Тишина, с которой я живу. Часть 5.2

От моих озлобленных попыток свитер его задирается, и я замечаю нечто странное. Необычное пятно чуть выше живота. Сажусь перед Лётчиком на корточки и осторожно, так, чтобы он не почувствовал, хотя его не разбудить, приподнимаю свитер выше. Ещё выше. Я смотрю на идеально круглое пятно размером с мужской кулак, и во мне просыпаются смутные чувства.

Лётчик, лежавший ко мне лицом, переворачивается на спину. Я всё ещё держу его за свитер. Перехватываю свитер левой рукой, а правую, сжав зубы, медленно опускаю в это пятно. И мои смутные догадки оказываются явью. Рука проходит насквозь, встречаясь с обратной стороной свитера. Я так же осторожно вытаскиваю чуть трясущуюся руку. Это не пятно. В Лётчике сквозная дыра.

Я смотрю на его лицо, как он мерно дышит, спит, словно дыра в нём – сама собой разумеющаяся вещь. Знает ли он на самом деле? Я начинаю опускать руку во второй раз и ощущаю покалывание. Ладонь чуть заметно светится, дыра медленно зарастает, я резко одёргиваю руку, выхватываю бутылку из своей куртки и делаю спасительный глоток.

Какого хрена?

• Polnalyubvi – Кометы1

Я сижу на земле, обняв себя за колени, и смотрю на него. Почему-то теперь мне хочется его обнять. В нём есть что-то, чего сразу просто так не объяснишь. Эта дыра… Я осторожно беру его за руку. Его рука приятно тёплая.

Я чувствую, как мы похожи. Провожу пару раз большим пальцем по его тыльной стороне ладони. Мне хочется плакать.

Опираюсь спиной о скамейку и смотрю на небо. Звёзд не видно. Я держу его за руку. Какой это простой жест – держать кого-то за руку. Какой он всё-таки нужный! Я чувствую, что свечусь вся, но слабо-слабо. Так что, если он и проснётся сейчас, заметит это, то я всё спишу на его опьянение.

Меня тянет в сон.

Под утро, замёрзнув, я просыпаюсь, словно кто-то резко вытащил меня за куртку вперёд. Лётчик всё так же спит на скамейке. Я решаю взглянуть на его дыру ещё раз. Не сон ли это? Аккуратно задрав свитер, я обнаруживаю, что дыра уменьшилась, почти исчезла и словно зарастает на глазах.

Встаю. Светлеет. Решаю оставить Лётчика тут одного, лишая себя и его неловких расспросов и глупых бесед. Долго бреду домой. От странного щемящего чувства делаю два глотка настоя и целый день провожу в кровати.

Это был второй раз в жизни, когда я светилась.

И мне не понравилось снова.

Когда мне становится лучше, я решаю дойти до Аква, потому что дыра в человеке – это ненормально. Я не знаю, знает ли об этом Лётчик, как-то не хочется его этим огорошить, поэтому надо поговорить с кем-то другим, кто, возможно, знает, как решить этот вопрос. Поэтому я и решаю рассказать всё Аква, тем более, что я знаю, где он живёт.

Мы сидим на его кухне одни, Змеи с нами нет, и меня это радует. Почему-то не хочется, чтобы кто-то знал об этом, кроме нас. Правда, я опускаю момент со светящейся мной. Аква слушает меня внимательно, и по его взгляду я понимаю, что он раздумывает о том, что мне ответить на это. Но он не выглядит удивлённым или напуганным. Он выглядит чрезвычайно сосредоточенным.

– Тебе не нужно лезть в это дело, – говорит он.

– Но у Лётчика дыра в теле. В буквальном смысле.

– Я знаю. Я знаю об этом.

– И ты ничего не собираешься с этим делать?

– А ты собираешься?

– Поэтому я и пришла к тебе.

– Послушай, Мрак, это проблема Лётчика. Не в том смысле, что я закрываю глаза на его трудности. Нет, напротив. У каждого из нас есть то, с чем мы должны справиться сами. И никто не в силах нам помочь. Кроме нас самих. Понимаешь?

