1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

— Вся земля переходит крестьянам. Значит, вы не должны ходить на барщину и платить оброк, — заключил Петров.

Многие подозревали это и без него. Сказанное же лишь подкрепило их собственные убеждения. Возмущённые мужики взялись за вилы и топоры. Хорошо ещё, если дело ограничится вырубкой барского леса, а иногда ведь под горячую руку попадались чиновники и попы, незавидной участи которых можно только посочувствовать. Когда стало ясно, что уговоры на сельских обывателей не действуют, из губернии прислали солдатскую команду. Начальство не церемонилось и на отказ выдать зачинщика велело открыть огонь по безоружной толпе. Полсотни убитых на месте, ещё сотня-другая скончалась от ран. Подстрекателя, в итоге вышедшего из избы с иконой в руках, арестовали и расстреляли по приговору военно-полевого суда, наиболее буйных осудили на каторгу, а попавших под раздачу рядовых участников удостоили публичной порки.

Радость казанских помещиков не знала предела. Местное дворянство праздновало шампанским и поздравляло друг друга с «победой».

— Жалко только, что мало их поубивали, — сетовали провинциальные дамы.

Впоследствии один русский писатель — внук александровского министра, оглядываясь назад, в штуку предложит «дальнейшую судьбу правительственной России рассматривать как перегон между станциями Бездна и Дно», имея в виду, что действия администраторов нынешнего царя ещё аукнутся его порфироносному внуку. Однако поволноваться пришлось и самим дедам. Аналогичные сцены весной 1861 года, несмотря на тянувшиеся до середины мая лютые холода, происходили в десятках других губерний по всей стране. Всего насчитывалось около сотни восстаний, для разгона которых потребовалось применение силы. Бездненское стало лишь наиболее резонансным. Сравниться с ним могли разве что беспорядки в пензенском селе Кандиевка — там объявился самозванец, выдавший себя за великого князя Константина, а сами восставшие впервые в истории страны вывесили красный флаг.

О сердце скорбное народа! Среди твоих кромешных мук Не жди, чтоб счастье и свобода К тебе сошли из царских рук. Не эти ль руки заковали Тебя в неволю и позор? Они и плахи воздвигали, И двигали топор,

— напоминал, обращаясь к русским людям, революционный поэт Михаил Михайлов.

Позже, встречаясь с «правильными» крестьянами, которые почти сразу обо всём договорились со своими помещиками и выбрали волостных старост, Александр II наставлял сельских жителей:

— Я дал вам свободу, но помните, свободу законную, а не своеволие. Поэтому требую от вас прежде всего повиновения властям, мною установленным, и точного исполнения повинностей. Там, где уставные грамоты ещё не составлены, они должны быть составлены к назначенному сроку, а после 19 февраля 1863 года не ожидать никакой новой воли и никаких новых льгот. Слышите ли? Не слушайте толков, которые между вами ходят, и не верьте тем, которые вас будут уверять в другом, а верьте одним моим словам. Теперь прощайте. Бог с вами!

Прокламационная кампания (лето 1861). К лету, с началом сельскохозяйственных работ, крестьянские волнения действительно стихли, но тут уже в дело вступила воодушевлённая демократическая интеллигенция, стремившаяся поддержать протестные настроения и пустить их в революционное русло. Откуда ни возьмись появились прокламации, призывавшие готовиться к свержению власти помещиков — запасаться ружьями, сговариваться с солдатами и, не показывая виду, ждать отмашки.

В этом отношении примечательны два документа, разнящиеся по стилю, но сходные по содержанию. Первый — за предполагаемым авторством Николая Чернышевского — был написан в марте и обращён непосредственно к крестьянам, второй — напечатанный Николаем Огарёвым в июньском номере «Колокола» — разъясняет те же идеи читающей публике.

