1855—81. Александр II Освободитель. Великие реформы. Большая игра

— Меня удивляет, каким образом Добролюбов, недавно оставив школьную скамью, мог так основательно ознакомиться с хорошими иностранными сочинениями! — рассказывал поражённый Тургенев о своём открытии Некрасову. — И какая чертовская память!

— А я тебе говорил, что у него замечательная голова!

— Однако есть в нём огромный недостаток. Как ты сам этого не видишь? Чтобы Добролюбова сравнивать с Белинским! В последнем был священный огонь понимания художественности, природное чутьё ко всему эстетическому. Виссарион своими статьями увлекал к возвышенному!

— Ты, Тургенев, забываешь, что теперь не то время, какое было при Белинском. Теперь читателю нужны разъяснения общественных вопросов, да и я положительно не согласен с тобой, что в Добролюбове нет понимания поэзии; если он в своих статьях слишком напирает на нравственную сторону общества, то сам сознайся — это необходимо, потому что она очень слаба, шатка даже в нас, представителях её, а уж о толпе и говорить нечего, — признавался народный поэт, которого частенько обвиняли в том, что тот радеет за мужика, а сам живёт заправским барином, не отказывая себе в удовольствии вкусно покушать, развлечься охотой и спустить тысячу-другую за игральным столом, да при этом почти в открытую сожительствует с женой своего друга. Одним словом — лицемер, а ещё других жить учит. Что ещё хуже, может начать каяться в своих прегрешениях — но не затем ли, чтобы потом снова разоблачать других? Взять хотя бы эти его призывные возгласы из стихотворения «Рыцарь на час»:

Выводи на дорогу тернистую! Разучился ходить я по ней, Погрузился я в тину нечистую Мелких помыслов, мелких страстей. От ликующих, праздно болтающих, Обагряющих руки в крови Уведи меня в стан погибающих За великое дело любви!

Тот же Иван Сергеевич, оставаясь наедине с Боткиным, то и дело говорил:

— Успех Некрасова, — указывал писатель, и сам не обделённый славой, — объясняется тем, что он умеет как нельзя лучше применяться к настроению публики. Стихом владеет он довольно ловко, а вдохновения ему и не нужно; выходит он на крыльцо, подают ему экипаж, и вот у него уже готово стихотворение: ах я подлец, еду в карете, а мимо меня идёт нищий, изнемогающий от голода, и т. д. и т. п. — сколько угодно на подобные темы.

По правде говоря, Тургенев, хотя и не идеализировал мужика, аристократические замашки дворянства тоже недолюбливал, потому как придерживался обязательных для западника либеральных ценностей, но при этом знал меру, которая не позволяла ему опускаться до уровня толпы. Одно дело народ — многострадальный, но беспросветно тёмный, и совсем другое — общество, которое, впрочем, ещё не до конца изжило из себя дикость дремучего феодализма. В общем, писатель исповедовал либеральную демократию, занимая промежуточное положение между условными дворянами и разночинцами. Качнётся правее — и вот ему близок Герцен (мирные, но далеко идущие реформы), колыхнётся чуть влево — и там его ждёт Некрасов (революционный путь), однако в творчестве последнего Тургеневу претит чрезмерная «гражданственность», из-за чего, несмотря на свои прогрессивные политические взгляды, в плане художественном он куда легче находит общий язык с Толстым, Фетом и Тютчевым («О Тютчеве не спорят; кто его не чувствует, тем самым доказывает, что он не чувствует поэзии», — как-то раз бросил писатель), но при всём при этом не разделяет консервативных наклонностей данной троицы. Как результат, Тургенев рассорится сначала с Некрасовым, потом с Толстым, а затем и с Фетом, хотя и будет поддерживать с Афанасием Афанасьевичем постоянную переписку («врагу моему А. А. Фету…», — бывало адресовал он свои письма): сходясь с поэтом во взглядах на искусство, он будет расходится с ним идеологически.