Я понимаю. Я понимаю, потому что сама борюсь со своей проблемой. Но, может, Аква не прав. Я не уверена, но как будто бы мой свет повлиял на то, что дыра в Лётчике начал затягиваться. Я верю в это слабо, скорее, просто… ну, дыра же не может поглотить его совсем. Но я бы хотела и разобраться в себе, просто рассказать об этом некому.

– Ни в коем случае не говори Лётчику, что ты знаешь, – он выделяет «ты». – Он не будет рад. Хорошо?

Это даже оскорбляет. Конечно, я никто для Лётчика, но выделенное «ты» звучит так, будто я – худшее, что вообще может случиться с кем-то в этом городе.

– Договорились?

– Ага.

И я решаю во что бы то ни стало не поднимать эту тему с Лётчиком. И не думать об этом. И о нём. И о свете.

В следующий раз я встречаюсь с Лётчиком на очередной ходке. Похоже, он не помнит, что было ночью, или прекрасно делает вид, что ничего не было. Если так, то спасибо ему за это. По иронии судьбы нам выпадает идти вместе. Мы не разговариваем, когда идём к дому, заходим. Я просто следую за ним. Да, я не хотела об этом думать, но если я действительно видела у него дыру, если ему нужна помощь или что-то ещё, то я ему нужна.

– Тебе обязательно идти за мной? – говорит он наверху.

– Нет, просто… мало ли что произойдёт. Чтобы вовремя оказать помощь.

– А что может произойти? Дом не ветхий.

– Ну… – я теряюсь, что сказать и говорю первое, что приходит в голову: – Тут можно встретить тень?

– Тень? Маловероятно. Те, что в городе, принадлежат Шлюхе, они вроде как безопасны. Шлюха их контролирует. Давай работать!

Мы приступаем к делу.

– А откуда у Шлюхи тени?

– Отсюда. Из города, в смысле, – он не отвлекается от работы. – Их отловили. Как бы ручные зверьки.

– Они опасны?

– Да, вполне. Могут напасть.

– На тебя нападали?

Он теряется буквально на мгновение, но я замечаю это и не верю его ответу:

– Нет.

– А вообще?

– Вообще, да. Я слышал, что, когда они нападают, возникает животный ужас.

– Но откуда они?

– Из-за горизонта. Это древняя часть города, опасная зона. Там дома́ только в самом начале. Потом обломки, а потом… Никто не знает, что там потом. Дотуда никто не добирался. Место, вообще, неприятное, жуткое. Хотя тебе, может, понравится.

Он вдруг замирает, глядя на меня. Я не пугаюсь его взгляда, я непонимающе гляжу на него:

– Что?

– Ты же не собираешься туда идти?

– С чего я должна?

– Ну, не знаю. Вдруг ты хочешь самоубиться.

– Я что, похожа на человека, кто способен самоубиться? – его предположение меня оскорбляет.

– Да, ну… мало ли. Ты ж скрытная, но ты мало похожа на жизнерадостного солнечного человека.

Мне хочется ответить ему что-то гадкое и язвительное. Например, про дыру в его груди. Но я сдерживаюсь, поднимаюсь и выхожу.

– Ты куда? – растерянно звучит он.

– Работать.

– Ты обиделась?

– А тебе правда есть до этого дело?

Всё моё нутро его отталкивает. Не могу себе этого объяснить. Я изначально ко всем отношусь с опаской. Не то чтобы они враждебно ко мне настроены. Нет, словно они могут причинить мне боль непреднамеренно, ведь им всем моя жизнь до лампочки. Но с лётчиком как-то всё по-другому. Я его не боюсь. Не жду, что он мне навредит. К тому же он кажется безобидным, подвластным своим слабостям и прихотям, но внутри меня мой комок встаёт в боевую позицию, готовый защищать меня от него. И я не понимаю, почему.