Приписываемое перу редактора «Современника» воззвание «Барским крестьянам» гласило:

«Барским крестьянам от их доброжелателей поклон. Ждали вы, что даст вам царь волю, вот вам и вышла от царя воля. Хороша ли воля, какую дал вам царь, сами вы теперь знаете. На два года остаётся всё по-прежнему: и барщина остаётся, и помещику власть над вами остаётся, как была. В два года, говорит царь, землю перепишут да отмежуют. Как не в два года! Пять лет, либо десять лет проволочут это дело. Только в словах и выходит разница, что названья переменяются. Прежде крепостными, либо барскими вас звали, а ноне срочно-обязанными вас звать велят; а на деле перемены либо мало, либо вовсе нет. Эки слова-то выдуманы! Срочно-обязанные, — вишь ты глупость какая! Так значит, живите вы по старому в кабале у помещика все эти годы, два года, да семь лет, значит девять лет, как там в указе написано, а с проволочками-то взаправду выйдет двадцать лет, либо тридцать лет, либо и больше».

Программная статья лондонского эмигранта пыталась найти ответ на вопрос: «Что нужно народу?»

«Что нужно народу? Очень просто, народу нужна земля да воля. Земля, воля и образование.

Народ спокон веков на самом деле владел землёй, на самом деле лил за землю пот и кровь, а приказные на бумаге чернилами отписывали эту землю помещикам да в царскую казну. Вместе с землёй и самый народ забрали в неволю и хотели уверить, что это и есть закон, это и есть божеская правда. Однако никого не уверили. Плетьми народ секли, пулями стреляли, в каторгу ссылали. Народ замолчал, а всё не поверил.

Пуще всего надо народу сближаться с войском. Шуметь без толку и лезть под пулю вразбивку нечего; а надо молча сбираться с силами, искать людей преданных…»

Среди петербургской интеллигенции также ходила нелегально отпечатанная в городе на Неве текстовка «Великорусс», призывавшая «просвещённую часть нации» брать «в свои руки ведение дел из рук неспособного правительства» и требовавшая созыва учредительного собрания для выработки конституции; название же «Великорусс» подводило к необходимости отказа от «насильственного удерживания» Польши и «других цивилизованных племён» в составе православной империи.

Студенческие волнения (осень 1861). «Старое крепостное право заменено новым. Вообще крепостное право не отменено. Народ царём обманут», — делала вывод разночинская молодёжь. Вдохновляясь теорией Александра Герцена о том, что крестьянская община — это, мол, готовая ячейка будущего социалистического общества, основанного на многовековом опыте коллективного владения землёй, демократы-разночинцы стали готовиться к революции и, следуя совету своих кумиров из «Колокола» и «Современника», начали сбиваться в тайные кружки и организации. Самая большая, составленная из представителей десятка городов и насчитывавшая несколько тысяч человек, получила название «Земля и воля». Её участники завели нелегальную типографию, под прикрытием книжного магазина распространяли запрещённые издания, в том числе ввезённые контрабандой из-за границы, вели пропаганду герценовских идей «крестьянского социализма», вербовали новых адептов революционного учения и открывали филиалы в провинциальных городах. Идейными вдохновителями «Земли и воли» были Николай Чернышевский и Александр Герцен, а непосредственными организаторами — Николай Серно-Соловьевич, его младший брат Александр Серно-Соловьевич и товарищ последнего Александр Слепцов, которых объединяло то, что все трое происходили из помещичьих семей, в разные годы учились в Лицее и недолгое время успели поработать на чиновничьих должностях. Чуть позже в руководство также войдут Николай Утин — сын богатого еврея-выкреста и «правая рука» Чернышевского, а также отставной поручик Владимир Обручев, член редакции «Современника». Вероятно, в делах этой тусовки принимал участие и молодой офицер-генштабист, военный профессор Николай Обручев, с которым Чернышевский сблизился в редакции нового на тот момент журнала «Военный сборник» (с подачи публициста ведомственное издание получило модное тогда «обличительное направление»). Кроме того, отдельную ячейку представлял собой кружок близких к Чернышевскому литераторов, куда входили Михаил Михайлов, Николай Шелгунов, Владимир Обручев и Всеволод Костомаров — они приняли деятельное участие в издании и распространении прокламаций. Землевольцы катались в Лондон, колесили по России-матушке и наводили мосты в Петербурге.