В целом удивительного здесь мало: большим и выдающимся талантам порой становится тесно в одной комнате, тем более что сам Тургенев зачастую направлялся гипертрофированным тщеславием. Человек образованный, тонкого ума, хорошего вкуса и приятного разговора, вместе с тем он любил вставать в позу и порой не выбирал выражений. Литератор не пощадил даже собственной матери, Варвары Петровны, показав её в образе бездушной самодурки. «В одной из отдалённых улиц Москвы, в сером доме с белыми колоннами, антресолью и покривившимся балконом, жила некогда барыня, вдова, окружённая многочисленною дворней…», — начиналась эта повесть, знакомая ныне каждому школьнику. И дело не только в том, что строгая помещица тиранила крепостных, — она и своему сыну спуску не давала.

— Мне нечем помянуть моего детства. Ни одного светлого воспоминания, — признавался Иван Сергеевич. — Матери я боялся, как огня. Меня наказывали за всякий пустяк — одним словом, муштровали, как рекрута. Редкий день проходил без розог; когда я отважился спросить, за что меня наказали, мать категорически заявляла: «Тебе об этом лучше знать, догадайся».

Судя по всему, методика воспитания оказалась эффективной. Однажды, уже будучи студентом, Иван, как он сам выразился, «приехал на вакацию к матери в Спасское и сблизился там с крепостною её портною». Результатом «сближения» стало рождение девочки, названной Пелагея. Тургенев с видом проштрафившегося гимназиста явился к Варваре Петровне, пал на колени и слёзно просил снисхождения.

— Ты странный, — отвечала она, — я не вижу греха ни с твоей, ни с её стороны. Это простое физическое влечение.

В это время Иван Сергеевич как раз увлёкся испанской певицей Полиной Виардо, которую писательница Жорж Санд вывела в образе главной героини романа «Консуэло». Хотя артистка была замужем за французом, а мать угрожала лишить молодого повесу наследства, два эти обстоятельства не помешали Тургеневу фактически стать членом семьи Виардо — на правах то ли друга, то ли восторженного поклонника, то ли чего-то большего. С тех пор он подолгу живал за границей, а дома бывал скорее наездами, и в один из таких визитов в родовое имение обнаружил восьмилетнюю девочку, в которой узнал свою дочь.

— Вся дворня злорадно называла её барышней, — рассказывал Тургенев Афанасию Фету, когда тот посетил его в Париже в доме Виардо, — и кучера преднамеренно заставляли её таскать непосильные ей вёдра с водою. По приказанию моей матери девочку одевали на минуту в чистое платье и приводили в гостиную, а покойная мать моя спрашивала: «Скажите, на кого эта девочка похожа?» Полагаю, что вы сами убедились вчера в лёгкости ответа на подобный вопрос. Всё это заставило меня призадуматься касательно будущей судьбы девочки; а так как я ничего важного в жизни не предпринимаю без совета мадам Виардо, то и изложил этой женщине всё дело, ничего не скрывая. Справедливо указывая на то, что в России никакое образование не в силах вывести девушек из фальшивого положения, мадам Виардо предложила мне поместить девочку к ней в дом, где она будет воспитываться вместе с её детьми. Удивительно, что хотя её вывезли уже довольно взрослой, она почти забыла русский язык. Полина! — обратился он к своей дочери. — Неужели ты ни слова русского не помнишь? Ну как по-русски «вода»?

— Не помню, — отвечала Пелагея.

— А хлеб?

— Не знаю.

— Это удивительно! — воскликнул Тургенев, но тут же вернулся к теме мадам Виардо. — И не в одном этом отношении, — добавил он с азартом в глазах, — я подчинён воле этой женщины. Нет! Она давно и навсегда заслонила от меня всё остальное, и так мне и надо. Я только тогда блаженствую, когда женщина каблуком наступит мне на шею и вдавит моё лицо носом в грязь. Боже мой!

Полина Виардо на протяжении всей жизни оставалась тургеневской музой, но несмотря на постоянный источник вдохновения фантазировать и придумывать полностью из головы писатель не любил, а потому добрая половина его персонажей списана с окружающих и знакомых.