Я ощущаю внутреннее напряжение. Вдруг не то слово? Не та реакция? Нет, не моя. Его. Я боюсь, что он отреагирует, ответит не так, как я ожидаю. Но это ведь безумство! С чего бы ему оправдывать мои ожидания? Да и почему я чего-то жду от него?

Я из тех, кто не разбирается в своём внутреннем мире. Я из тех, кто пьёт настои Швеи и действует так, как вздумается. Я глушу любое отклонение, любое движение внутреннего комка.

В один из своих рейдов в поисках чего-то интересного или полезного натыкаюсь на большую тележку под красным брезентом, набитую хламом. Без всякого промедления заглядываю внутрь и смотрю, что там есть: рамки, старый стул без одной ножки, оторванный подлокотник, сидушка кресла, столовые приборы, металлическая кружка… Часть предметов покрыта мелкой щёткой кристаллов.

– Пшла прочь! – сердитый голос ругается мне в ухо, и чья-то рука грубо одёргивает меня за плечо. Я роняю чугунную сковородку на землю.

Старик бубнит себе под нос и нагибается за утварью. Седые волосы. Борода окаймляет загорелое лицо с зелёно-карими глазами, над которыми сурово изгибаются густые брови. Из ушей торчат волосы.

Поношенное, в некоторых местах порванное пальто цвета пыли. Почти что безумный бездомный.

Сложно быть бездомным в городе, полном пустых домов.

– Пшла, говорю! – выкрикивает он, замахиваясь сковородкой на меня.

– Я тебе не ворона, чтоб так со мной разговаривать, старый.

– А я тебе не старый, – он грубо бросает сковородку в тележку. – Проваливай, говорю.

Общаться с ним нет никакого желания, и я намереваюсь уйти (чужого мне не надо), как вдруг он крепко хватает меня за руку своей огромной сухой лапой:

– Чё стырила? – его глаза становятся узкими, когда он пристально всматривается в моё лицо.

– Да не взяла я ничего!

Он меня не пугает. Но мне неприятно, противно от его запаха и цепкой хватки.

– Проверю!

Своей левой рукой он держит меня, а правой начинает лапать, обыскивая. Внутри меня что-то взрывается, и я, сама от себя не ожидая, с невероятной силой ребром ладони бью по его удерживающей меня руке:

– Охерел, что ли?!

Он резко одёргивает руку. Мы смотрим друг на друга, буквально секунды две.

– Чё-т не помню тебя. Ты кто?

– Да какая тебе разница? – меня удивляет его желание познакомиться.

– Я Художник. Прицеп мой. Барахло в нём моё. Подойдёшь ещё раз – ухо откушу.

– Да плевать мне на твоё барахло.

– А чё полезла?

Я отвечаю не сразу:

– Стояло. Я ж не знала, что оно твоё.

– Ты Мрак, угадал? Вот и познакомились.

– Мне неприятно. Надеюсь, это взаимно.

Он улыбается, обнажая пожелтевшие зубы.

– Ты чё, тоже барахло собираешь?

– Нет, забираю только что-то в дом.

– С самородками?

– Обычно нет.

– А что брала?

– Ты торговаться собрался?

– Да так, любопытно. А ты правда одна?

От этого вопроса внутри всё съёживается, но страх свой я прячу за грубостью:

– В каком смысле?

– Не пошла ни к кому? Я, когда про тебя услышал, подумал: безумная. Ты тощая, как спичка. Тяжело одной, – он грустно вздыхает.

– Тебе поговорить не с кем? Я пойду?

– Иди, иди! – он произносит это, будто посылает на три буквы. Потом бубнит что-то, и в конце я только слышу: «Мрак, надо же…».

Художник вызывает во мне чувство омерзения. Одинокий, никому не нужный старик, выбравшийся на свет. Впрочем, это описание прекрасно подходит и ко мне, разве что я не старик. Но он превращает свою жизнь в нескончаемую помойку, окружая себя бестолковыми обломками предметов. Это же чистой воды мусор!