Разумеется, своеобразной кормовой базой революции была студенческая среда, а возможность для её использования представилась, когда летом 61-го новый министр народного просвещения, адмирал Евфимий Путятин, занимавший этот пост в течение непродолжительного периода до назначения Головнина, так несвоевременно закрутил гайки: повысил плату за обучение, установил обязательное посещение лекций и запретил любые студенческие собрания. Тогда же были введены «матрикулы», объединявшие в себе функции студенческого билета и зачётной книжки. Целью мер, изначально разработанных графом Сергеем Строгановым (бывший попечитель Московского университета и воспитатель детей Александра II), было подтянуть пошатнувшуюся дисциплину и освободить аудитории от «неблагонадёжных» элементов. Всё, к чему в последние годы успели попривыкнуть учащиеся — право на студенческие «сходки», общественная библиотека, касса взаимопомощи и собственная газета — теперь попадало под запрет. Вместе с тем ужесточение университетских порядков наложилось на искреннее возмущение учащейся молодёжи в связи с половинчатым освобождением крестьян. Сочетание двух этих факторов сыграло на руку тем, кто придал студенческим волнениям, всколыхнувшим Северную Пальмиру осенью 1861 года, организованный характер.

Вообще-то первые ласточки политической ажитации показались на горизонте ещё весной. Тогда в Петербурге «с шумом» похоронили украинского литератора и живописца Тараса Шевченко, бывшего крепостного, никогда не пользовавшегося особой милостью начальства, а следом прошла общественная панихида, по сути — митинг, в связи с расстрелом антиправительственной манифестации в Варшаве. Одновременно студенты и профессора Казанского университета откликнулись на бездненскую трагедию. Вместе с коллегами-семинаристами они устроили панихиду по расстрелянным царскими войсками крестьянам. С началом нового учебного года почин подхватили петербургские студиозусы, превратившие демонстрации в университетскую забастовку.

— Други за народ убитые! Земля, которую вы возделывали, плодами которой питали нас, которую теперь желали приобрести в собственность и которая приняла вас мучениками в свои недра, — эта земля воззовёт народ к восстанию и свободе… Да здравствует демократическая конституция! — призывал молодёжь казанский профессор Афанасий Щапов, успевший побывать в питерских застенках, но вышедший на свободу после обращения к царю.

— Когда манифест о воле был уже готов, — возвещал другой уличный оратор, — и оставалось только объявить его, русское правительство прежде всего струсило; оно испугалось своего собственного дела, — ну а если вся Россия поднимется? Если народ пойдёт на Зимний дворец? И решили объявить народу волю в великом посту, а балаганы на время масленицы отнесли подальше от дворца — на Царицын луг. Ведь правительство думало, что оно осчастливит свой народ? Где же слыхано, чтобы человек счастливый пошёл бить стёкла и колотить встречных? Если же правительство боялось народа — значит, оно имело причины его бояться… Всё дело велось в глубочайшем секрете, вопрос разрешался государем и помещиками, никто из народа не принимал участия в работе, журналистика не смела пикнуть — царь давал народу волю как милость, как бросают сердящемуся псу сухую кость, чтобы его успокоить на время…

Цензор Александр Никитенко, также преподававший в университете, был не чужд ценностям просвещения и буржуазным свободам, но происходящие беспорядки не поддерживал, полагая, что эта «скачка сломя голову» до добра не доведёт, а потому-де надо поддерживать правительство — «пускай слабое, только не реакционное».

— Ваши выходки вредят университету и науке, — негодовал проходящий мимо очередного митинга преподаватель.