— Какое несчастье, что Боткин мне друг! Как бы мне хотелось изобразить его, и ручаюсь, что портрет вышел бы верен, — говорил Тургенев о своём литературном единомышленнике, на суд которого представлял свои новые вещи, прежде чем отдать их в печать.

Впрочем, увлекаясь, он всё же мог что-то и приврать в угоду художественному вымыслу — так что друзья сочинителя, узнавая себя на страницах той или иной повести, потом обижались. Надо сказать, зря, ведь делал он это без злого умысла — просто по легкомыслию. И действительно, Иван Сергеевич, гладко и элегантно скользя по поверхности, не заглядывал в глубины человеческой души и не пытался проникнуть в самую суть общественных явлений, но умел несколькими широкими мазками нарисовать изящную картину частной жизни современного общества. И в то же время, несмотря на тягу автора помещать своих героев в уютную домашнюю атмосферу барской усадьбы, все его действующие лица так или иначе представляют собой типаж социальный, принадлежащий к недавно ушедшей или, наоборот, только настающей эпохе. На этот счёт у него даже имелась своя теория.

В представлении писателя, все «двигающие историю» личности делятся на два типа — Гамлет и Дон-Кихот (публичная лекция на данную тему была прочитана в 1860-м году перед залом, полным тогдашних петербургских литераторов).

— Все люди принадлежат более или менее к одному из этих двух типов, — утверждал писатель. — Почти каждый из нас сбивается либо на Дон-Кихота, либо на Гамлета. Правда, в наше время Гамлетов стало гораздо более, чем Дон-Кихотов; но и Дон-Кихоты не перевелись.

Суть тургеневских построений в том, что шекспировский Гамлет (разновидностью которого является гётевский Мефистофель) воплощает собой скептическое начало, которое подозревает добро в неискренности и нападает не столько на само добро, сколько на ложь, в нём содержащуюся, становясь таким образом главным поборником истины. «И хотя отрицание Гамлета сомневается в добре, но во зле оно не сомневается и вступает с ним в ожесточённый бой…» Проблема в том, что Гамлет — эгоист без веры, живущий для себя, он никогда и ничего не может сделать, «тогда как Дон-Кихот, сражающийся с ветряными мельницами, ведёт за собою массы». «Массы всегда следуют за тем, кто, не обращая внимания ни на насмешки большинства, ни на преследования, твёрдо идёт вперёд, не спуская глаз с цели, которая видна, быть может, ему одному. Дон-Кихоты ищут, падают, снова поднимаются и в конце концов достигают. И это вполне справедливо».

— По мудрому распоряжению природы, — подытоживал Иван Сергеевич, — полных Гамлетов, точно так же как и полных Дон-Кихотов, нет: это только крайние выражения двух направлений, вехи, выставленные поэтами на двух различных путях. К ним стремится жизнь, никогда их не достигая.

Слава писателя — и ореол мученичества — пришли к Тургеневу с рассказами «Записки охотника», в которых николаевский режим увидел угрозу основаниям государственности, и при первом удобном случае отправил ретивого сочинителя в ссылку в родное имение — Спасское-Лутовиново, под Орлом. Там ему удалось перейти от малых форм к повестям и романам. В первые годы александровского царствования увидели свет «Рудин» и «Дворянское гнездо», посвящённые «людям 40-х годов». В терминологии писателя, слабохарактерным Гамлетам. Но в 1860 году из-под пера Тургенева вышла повесть «Накануне», в которой был выведен новый тип персонажа: в отличие от «лишнего человека» он способен на поступок. Одна беда: протагонист оказался не русским, а болгарином.

Действие произведения разворачивается накануне Крымской войны, хотя название книги обыгрывает время её написания — канун «великих реформ». Дочь дворянина-сибарита Елена Стахова влюбляется в болгарского студента Дмитрия Инсарова и решает порвать с пустым аристократическим окружением, выйдя замуж за разночинца и поехав с ним на Балканы, чтобы принять участие в освободительной борьбе славян против османского гнёта. И не случайно, что в противопоставление другим тургеневским персонажам — Рудину и Наталье, а также Лаврецкому и Лизе, — Инсаров и Елена находят своё счастье. Они символизируют новый тип людей, которые нужны России, и переход от либеральной дворянской интеллигенции 1840-х, не принимающей помещичье-самодержавный строй, но не знающей, что делать, кроме разговоров, к разночинской демократии 1860-х, готовой действовать. Впрочем, не прибегая к революции.