Я греюсь на солнце, сидя на развалинах мёртвого дома. Художник, словно впряжённый буйвол, тащит за собой прицеп. Со стороны он выглядит совсем по-другому. Замученный жизнью, больной от пыли, согнутый от времени… Мелькает мысль, что ему весь этот хлам и не нужен вовсе, словно этот хлам заполняет в нём какую-то бездонную дыру. Может, он и подбирает его, потому что ничего другого не умеет или потому что только в этом и находит мало-мальский смысл своей загибающейся жизни.

Вечером ко мне за столик в кафе присаживается Змея, пока её спутница – Ёлка делает заказ за стойкой.

– Слышала, ты сегодня познакомилась с Художником? Душка, правда?

Не знаю, как ей удалось об этом узнать.

– Откуда непроверенная информация?

– Ой, Художник тот ещё трепач. Мы с Ёлкой ходили в Детский Дом, благотворительность, ну, знаешь… Хотя тебе не понять.

– Ты – и благотворительность? – окидываю её взглядом. Она вдыхает полную грудь от такой дерзости и парирует:

– Осторожно, милочка, я кусаюсь.

Её угрозы для меня имеют такой же вес, как и снег в жаркую погоду.

– Вставай в очередь, Змея: Художник уже пообещал откусить мне ухо.

– У-у, да я гляжу, вы близко знакомы.

– Да пошла ты!

К нам подходит Ёлка:

– Змея, давай сядем за другой столик, – она поднимает её за локоть, но Змея не унимается:

– А ты знаешь, что он живёт на кладбище?

– Ты про Художника? – Ёлка цокает языком. – Прекрати уже!

– На кладбище? – удивляюсь я это странной информации. Она что, пытается напугать меня, как ребёнка? – Детские сказки.

– Вообще-то, он там сторож, и это правда, – подтверждает Ёлка.

– Да ну! И что, много трупов на этом вашем кладбище?

– Никто не знает. Никто там не был. Художник как сторожевой пёс: никого туда не пускает.

– Кто знает, – загадочно добавляет Змея, – чем он там занимается. Так что будь аккуратна со своим новым другом.

Мне это всё неприятно слушать. Змея основательно вросла в место напротив, так что встаю я:

– Спасибо за совет, – и я выхожу из кафе, оставив чай наполовину нетронутым. У выхода сталкиваюсь с Аква. Он улавливает моё мрачное настроение и молниеносно угадывает причину:

– Со Змеёй поцапалась?

– Несёт всякий бред про Художника и его кладбище.

– Она просто предостерегает тебя.

– А что, Художник так опасен?

– Вряд ли он стал бы прятать что-то ординарное за высокими блочными стенами. А может, он всего лишь городской сумасшедший. Кто знает? Но я по-дружески прошу тебя туда не лезть.

– По-дружески? – мне приятно слышать от него «по-дружески прошу». Я улыбаюсь. – Разве что по-дружески соглашусь.

Он похлопывает меня по плечу два раза и входит в кафе. А у меня и в мыслях нет идти на это кладбище. Я что, так похожа на человека, которого интересуют могилы?

День, когда я в последний раз вижу Аква. Он сидит на крыльце своего дома и играет на укулеле. Завидев меня, подзывает и сообщает о предстоящей через двое суток ходке. Я обещаю быть. Прошу сыграть для меня. Он с удовольствием соглашается. Потом мы перекидываемся парой дежурных фраз, и напоследок он спрашивает:

– Ты когда-нибудь думала покинуть этот город?

– Нет. Ты думал?

– Не то, чтобы основательно. Но порой мне кажется, что многое здесь не так, как мне бы того хотелось.

– Ты в порядке?

– Да, не волнуйся. Это просто мысли. Я частенько думаю о том, что находится за горизонтом и каков конец этого города, если он есть.

– Конечно, есть.

– Мне уже давно любопытно, что не так с этим городом.

– С городом всё в порядке, это с нами что-то не так.

Аква усмехается:

– Если бы тебе предложили отправиться за горизонт, ты бы пошла?