— Что за наука, Александр Васильевич! Мы решаем современные вопросы, — отвечали ему из толпы «крикунов».

«Нет больших врагов у свободы, чем яростные и неразумные её глашатаи и защитники», — хотел сказать бывший крепостной, но промолчал: на него уже никто не обращал внимания.

Молодой профессор-правовед Борис Чичерин, яркий представитель либерального лагеря, пытаясь образумить пустившуюся в разброд и шатания молодёжь, даже выступил с публичной лекцией против «анархии умов» и «буйного разгула мысли», доказывая, что здоровому либерализму не чужды «охранительные начала».

— У нас есть один умный и образованный журналист, да и тот подлец, и один честный журналист, да и тот пустозвон, — говорил Борис Николаевич, под первым разумея Каткова, а под вторым — Ивана Аксакова. — Меня же часто обвиняют, что я переменил свои взгляды. Это не правда — я остался там же, где стоял, просто остальные шарахаются из крайности в крайность. Только энергия разумного и либерального консерватизма может спасти русское общество от бесконечного шатания.

В свою очередь Алексей Плещеев, поэт «некрасовской школы», бывший петрашевец, прошедший через ссылку и солдатскую службу, но причастный к делу революционных кружков шестидесятых, отреагировал на чичеринскую концепцию искренним возмущением:

— Как бы вы мало ни сочувствовали студентам, которых выходки действительно часто бывают ребяческими, но согласитесь, что нельзя не пожалеть бедную молодёжь, осуждённую слушать такую дряблую ерунду, такие поношенные, как солдатские портки, общие места и пустозвонные доктринёрские фразы! Это ли живое слово науки и правды?

В стихах, обращённых «к юности», он призывал:

Несите твёрдою рукой Святое знамя жизни новой, Не отступая пред толпой, Бросать каменьями готовой В того, кто сон её смутит, Чья речь, как божий меч, разит.

Масла в огонь подливали стихи и самого «народного поэта» — Николая Некрасова:

Довольно! Окончен с прошедшим расчёт, Окончен расчёт с господином! Сбирается с силами русский народ И учится быть гражданином. И ношу твою облегчила судьба, Сопутница дней славянина! Ещё ты в семействе — раба, Но мать уже вольного сына!

— Это всё оттого, что они писак из семинарских журналов поначитались! — уверяли либерал-консерваторы. — Положительно утверждаю, что Некрасов, Чернышевский и прочие разлагающим образом влияют на подрастающее поколение. Что они проповедуют? Один грубый материализм. Господам демократам плевать на семейную жизнь, на нравственность женщин и на уважение ко всяким авторитетным людям. Впрочем, порядочные литераторы отшатнулись от этой помойки и не дают в неё ни строки, — отзывались они о «Современнике».

— Главный характер эпохи заключается в стремлении к уничтожению всякого авторитета, — соглашался глава минвнудел Пётр Валуев. — Всё, что доселе составляло предмет уважения нации: вера, власть, заслуга, отличие, возраст, преимущества, — всё попирается, на всё указывается как на предметы, отжившие своё время. А что касается Чернышевского… Он — глава радикального оркестра. Нужно тщательнее отслеживать его писанину на предмет замаскированных зловредных мыслей, да и вообще следовало бы посмотреть, нет ли тут прямо его руки, — давал ценные указания министр.

Попрание авторитетов позже обыграет в романе «Бесы» Фёдор Достоевский:

«Престарелый генерал Иван Иванович Дроздов… заспорил на одном из вечеров Варвары Петровны с одним знаменитым юношей. Тот ему первым словом: „Вы, стало быть, генерал, если так говорите“, то есть в том смысле, что уже хуже генерала он и брани не мог найти. Иван Иванович вспылил чрезвычайно: „Да, сударь, я генерал, и генерал-лейтенант, и служил государю моему, а ты, сударь, мальчишка и безбожник!“. Произошёл скандал непозволительный».