— Когда у нас народятся люди? — вопрошает один из героев книги.

— Дай срок, будут, — уверяет его другой.

«В основе моей повести положена мысль о необходимости сознательно-героических натур — для того, чтобы дело продвинулось вперёд, — признавался Тургенев в письме Ивану Аксакову сразу по окончании новой вещи. — Фигура главной героини, Елены, довольно ясно обрисовывалась в моём воображении; но недоставало героя, такого лица, которому Елена, при её смутном, хотя сильном стремлении к свободе, могла предаться». И действительно, Гамлетов в нашей реальности водилось полно, а где было взять Дон-Кихота, который бы встал рядом с волевой «тургеневской девушкой»? Как это случалось прежде, Ивану Сергеевичу помог случай и намётанный глаз художника — своего Инсарова он рисовал с живого человека, а заодно дописал новую концовку для переиздания «Рудина»: погибнув на революционных баррикадах в Париже, Гамлет в некотором роде тоже стал Дон-Кихотом.

Неравнодушные читатели оценили новаторство Тургенева, правда, каждый по-своему. Вокруг романа «Накануне» поднялся большой шум, а писатель попал под перекрёстный огонь критиков из консервативного и прогрессивного лагерей, что часто случается с теми, кто пытается угодить сразу двум противоположным сторонам, в данном случае — «поженить» либералов и демократов. Иван Гончаров вообще обвинил Тургенева в «плагиате»: дескать, его именитый тёзка подслушал высказанный вслух им, Гончаровым, сюжетный ход и немедля переложил на бумагу.

— Ещё Белинский сказал однажды про меня, — припоминал вышедший из купеческого сословия литератор, — что другому моего первого романа, «Обыкновенной истории», стало бы на десять повестей, а он, то бишь я, всё в одну рамку уместил! И Тургенев, слышавший тогда этот разговор, буквально исполнил это, наделав теперь из моего «Обрыва» и «Дворянское гнездо», и «Отцы и дети», и «Накануне», возвращаясь не только к содержанию, к повторению характеров, но даже к плану его!

Впрочем, спор писателей тогда разрешил дружеский «третейский суд», постановивший, что вины за Тургеневым нет, тем более что гончаровского «Обрыва» на бумаге ещё не существовало — роман, считающийся завершением трилогии, выйдет лишь через много лет.

В свою очередь, основной претензией представителей бомонда была непозволительная «пошлость» главной героини, своим «плебейским» поведением шокировавшей выходцев из благородного сословия. Ведь для дворянской аристократии важно что? Правильно, чтобы соблюдались приличия, иначе que dira le monde? Что скажет свет? Тургеневская барыня нарушила все мыслимые приличия, а свет такого не прощает. Нет, высокой нравственностью все эти князья и графы не отягощены — сплошное лицемерие. Дворянин может удовлетворять любые свои прихоти, хоть девок в конюшне валить, главное — чтобы никто не узнал, иначе случится скандал. Что характерно: в аристократической среде, где многие браки заключались по мудрому расчёту родителей, дворянки через одну изменяли своим благоверным, называя это красивым словом «адюльтер», а в случае конфуза муж признавал нажитого на стороне ребёнка своим, на чём история и кончалась, но случись обрюхатиться девушке незамужней, она тут же становилась «падшей женщиной», а двери «приличных» домов становились для неё закрыты (это отчётливо показано у Всеволода Крестовского в «Петербургских трущобах»).

