.

В заключение император предложил Орлову «в трудных случаях» обращаться напрямую к нему.

— Я дал Валевскому все необходимые инструкции. На публике он будет сохранять приверженность нашему союзу с англичанами — это не должно вас пугать. Не обращайте внимания и продолжайте гнуть свою линию. Вместе с тем, если возникнут какие-либо затруднения, помните, что двери моего дворца для вас всегда открыты.

О праве на покровительство турецким подданным султана, по поводу которых было сломано столько копий, никто и не упомянул.

На встрече с главой французского МИД графом Валевским, чьё ведомство недавно переехало на левый берег, в здание на Кэ д'Орсе, граф Орлов узнал подробности того, что скрывается под таинственным пятым пунктом.

— Граф Кларендон, представляющий на конгрессе Англию, намерен поставить под вопрос все русские территориальные владения по ту сторону Кубани. По мысли островитян, эти земли должны получить независимость или перейти в турецкое владение. Не беспокойтесь! Император отказался помогать англичанам в этом домогательстве, — спешил успокоить собеседника министр, видя, как меняется выражение лица его гостя.

Вообще-то англичане хотели продолжать войну. Итоги двух предыдущих кампаний, 1854 и 1855 годов, ничего путного не принесли, по крайней мере не позволяли предъявлять жёсткие требования, а потому расчёт был на то, что новый 1856 год даст более осязаемые результаты, отталкиваясь от которых уже можно будет вести серьёзный разговор. Золотое правило дипломатии: если нет весомых аргументов, добавляющих веса вашей позиции, этакого козыря, который в нужный момент можно вынуть из рукава, или рычага, позволяющего надавить на болевую точку, то нечего и садиться за стол. Чем будете крыть заходы оппонентов? Однако французы, как уже было сказано, решили, что своего достигли, а без них британцы вести сухопутную кампанию не могли. Кто платит за банкет, тот и заказывает музыку. Теперь надежда была разве что на злополучный пятый пункт, который английская делегация во главе с министром иностранных дел Джорджем Вильерсом, он же — граф Кларендон, намеревалась продвигать в связке с австрийцами, которых представлял канцлер Карл Буоль.