От себя добавим, что противоположная сторона слова «материализм» и «прогресс» тоже использовала в смысле самом уничижительном.

Демократизм в университетах дошёл до того, что профессорам — из числа прогрессивных — стали аплодировать, а ретроградов зашикивали — как в театре, а за стенами «рассадников просвещения» любое предосудительное с точки зрения либералов и демократов действие, имевшее мало-мальски публичную проекцию, служило поводом для написания коллективного «протеста», собиравшего десятки подписей неравнодушных людей. По мере того, как росли запросы солидарной общественности, повышались и требования новых прокламаций, которые теперь обращались не к крестьянству, а к учащейся молодёжи.

«Не народ существует для правительства, а правительство для народа, — сообщало воззвание „К молодому поколению“. — Следовательно, правительство, которое не понимает народа, не знает его нужд и потребностей, действует исключительно в своекорыстных целях, недостойно этого народа. Романовы, вероятно, забыли, что они свалились не с неба, а выбраны народом… Долой их! Нам не нужна власть, оскорбляющая нас; нам не нужна власть, мешающая умственному, гражданскому и экономическому развитию страны. Нам нужен не царь, не император, не помазанник божий, не горностаевая мантия, прикрывающая наследственную неспособность; мы хотим иметь главой простого смертного, человека земли, понимающего жизнь и народ, его избравший. Нам нужен не император, помазанный маслом в Успенском соборе, а выборный старшина, получающий за свою службу жалованье».

Авторство прокламации, отпечатанной в вольной типографии Герцена, принадлежало учёному-лесоводу и демократическому публицисту Николаю Шелгунову на пару с поэтом и литератором Михаилом Михайловым. Оба входили в «революционную сеть» Николая Чернышевского, а их воззвание увидело свет как раз в сентябре 1861-го.

Ответом властей на волнения студентов явился арест трёх десятков наиболее рьяных участников демонстраций. После того, как несогласные студиозусы объявили забастовку и оказали сопротивление силам правопорядка, за решёткой оказалось уже три сотни бунтарей, а сам университет — временно (почти на два года) закрыт, но проблемы это не решило. Целый ряд молодых профессоров, среди них историки Стасюлевич, Пыпин (двоюродный брат Чернышевского) и Николай Костомаров, а также правоведы Кавелин, Утин и Спасович, заняли сторону репрессированных студентов и в знак протеста против действий начальства подали в отставку, а с наступлением нового 1862 года по стране опять стали ходить прокламации, призывавшие к свержению монархии и обещавшие революцию похлеще французской.

«Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное и с громким криком „Да здравствует социальная и демократическая республика!“ двинемся на Зимний дворец истребить живущих там. … Мы будем последовательнее великих террористов 92-го года, мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами 90-х годов», — запугивал листок «Молодая Россия».

— Что сказать? Думают так у нас многие, да вслух никто не говорит. Разболтали ребята то, о чём молчать следовало! — отзывались причастные к деятельности подпольных кружков.

Автором воззвания был помещичий сын, московский студент Пётр Зайчневский, взятый полицией за революционную деятельность и дожидавшийся отправки на каторгу, а писано оно было — прямо во время следствия, за решёткой — от имени некоего «центрального революционного комитета», который в реальности не существовал, но страху среди благородной публики наделал изрядно, тем более что распространение нелегальных листовок совпало с чередой пожаров, поразивших Петербург в мае 1862 года.

Майские пожары (1862). От Московских ворот, некогда южной границы города, в сторону северо-востока ответвляется Ли́говский проспект — пересекая Обводной канал и Невский (в районе Московского вокзала), он тянется почти до Таврического сада. Лиговка традиционно служила центром сосредоточения извозчичьих дворов, питейных заведений, бандитских притонов и приютов для женщин лёгкого поведения, одним словом — разного рода злачных мест. Первые дома заполыхали там, но самый грандиозный пожар охватил главный рынок Петербурга — Апраксин двор. Горел и выгорел почти дотла едва ли не весь квартал между Фонтанкой и Садовой.