Добролюбов, откликнувшийся на литературную новинку одной из своих рецензий, в свойственном ему стиле расставил акценты так, что на поверхность вышли смыслы, не закладывавшиеся в произведение его автором. Так, разбирая роман Ивана Гончарова «Обломов» и пьесу Александра Островского «Гроза» — в хрестоматийных статьях «Что такое обломовщина?» и «Луч света в тёмном царстве» — критик «Современника» фактически поставил диагноз существующему в стране социально-политическому строю. Из творчества «народного драматурга» выводилось, что царская (главным образом, николаевская) Россия — «тёмное царство», в котором бал правят самодуры, наделённые властью или деньгами, основная масса людей настолько темна, задавлена и забита, что не осознаёт за собой даже тех немногих прав, которые имеет по закону, а для отдельных нравственно сильных личностей, не способных жить в таких условиях, единственный выход — утопиться в Волге. Однако, писал критик, «чудное дело! — в своём непререкаемом, безответственном, тёмном владычестве, давая полную свободу своим прихотям, ставя ни во что всякие законы и логику, самодуры русской жизни начинают, однако же, ощущать какое-то недовольство и страх, сами не зная перед чем и почему. Помимо их, не спросясь их, выросла другая жизнь; с другими началами, и хотя далеко она, ещё и не видна хорошенько, но уже даёт себя предчувствовать и посылает нехорошие видения тёмному произволу самодуров».

Теперь в статье «Когда же придёт настоящий день?» Добролюбов подводил к необходимости освобождения от «внутренних турок», под которыми понимались жадные помещики и вороватые чиновники. В общем, роман Тургенева трактовался как призыв к революции. Пока же вопрос о смене строя не поставлен на повестку дня, «каждый день ничего не значит сам по себе, а служит только кануном другого дня». Однако рецензент заключал: «Придёт же он, наконец, этот день! И, во всяком случае, канун недалёк от следующего за ним дня: всего-то какая-нибудь ночь разделяет их!..»

Прежде чем быть напечатанной, статья Добролюбова попала на стол к цензору Владимиру Бекетову, отвечавшему за «Современник». Из желания угодить маститому писателю он показал рецензию Тургеневу, а тот закатил Некрасову, бывшему издателем журнала, скандал.

— Выбирай: он или я, — заявил литературный генерал народному поэту.

Николай Алексеевич пытался замять ситуацию, сохранив для журнала обоих сотрудников, однако его хлопоты оборвал Панаев.

— Никакого соглашения не может быть с Тургеневым, — отрезал соиздатель. — Я был в театре, и там мне говорили, как о деле решённом, что Тургенев не хочет более иметь дела с «Современником», потому что редакторы дозволяют писать на него ругательные статьи. Насколько я понимаю, здесь не обошлось без нашёптываний Анненкова.

Первые признаки того, что дело идёт к разрыву, проявились ещё прежде скандала из-за злополучной статьи — когда «Накануне» вышло в «Русском вестнике», уверенно дрейфовавшем от либерализма к оголтелому консерватизму, хотя Тургенев уверял, что пишет для родного «Современника», а потом оправдывался, что, мол, Катков едва ли не силой забрал у него когда-то давным давно обещанную рукопись, буквально пристав с ножом к горлу. Благодаря же труду Добролюбова тиражи некрасовского издания росли, отбивая аудиторию даже у герценовского «Колокола», который стал терять свой престиж и уже не представлял былого интереса — демократам не хватало остроты, а либералам, наоборот, умеренности. В общем, Некрасов выбрал Добролюбова, а из «Современника» вместе с Тургеневым ушёл целый ряд либерально-дворянских авторов, включая Льва Толстого, Ивана Гончарова, а особенно — Василия Боткина, Павла Анненкова и Александра Дружинина, которые ратовали за эстетическое «пушкинское» начало в противовес сатирической «гоголевской» литературе. Это означало окончательный раскол между либералами и демократами.

— Некрасов струсил и напечатал другую статью, — храбрился на публике Тургенев, когда статья Добролюбова всё же была напечатана.

— Но цензор утверждает, что никого подлога нет, — возразил кто-то из присутствующих.

— Бекетова подкупили, чтобы он выгораживал Некрасова. Вот увидите, без Тургенева «Современник» погибнет, — тут же заступались за писателя его сторонники.