Этот вопрос напрягает меня. Неужели он хочет отправиться туда? Но почему интересуется моим мнением?

– Ну, меня тут ничего не держит, но и за горизонт не тянет.

– Там опасно.

– Но говорят, там живут тени.

– Кто говорит?

– Лётчик так сказал.

Он улыбается:

– Лётчик знает.

– Откуда?

– Он был там. Я могу это тебе сказать, потому что, даже если ты и разболтаешь, тебе никто не поверит.

– Лётчик был за горизонтом? Лётчик?

– Не один. Нас было трое.

– Ты тоже там был?

– Это была моя идея.

– Но зачем?

– Думал, что пойму больше. А там только тени, которые хотят тебя сожрать, и опустевшие дома, в которых не скрыться. Может, там и нет ничего. Но это так, мысли вслух. Я сделал выводы.

– Ты всегда здраво рассуждаешь, Аква. Город должен быть безмерно благодарен за то, что у него есть ты.

Он хочет что-то ответить, но не решается. Я улавливаю это по его взгляду.

– Насчёт ходки договорились, значит?

Я киваю.

– Тогда ещё увидимся!

Он берёт укулеле и начинает играть.

Я слышала о горизонте пару раз уже, и, если честно, меня ни разу туда не тянуло. Там опасно – это ясно. Это не страшилки для детей, не кладбище безумного Художника. Там как минимум можно провалиться в подвалы полуразрушенных домов и как максимум быть съеденной тенью. Хотя я не понимаю, как эти чернильно-эфемерные существа с красными глазницами способны тебя съесть. Они больше походят на призраков, одиноко блуждающих где-то далеко.

Собрав вещи на ходку, прихватив настой, подхожу к назначенному месту буквально за несколько минут до начала. Тут уже все, кроме Аква. Встречаюсь взглядом с Лётчиком, и что-то внутри сжимается. Мне неловко быть рядом с ним.

– Привет, – я звучу не особо дружелюбно, но бросаю мимолётный взгляд на Лётчика, отчего правый краешек губ улыбается сам. Змея цокает. – Твой парень сам меня позвал.

Знает ли она о намерениях Аква снова отправиться за горизонт? А его сестра? Кого из своего отряда он хочет взять?

Улавливаю желание Змеи плюнуть в меня ядом в виде какого-нибудь оскорбления и тут же говорю:

– Не ревнуй только. Бизнес, и ничего личного. Кстати, где он?

Всё успешно игнорируют мой вопрос, когда Ёлка, сверив часы, произносит:

– Время. Надо начинать, – я слышу в её голосе толику сомнения.

Аква с нами нет. Такого ещё не бывало. В голове тревожно пролетающей стрелой проносится его «тогда ещё увидимся». Нет, он слишком рационален, чтобы уйти за горизонт одному, столь предусмотрительно отправив свой отряд на ходку. Так он не мог поступить. Не мог ведь?

Оглядываю всех. Знают ли они об этом?

– Его не будет? – взволнованно интересуюсь я. Причина его должна быть веской.

– Рот закрой, – Змея явно нервничает. – Тебе тут не рады.

Придушила бы эту тварь. Но, кажется, и она не в курсе. Змея не в курсе? Он не мог её просто так оставить. Да, отношения у них странные, но он любит её и всегда о ней заботится, когда другие хотели бы придушить.

– Змея! – осаждает её Лётчик, и я ловлю его взгляд. Что-то приятно-колкое пронзает живот, когда он встаёт на мою защиту.

– Она не в нашем отряде, она не семья. Я уверена, что Аква просто снисходит – она осматривает меня с головы до ног, – до столь жалкого существа.

Ну откуда в ней, такой худой и с симпатичным личиком, столько злости? Уверена, что отряд терпит её только потому, что она девушка Аква. Но я надеюсь, что он не повёлся на её безупречный внешний вид. Не может же это быть единственно стоящим в ней.

– И всё же я тут, поэтому вам придётся работать со столь жалким существом. Рады вы или нет.