— Ах! — вскрикнула одна женщина. — Апрашка загорелась! Смотрите, дым какой!

— Известно — всё поляки поджигают, — сразу установил кучер кого-то из господ, глядя на занявшееся зарево, осветившее вечернее небо северной столицы.

— Вместе с нигилистами! — добавил, проходя мимо, важный господин в чиновничьем мундире и с орденом на шее.

— Вот-вот, сказывал мне верный человек, генерал, что студенты с поляками заодно хотели спалить весь город, — подтвердил стоявший в толпе лавочник с горящего рынка.

— Что же полиция смотрит?!

Пламя, полыхавшее почти две недели, наводило на обывателей гнетущий ужас и в общественном сознании с лёгкостью увязывалось воедино с угрозами составителей «подмётных писем». Переполошившийся Фёдор Достоевский, на тот момент известный лишь как автор «Бедных людей» и издатель почвеннического журнала, обнаружив у себя дома одну из недавних листовок, тут же поспешил на квартиру к Николаю Чернышевскому — признанному властителю молодёжных дум.

— Николай Гаврилович, ради самого господа, прикажите остановить пожары! — с порога взмолился бывший каторжанин, вынимая из кармана прокламацию.

— Неужели вы предполагаете, — в свойственной ему степенной манере отвечал хозяин дома, пробежавшись по тексту воззвания, — что я солидарен с ними, и думаете, что я мог участвовать в составлении этой бумажки? Я никого из них не знаю.

— Я этого и не предполагал, — немного замявшись, стал оправдываться посетитель, — но во всяком случае вам стоит только вслух где-нибудь заявить ваше порицание, и это дойдёт до них. Нужно срочно остановить эту мерзость!

— Хорошо, Фёдор Михайлович, я исполню ваше желание. Лучше скажите, как обстоят дела с вашим журналом? Говорят, брат ваш обременён долгами, — спросил Чернышевский из вежливости, после чего беседа приняла затяжной характер. Усевшись в кресло, Достоевский забыл о причине визита и принялся увлечённо рассказывать о своих проблемах, опомнившись часа через два. Не будем ждать, а вернёмся на холодные улицы майского Петербурга, дойдём до ближайшей книжной лавки и испросим свежую газету — а там…

Версию о том, что поджоги — дело рук радикальной молодёжи, активно подхватывала монархическая и консервативная пресса. Даже арестовали какую-ту гувернантку, в дневниках которой нашли сочувственную запись. «В пожарах есть что-то поэтическое и утешительное: они уравнивают состояния», — записала крамольную мысль неосмотрительная девица. Впрочем, установить подлинных поджигателей тогда не удалось, но после давешних студенческих волнений и хождения прокламаций этого и не требовалось. У властей появился отличный повод повесить всё на подпольных революционеров. Требовалось, во-первых, обуздать рассадники антиправительственной пропаганды, а во-вторых, покарать персонально ответственных за творящуюся в стране демократическую вакханалию.

Закрытие воскресных школ (лето 1862). Как раз в это время разразился ещё один непозволительный скандал. Оказалось, что ушлые нигилисты из числа университетских профессоров, учителей гимназий и студенческой молодёжи, прикрываясь заботой о народном благе, наплодили вдоль и поперёк необъятной земли русской несколько сотен так называемых «воскресных школ», официально заявленных для обучения взрослого населения — рабочих, ремесленников и крестьян, что само по себе может иметь крайне нежелательные последствия. Зачем отягощать трудовой народ лишними знаниями? Только развращать умы простолюдинов, побуждая в них стремления к изменению своего положения. Однако это было только полбеды. При внимательном рассмотрении выяснялось, что на деле представители демократического движения использовали занятия для пропаганды революционных идей.