«Когда увидели, что предсказания не исполнились и „Современник“, — писала Панаева, — с уходом из него Тургенева не только не погибает, а напротив, подписка на него значительно увеличивается, тогда преследования Добролюбова перешли все границы: стали распространять слухи, что в „Современнике“ свили себе гнездо разрушители всех нравственных основ общественной жизни, что они желают уничтожить все эстетические элементы в обществе и водворить один грубый материализм…»

Уязвлённый Иван Сергеевич, к этому времени наведывавшийся на родину исключительно наездами, потому как богоспасаемому отчеству предпочитал европейские просторы, вновь поспешил удалиться за кордон — с намерением засесть за новую повесть под рабочим названием «Нигилист», заглавным героем которой должен был стать Добролюбов. Между тем вся эта история самым пагубным образом сказалась на здоровье Николая Александровича, подорванном чахоткой, и по сути свела его в могилу.

Последние надежды публициста были связаны с целебным воздухом южных морей — всю первую половину 61-го он провёл в Италии, но, увы, облегчения тёплые зефиры Средиземноморья ему не принесли. Свою горечь он изливал в стихах:

Милый друг, я умираю Оттого, что был я честен; Но зато родному краю Верно буду я известен. Милый друг, я умираю, Но спокоен я душою… И тебя благословляю: Шествуй тою же стезёю.

Уже прикованный к кровати и сознавая свою обречённость, молодой человек — ему было всего-то двадцать пять — сокрушался от досады:

— Умирать с сознанием, что не успел ничего сделать… ничего! Как зло насмеялась надо мной судьба! Пусть бы раньше послала мне смерть!.. Хоть бы ещё года два продлилась моя жизнь, я успел бы сделать хоть что-нибудь полезное… теперь ничего, ничего!

Суров ты был, ты в молодые годы Умел рассудку страсти подчинять. Учил ты жить для славы, для свободы, Но более учил ты умирать…

— напишет Некрасов на смерть своего сотрудника, а сам о себе Добролюбов оставил такую стихотворную эпитафию:

Свободный, как птица, не связанный сроком Журнальной подписки и выхода книжек, Являюсь я редко, всегда ненароком, — Но яркими буквами след свой я выжег В сердцах благодарных российских сограждан. Мой свист облегчал их сердечные раны; Как влага в пустыне, я был ими жаждан…

— намекал он на свой любимый «Свисток», выходивший в качестве нерегулярного сатирического приложения к «Современнику».

Добролюбова похоронят осенью 1861 года на Волковском кладбище рядом с могилой Белинского — впоследствии этот участок под названием Литераторских мостков станет своего рода писательским некрополем Петербурга.

— Он пал жертвою цензуры, которая обрезывала его статьи и тем довела до болезни, а затем и до смерти. А мы что делаем? Ничего, ничего, только болтаем, — нарушал кладбищенскую тишину Чернышевский, оплакивая безвременный уход товарища.

Часть II. Нарастание противоречий

ГЛАВА 5. Великая реформа и обманутые надежды (1861—62)

Освобождение крестьян. 5/17 марта 1861 года, в последний день масленичной недели, когда православный народ наелся блинов, напился водки, натешился в кулачных боях, катании с горок и взятии снежных крепостей, а также отплясал хоровод вокруг горящего обрядового чучела, прихожане сходились в церкви и храмы по случаю Прощёного воскресенья. В этот день по всей стране священнослужители зачитывали заблаговременно разосланный царский манифест, а в столице империи, куда накануне нагнали усиленный контингент блюстителей правопорядка, Александр II пожелал лично огласить основные положения документа собравшейся у Михайловского манежа петербургской публике и солдатам гвардии.

— Крепостное право на крестьян, водворённых в помещичьих имениях, отменяется навсегда, — торжественно провозгласил царь-освободитель.

Затесавшийся в толпе слушающих паренёк — лакей одного из юных князей, готовившегося стать придворным камер-пажом — поспешил с этой новостью к молодому барину, благо тот несмотря на титул исповедовал убеждения весьма революционные.