Я смотрю на Лётчика, дескать, гляди, я сама могу за себя постоять. Мне хочется взглядом поблагодарить его за то, что он встал на мою сторону. Но я так не умею, и он ничего не улавливает.

– Старым дедовским способом, – произносит Пламя, держа в руках коробок. Ёлка начинает доставать и обматывать спички.

– Но нас семь! – говорит Лётчик.

– Значит, кто-то пойдёт один, – говорит Пепел.

– Я даже знаю, кто, – фыркает Змея в мою сторону.

– Итак, – говорит Ёлка, – вытягиваем по одному. Зелёный с зелёным, синий с синим, белый с белым. И одна пустая.

Мне выпадает идти с Хрусталём.

Пламя оказывается одна, и я замечаю, как смотрит на неё Лётчик. Нет, это не ревность с моей стороны. Просто на меня никто так не смотрел. Это, пожалуй, зависть.

Сначала всё идёт как обычно, но тело моё ощущает, что как обычно сегодня быть не должно. Аква с нами тут нет. Пламя отправилась одна. Все на нервах, а это не может не дать о себе знать.

И я оказываюсь права. Будучи на верхнем этаже (мы разделились), слышу ругань Хрусталя. Наверное, вляпался во что-то. Потом слышу, как что-то тяжёлое падает, и его крик:

– На помощь! – а потом добавляет. – Третий!

Третий – это этаж. Он начал работу с нижнего этажа, а я с верхнего. Я пугаюсь, что дом рушится или что-то типа того. Только я вот этажи не считала, я не знаю, на каком я и где мне нужно остановиться. Сбегаю́ вниз, закинув на плечи рюкзак. Добираюсь по ощущениям на третий и начинаю рыскать по комнатам в поисках Хрусталя. Я зову его, но он не откликается. Дом стоит прочно. Что могло случиться? Я бы так и пропустила его, если бы не заметила, как угол начинает радужно поблёскивать от моего фонарного луча. Кое-как мне удаётся уловить прозрачную фигуру Хрусталя.

Его тело прозрачно полностью, а одежда мутного белого цвета. Он сидит, забившись лицом в угол, тяжело дышит и прячет руками голову. Я подбегаю к нему:

– Хрусталь? – я разворачиваю его к себе, чтобы он мог увидеть, что это я. Его лицо, прозрачное, искажено печатью ужаса. – Что случилось?

– Они здесь, – едва слышно шепчет он, – они напали на меня, – его голос надрывается.

Резко оборачиваясь, пронзая фонарным лучом темноту. Медленно обвожу светом всю комнату.

– Тут никого нет, – помогаю ему подняться. Он всё ещё прозрачный.

– Они напали на меня. Их было штук пять, не меньше.

– Кто? Кто-то из другого отряда? – и я уже шепчу, его паника передаётся и мне.

– Тени, Мрак, здесь тени! – испуганно хрипит он, прячась за моей спиной.

– Стой тут!

Я обхожу ближайшие комнаты и не нахожу ни одной. Возвращаюсь к Хрусталю. Его тело начинает приобретать естественные краски, но они очень бледные.

– Никого тут нет, – заключаю я.

– Думаешь, я вру? – взрывается он.

– Нет, я имею в виду, что никого не нашла. Они, наверное, разлетелись. Почему они напали на тебя?

– Почему они напали на меня? – передразнивает меня Хрусталь. Он приходит в норму. – Какого хрена они вообще тут делают?

– Прекрати истерику! – прикрикиваю на него я. Хрусталь замолкает от неожиданности. – Я выставлю код красный, – устремляюсь к выходу из комнаты, но Хрусталь хватает меня и умоляюще произносит:

– Нет, не надо!

Я вглядываюсь в его ещё не до конца обретшее краски лицо:

– На тебя напали. Теням тут не место. Мы не знаем, чем это могло кончиться.

Я разворачиваюсь, но Хрусталь жёстко прикладывает меня к стене, держа за обе руки чуть выше локтя, так что лёгкие чуть не выпрыгивают из груди. Он до боли сжимает мои руки. И снова становится абсолютно прозрачным, я едва вижу его лицо.

– Я сказал «нет»!

– Да плевать мне на твоё «нет»! – я отталкиваю его, но не со всей силы, и он, к моему удивлению, поддаётся.

– Я не дам тебе этого сделать! – он пытается выхватить мой рюкзак, но я уворачиваюсь.

– Если ты со мной что-то сделаешь и ты выйдешь отсюда без меня, – я тычу ему в лицо, – то твой отряд поймёт, что со мной что-то случилось.

– Да всем плевать, даже если ты сдохнешь! – резко отвечает он мне в сердцах.

Комок внутри меня сжимается до невероятно малых размеров, превращаясь в точку. А точка эта – крошечная чёрная дыра, пытающаяся всосать в себя всё вокруг. Мне хочется плюнуть ему в лицо. Мне хочется разбить его хрустальную голову о бетонную стену.

Но хуже всего то, что он абсолютно прав. Никому нет дела до моей смерти, потому что никому нет дела до моей жизни.

В голове возникает образ Лётчика. Может, ему будет не всё равно? Мне бы хотелось. Но он, как и все. И только Аква мог бы позаботиться обо мне на ходке. Только его сегодня с нами нет.

Если я пропаду, этого никто не заметит.

Я сдерживаюсь и чеканю сквозь зубы:

– Я выставляю код красный, потому что это регламент, который установил Аквамарин. А он твой лидер. Ты не имеешь права его ослушаться, – делаю пару шагов и резко разворачиваюсь. Я не вижу его лица, только мутно-белую одежду. – Попробуешь мне помешать – голову размозжу.

Я в спокойном темпе, но с бешеным сердцем спускаюсь, вцепившись в лямки рюкзака, опасаясь, что Хрусталь попробует его отобрать, ведь там фонарь на случай опасности. Но его шагов не слышно. Выхожу на крыльцо. Меня обдувает ночной отрезвляющий ветер, и комок внутри разжимается. Мне вдруг хочется заплакать, но я не пла́чу. Никогда, даже если хочется.

Достаю из рюкзака огромный фонарь и, как только устанавливаю его на землю, замечаю, что со стороны холма, на котором мы собирались, загорается оранжевый.

Внутри снова всё сжимается, но уже слабее, чем в прошлый раз. Неужели тени напали на кого-то ещё?

– Хрусталь! – громко произношу я. – Они выставили код оранжевый.

Хрусталь появляется за моей спиной уже абсолютно видимый. Он стоит молча секунды три, потом запихивает мой фонарь мне обратно в рюкзак и молча идёт к холму. Я следую за ним.

Мы подходим последними. Змея что-то недовольно говорит.

– Ну, и кто объяснит, что случилось? – Хрусталь звучит грубо. Грубость отлично маскирует страх.

– Пойдёмте к Аква, – говорит Пламя. – По дороге я всё расскажу.

Пока мы идём и слушаем её рассказ о нападении неизвестного на неё, я то и дело поглядываю на Хрусталя. В какой-то момент он перехватывает мой взгляд и медленно мотает головой, давая мне понять, чтобы я молчала и не смела рассказывать. Что ж, я не расскажу об этом никому из присутствующих, но я поставлю в известность Аква, потому что если тени выйдут из-под контроля… Кто знает, чем это может кончиться?

Лётчик иногда поглядывает на меня, как будто это я во всём виновата. Но, наверное, он просто слишком беспокоится за Пламя.

Когда они вдвоём и Змея возвращаются из квартиры Аква, мы всё ещё расфасовываем собранный урожай по мешкам, чтобы было легче нести. Змея рыдает. Аква в квартире нет. И тут уже выясняется, что пропало ещё двое. Об этом знали только Пламя и Лётчик. Я пытаюсь собрать картину в целом, но мозг сопротивляется принятию очевидных фактов. Перечисляют пропавших, и я сухо добавляю: