Тишина, с которой я живу. Часть 5.2

Тишина, с которой я живу

Часть 5.2

Ксения Сабельникова

© Ксения Сабельникова, 2026

ISBN 978-5-0069-8285-7 (т. 4)

ISBN 978-5-0069-8275-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я выживу. Я, чёрт побери, выживу. Во что бы то ни стало.

Это первое, что я помню в своей жизни. Мысли, крутящиеся у меня в голове, почти на кончике языка, проглатываемые с холодной озёрной водой. Они и определяют мою дальнейшую судьбу. И вся моя жизнь становится борьбой за выживание в городе, которому плевать, жив ты или мёртв. Я выживу, чего бы мне это ни стоило. А стоит это всего.

Я захлёбываюсь, с головой погружаюсь в воду, опять выныриваю. Холодная вода, словно тонкими иглами, протыкает мою кожу. Я стараюсь ухватиться хоть за что-то, но ветки идут на дно вместе со мной. Я хватаюсь за бревно, наваливаюсь на него, чтобы выползти, но оно крошится от сырости под моим весом.

Во мне остервенелое желание выбраться из воды. Вокруг темно и ни души. Так холодно. Так холодно…

Промокшая одежда добавляет веса. Кажется, я уже не чувствую ног и почти не чувствую пальцев рук.

Я не знаю, почему я здесь, посреди холодной воды. Но сейчас не время вопросов. Время бороться. Я снова и снова пытаюсь выбраться на берег, двигаясь хаотично. Меня лишь изредка охватывает паника, но желание жить, злость на то, что я одна против этого, гнев забивают страх в самые глубины моей души. Я борюсь не с природой. Я борюсь с собой.

Наконец-то я чувствую, что мои ноги упираются в ил. Бреду в воде и падаю без сил, но у меня нет времени лежать. Если я не буду двигаться, я умру от переохлаждения. Я должна выжить.

Ползу на четвереньках в воде и оказываюсь у берега. На карачках поднимаюсь выше. Где-то вдали мигают огни. Мне холодно. Мне так холодно.

Зубы стучат. Я, обессилившая, поднимаюсь, но едва держусь на ногах. Меня штормит из стороны в сторону. Я опираюсь рукой о ствол ближайшего дерева. Ещё об один. И ещё. Так продвигаюсь вперёд, к огням.

Город…

Кажется, льёт дождь. Или это льёт с меня. Меня так шатает, что я не понимаю, двигаюсь ли я вперёд. Ноги не слушаются. Руки не слушаются. Тело не слушается совсем.

Я стою между домов. Я просто стою, не понимая, что делать дальше. Я просто стою, и меня накрывает мрак.

Я просыпаюсь. Каждый мой позвонок существует отдельно. Суставы болят. Я открываю глаза, но вокруг темно. Лежу и не шевелюсь, пока не привыкну к отсутствию света.

Это небольшая комнатка с низким потолком. В углу потрескивает железная печь. У кровати, на которой лежу я, стоит стул с моей, кажется, одеждой. Над кроватью небольшое окно. Плотно зашторенное. Напротив кровати стол с кружевной скатертью и сухоцветами в фарфоровой или, возможно, глиняной вазе. Два стула рядом. На стульях вязаные игрушки.

Из двери в соседнюю комнату проникает по полу тонкий свет. По ту её сторону кто-то чем-то гремит. Я сажусь, снимая с себя тяжёлое ватное одеяло. Опускаю ноги на пол. Тут повсюду круглые красно-чёрные вязаные коврики. Медленно и с опаской приближаюсь к двери, чуть приоткрываю её.

Невысокого роста женщина с седой култышкой на голове в выцветшем голубом платье в мелкую ромашку что-то готовит. Сверху на ней накинут фартук, но он не завязан. Её полная фигура перемещается из угла в угол, и мягкие руки срывают травы с тонких подвешенных к потолку верёвочек. Неожиданно она оборачивается и замечает меня. Я не двигаюсь, замерев в проёме с едва приоткрытой дверью. Только сейчас замечаю, но на мне белая старая ночнушка с рюшами.

– Девочка моя проснулась! Господи, Боже ты мой! – женщина вытирает руки о фартук и быстро подходит ко мне. Хватает меня своими тёплыми сухими ладонями за лицо и рассматривает, чуть выведя меня на свет. – Что у тебя болит?

– Всё, – выдавливаю я из себя. Кажется, голоса у меня нет.

– Бедняжечка!

Она усаживает меня на стул, надевает на меня неизвестно откуда взявшиеся шерстяные носки болотного цвета и накидывает на плечи воздушную шаль. В доме не холодно, а тут даже немного душно.

Женщина суетится, что-то наливает. Я аккуратно стягиваю с себя тонкую шаль и кладу к себе на колени. Женщина протягивает мне железную кружку.

– Что это? – хрипло спрашиваю я и не беру.

– Лекарство. Травяной чай.

– Я не буду, – отодвигаю её руку.

– Не выдумывай, пей! – она всовывает кружку мне в руки. – Ну, чего смотришь? Нормальный чай, – и она сама делает глоток из кружки, после чего возвращает её мне. Я неуверенно прихлёбываю. – Нашла тебя у себя в тупике. Сырая, холодная, тощая как скелет! Я уж думала, мёртвая, – она суетится, не прекращая готовить и почти не глядя на меня. – Кто-то стучал. В такую грозу, думала, что послышалось. Такая дождина была! Ан нет! Ты стучала?

Я пожимаю плечами.

– Бедняжечка! Не помнишь ничего.

Но я помню. Я помню всё, начиная с воды.

– Но ничего-ничего. Наши все уже в курсе. Хирург знает, а это самое важное.

– Кто это «наши»?

– Деточка, – говорит она мягко, – тебе ещё многое предстоит узнать о нас и о себе.

– Мне не нужна ничья помощь.

– Если бы не я, ты бы в этом тупике… – она не договаривает и поджимает губы. – Хотя о чём это я? Нет, так нет.

Женщина кажется безобидной, но вот то, что обо мне знают какие-то «наши» мне совсем не нравится. Я и к ней-то подозрительно отношусь. Но я чувствую, что обидела её, и мне становится совестно.

– Как вас зовут? – хрипло спрашиваю я.

Женщина оборачивается, заправляет торчащие волосы за уши и протирает тыльной стороной ладони щёки и лоб. Она улыбается, даже светится.

– Швея. Это мой дом. Не бог весть что, но зато своё, родное. Ты знаешь, как тебя зовут?

Странный вопрос. Но я задумываюсь над ним и отрицательно мотаю головой.

– Хирург поможет, – она легонько хлопает меня по плечу.

Мне это неприятно. Не её касание, а то, что мне должен помочь какой-то Хирург. Это вызывает внутреннее отторжение от него.

– Не надо Хирурга.

– Это звучит так страшно… – начинает она, но вдруг замолкает. – Но нет, так нет. Куда мне до молодёжи?

Я встаю и ставлю кружку с недопитым чаем на свободное место.

– Спасибо, я…

– Нет-нет-нет-нет, ты никуда не пойдёшь, – улавливает она мои мысли. – Ты ещё очень слаба, и чай надо допить. Пока ты не наберёшься сил, ты – моя забота. И никто тебя здесь не потревожит. Даже Хирург.

– Я правда не хочу чай.

– Нужно. Милая, просто нужно.

Хирург, по её словам, – это что-то важное. Наверное, кто-то важный. Но она не настаивает на встрече с ним. А вот на том, чтобы выпить чай, настаивает. Наверное, это меньшее из зол. И потом, надо быть благодарной.

Я беру кружку и возвращаюсь в кровать под огромное одеяло. Допиваю глоток за глотком. И снова засыпаю.

Просыпаюсь от громкого перешёптывания на кухне.

– Она не хочет идти к Хирургу, – узнаю я голос Швеи. Она не жалуется, просто утверждает.

– Что значит «не хочет»? Кто её, вообще, спрашивает? – произносит второй женский голос.

– Она, что же, не может решать сама? Она, что же, не человек?

Пауза.

– Она появилась чёрт знает откуда, – говорит незнакомый женский голос. – Хирург о ней знает. Он ждёт её. И мы должны её доставить к нему.

– Она что, груз?

– Тише! Она тебе не дочь!

– И тебе она тоже не дочь.

Долгая пауза.

– Только не говори, что я не рассуждаю здраво.

– Да, Ведьма, да. Ты, как всегда, рассуждаешь здраво, но у тебя есть Дом, полный детей. А это мой дом, и она мой гость. Я и решаю.

– Швея…

– Она пойдёт к Хирургу, когда захочет сама.

– Но, Швея…

– Пей свой чай, Ведьма! Он с ромашкой, успокаивает.

Мне обидно за Швею и в то же время страшно, что она прогнётся под эту Ведьму. Ведьма кажется мудрее и влиятельнее, а Швея – человек простой, приземлённый. Я боюсь, что она сдаст меня. Хирургу или кому-то ещё. Сейчас она на моей стороне, но это только сейчас. Странно, но я сторонюсь людей.

Очень.

Выхожу на кухню. Они обе пьют чай у окна напротив плиты. Ведьма – женщина с седыми волосами, в сером платье, выше и чуть крупнее Швеи. На ней какие-то амулеты и браслеты, которые ей очень идут. По сравнению с ней Швея действительно выглядит проще.

Ведьма долго буравит меня взглядом, изучая, а Швея сидит, притихнув.

– Я никуда не пойду. И вы меня не заставите.

– Деточка, – говорит Ведьма, – ты не знаешь правил этого города. Хирург только поможет понять их. Он не заинтересован в тебе. А вот те, кто действительно заинтересуются тобой…

Швея шикает на неё.

– Кто заинтересуется мной? – нахмуриваю брови.

– Ты можешь быть полезна. И они уже знают о тебе. День-два, и они придут за тобой.

Сердце ускоряет свой темп.

– Ты её пугаешь! – встаёт на защиту Швея.

– Она не маленькая!

– Она ещё ничего не знает.

– Поэтому её и надо…

– Ведьма! Оставь это мне. Уходи, пожалуйста.

Ведьма недовольно поднимается из-за стола:

– У нас могут быть большие проблемы, – и она выходит.

Тишина висит долго. Я сажусь за стол.

– К тебе придёт всего пара человек. Не смотри на меня так! Я им ничего не рассказывала о тебе. Но они скоро узна́ют о тебе. День-два, и они придут за тобой.

– Как это?

– Это ищейки. У каждой ищейки свой отряд. И когда в городе появляется кто-то новенький, то они пытаются заполучить его, потому что он может быть полезен.

– Но как они меня найдут? И как они обо мне узнают?

– Обычно Хирург оповещает. Но в твоём случае… Наверное, Ведьма. Их всего-то четверо.

– Я не хочу ни с кем разговаривать. Да и что я могу им дать?

– А это можно было бы выяснить у Хирурга.

– То есть я должна выбрать, в чей отряд я пойду?

– Именно, милая.

– Но зачем?

– Так все делают. Ну, так заведено в этом городе, так проще жить, добывать самородки.

– Самородки?

– Да. Их перерабатывает Художник в местную валюту – в кристаллы. На них можно покупать что угодно. У Шлюхи. Одежду, еду, развлечения.

– А если я не пойду ни к кому в отряд?

– Не знаю… – Швея задумывается. – Будет тяжко, пожалуй. Только ищейки знают, какой дом готов.

– Готов к чему?

– Ну, укомплектован… Породил самородки.

– Я не понимаю.

– Я старая женщина, милая. Тут бы, правда, помог Хирург. Или Ведьма, на худой конец!

– Хорошо, я поняла. Слушай, Швея, когда они придут, эти ищейки, не пускай их, пожалуйста.

– Чего это?

– Я их боюсь.

– Да они не страшные! – она смеётся, но мне не смешно. – По крайней мере, они попытаются произвести на тебя впечатление, чтобы ты сделала выбор в их пользу.

– Я сделал свой выбор. Не впускай их, пожалуйста.

– Тебе будет очень тяжело в этом городе, милая.

А мне кажется, чем дальше я от людей, тем мне будет проще.

Они приходят. Один за другим в течение нескольких дней. Один даже просит Швею передать мне, что дважды не предлагает, что отказ сейчас будет означать отказ окончательный, что лучше дать себе шанс на подумать. Но я не иду на эти манипулятивные уловки и стою на своём. Другой что-то озлоблено кричит Швее, но она захлопывает дверь перед его носом. Двое других принимают поражение покорно.

Мне хорошо у Швеи. Тут тепло и уютно. Она заботится обо мне, как о родной. Это приятно, и от этого никуда не хочется идти. Зачем вступать в отряды, если можно быть здесь? Правда, наверное, я для неё как обуза. Свалилась как снег на голову, взбудоражила город, она меня лечит, тратит свои силы и припасы на меня… И потом, я боюсь, что эти четверо будут пытаться достучаться до меня через эту мягкую женщину, или что опять придёт Ведьма или Хирург, или кто-то ещё…

В доме почти всегда потёмки. И мне это нравится. В потёмках плохо видно человека, его лицо, на котором так часто хорошо видно, о чём он думает и что чувствует. Словно этот мрак скрывает тебя от всех. От себя.

Сегодня я точно знаю, что совсем скоро покину это место. И мне уже заранее тоскливо. Швея ещё не в курсе. Она вообще не говорит о том, что мне надо бы уходить куда-то. Но жить на её попечении вечно я не имею права. Я пытаюсь максимально насладиться последним теплом этого дома. И мне так хорошо и уютно внутри, как не было никогда.

Я сижу на кровати, поджав ноги. Швея сидит за столом и вяжет что-то, мурлыкая себе под нос какую-то песенку. Внутри тела я ощущаю непривычное тепло, и тут…

Кровать наполняется мягким светом. Я даже сначала не понимаю, откуда он льётся. Это я свечусь. Во всём этом полумраке я и не замечала, что моя тонкая бледная кожа покрыта безмерным количеством белых точек, из которых сейчас исходит слабое сияние.

– Я свечусь! – испуганно шепчу я и ставлю ноги на пол. Швея поворачивается ко мне:

– Мать честная!

– Я свечусь! – в панике уже громче повторяю я.– Какого чёрта? Что происходит?

– Тише-тише, милая. Это нормально, – она откладывает вязание и подходит ко мне.

– Это ненормально. Ты же не светишься!

– Да, это ненормально, – он берёт меня за руки. – Но это твоя особенность – светиться.

– Что мне делать?

– Я не Хирург, – она отпускает мои руки. – Могу позвать Ведьму.

– Нет-нет-нет! – я пытаюсь содрать этот свет с кожи рук, словно он прилип к ним, но это невозможно, он исходит изнутри. – Просто, просто сделай что-нибудь, чтобы я не светилась!

Мне страшно. Свет покалывает меня изнутри, и это причиняет мне боль.

– Но это твоя особенность. Ты светишься, как звёздочка. Может, тебя зовут Звезда?

Я взволнованно смотрю на Швею. Меня пугает свет. Он как громкий звук, пронизывающий тишину. Свет прорывает мой мрак. Я не хочу этого света, мне нужна моя тьма, потому что я – это мрак. Я – Мрак.

– Хорошо, у меня есть тут кое-что. Первые три бутылки, так уж и быть, дам бесплатно, но за остальное придётся платить. Жить-то мне на что-то надо.

Она лезет в комод и достаёт винную бутылку. Откупоривает и протягивает мне. Из бутылки пахнет травой.

– Это избавит меня от света?

– Нет, это притупит твои чувства и, скорее всего, свет. Пару глотков тебе хватит на три-четыре часа. Только не переборщи. Имеет сонный эффект, если принять слишком много.

Делаю глоток. Ещё один. Приятный вкус льётся в моё горло, попадает в желудок. Немного горьковато, но терпимо. И кажется, там совсем нет алкоголя, или его процент так невелик, что уловить за пару глотков невозможно. Свет начинает уменьшаться. Уже не так больно, не так страшно. Внутри появляется лёгкость. Кожа слегка светит, и я делаю ещё один глоток. Швея наблюдает за мной и произносит:

– Что же ты наделаешь!

– Что это?

– Настои, все называют их настойками. На травах, воде. Совсем редко на спирте. Эта успокаивает.

Свет исчезает. Он будто проникает под кожу и собирается комом в маленький тёплый сгусток внутри меня. Я ощущаю его тяжесть, его размер, его грани. Я чувствую, как он ещё пытается сопротивляться мне. Но я заставляю эту лаву внутри меня потускнеть под воздействием напитка и обратиться в камень.

А наутро я покидаю Швею.

Она отдаёт мне мои вещи: чёрную футболку и чёрные узкие джинсы с ремнём, чёрные кроссовки и чёрную кожаную куртку. Куртка мне велика. В руках я держу бутылку. Пока я не научусь контролировать сгусток внутри, я буду пить это зелье. Тем более, оно безалкогольное, так что неопасно.

На улице непривычно светло и тепло. Я стою и, прищурившись, смотрю на ясное небо. На другой стороне улицы стоит фигура в тёмном плаще не по погоде. Фигура пугает меня. Но я не двигаюсь, чтобы человек не заметил меня, хотя не заметить сложно. Чтобы просто не обращал на меня внимания. Но он обращает. Сгусток внутри чуть увеличивается в размере, и я тут же делаю глоток. Не нужно, чтобы кто-то видел, как я свечусь.

– Это моя крутка! – громко произносит фигура.

Я зачем-то раскрываю куртку, жестом спрашивая «эта?». Конечно, эта. Здесь, кроме нас, и нет никого. Я боюсь его. Конечно, я отдам ему эту куртку, если она его. Да даже если и не его, лишь бы не приставал особо. Он приближается ко мне. В берцах, серьёзный, с полной решительностью. Он выше меня, но худой.

– Что в сумке? – решаю сбить его столку, если вдруг он удумал что-то дурное.

– Кристаллы.

– Зачем?

– Оплата.

Я выдерживаю короткую паузу.

– Где их взять?

Швея не дала мне подробностей, а мне теперь придётся самостоятельно выживать в этом городе. Как-то.

– Ты как с луны свалилась, – мои вопросы возбуждают в нём заметное раздражение. Он, кажется, пытается совладать с собой. – В домах. Ты куртку мне отдашь или нет?

Сгусток внутри то расширяется, то сжимается в ходе нашего диалога, но уже как-то сонно, вполсилы.

Я, не отводя взгляда от незнакомца, ставлю бутылку на землю. Медленно. Медленно, стараясь не делать резких движений, снимаю куртку и протягиваю ему. Он выхватывает её резко и небрежно запихивает в свою сумку.

– Ты ведь не из мух? – почему-то интересуется он.

Я не знаю, кто, по его мнению, «мухи», но я точно знаю, что к ним не принадлежу. Я не хочу принадлежать никому в этом городе.

– Нет, – отвечаю ему сухо.

– Славно.

Это не звучит славно. И я не понимаю, почему это хорошо. И что было бы, ответь я «да»? Я поднимаю бутылку, чтобы он не заметил моего волнения.

– Это всё, или тебе ещё что-то нужно? – стараюсь держаться уверенно.

Он вдруг теряется, упуская свой образ серьёзности, и спрашивает:

– Всё?

Мне нравится, что я застаю его врасплох, хоть и не понимаю почему. Не такой уж и страшный, каким кажется.

Я больше не жду от него никаких действий и шагаю вверх по улице. Почему-то встретиться с ним ещё раз мне не хочется, и если куртка даёт мне такую гарантию, то чёрт с ней, с этой курткой. Мне лишь неприятно, что теперь видно кожу моих рук. Она хоть и бледная, но, если приглядеться, можно увидеть эти дурацкие белые точки, из которых может прорваться свет. Как будто тысячи белых родинок усыпают меня.

Чем дальше я иду, тем больше разрастается город. Огромные многоэтажные здания с пустыми глазницами словно изучают меня и берут под прицел. Мне неуютно. То там, то здесь пройдёт человек, и я невольно останавливаюсь, оценивая уровень опасности. Но им нет дела до меня. Кажется, в этом городе вообще никому нет ни до кого дела.

Я брожу и брожу, пока голод не начинает давать о себе знать. Теперь-то мне уж плевать, кто где ходит. Лишь бы поесть. Я ищу глазами и пытаюсь определить по запаху, где раздобыть еду. Натыкаюсь на кафе.

О моём прибытии в него оповещает перезвон колокольчиков над дверью. Диваны обтянуты красной кожей. Пустые столы.

Во всём кафе только двое. Парень в куртке с дредами. И стройная девушка с длинными белыми волосами. Он играет ей на укулеле, но не поёт. Моё появление нисколько не нарушает их идиллию, но я выгляжу серой тучей посреди ясного неба.

Я ничего не заказываю, потому что платить мне нечем. За барной стойкой висит что-то тёмно-размытое, страшное внешне. Оно наблюдает, как я сажусь за пустой столик, и я чуть скатываюсь вниз, чтоб меня не особо было видно. На столе у пары стоит чайник и наполовину съеденный сэндвич. На вид хрустящий и свежий. Я стараюсь не смотреть в их сторону, но надеюсь, что они уйдут, оставив всё на столе.

– Надо кое-что проверить, – парень прекращает играть и встаёт из-за стола. Проходит вдоль столов неспешно, но не смотрит на меня. Я же не отвожу от него взгляда. Вдруг он таит в себе опасность. Его спутница тоже следит за ним. Она сидит вполоборота, расположив свою длинную руку с нежным маникюром на спинке дивана.

Парень доходит до противоположной стены и, упершись в неё спиной, остаётся стоять. Он всё ещё не смотрит на меня, но разглядывает свои ногти. Это выглядит странно. Я замечаю, что его ногти покрыты лаком, причём разных тёмных оттенков. Он стоит так минуты две, а то и три, а потом я ловлю его взгляд на себе. Пугаюсь, но не подаю вида. И тоже смотрю на него. Он отталкивается от стены и подходит ко мне, садится напротив, кладёт локти на стол и сплетает пальцы.

– Привет! – он изучает меня. Я изучаю его и ничего ему не отвечаю. Что ему нужно от меня? Тоже какая-то моя вещь? У меня ничего нет. – Я тебя знаю, – эта его фраза пугает меня. – Ты от Швеи, да?

Я молчу. Что ещё он знает обо мне?

Кажется, он улавливает мой безмолвный вопрос.

– Я приходил к тебе. Но ты меня отшила, если можно так сказать. Ты ведь всех отшила?

Он пытается шутить, но моя осторожность невосприимчива к его юмору.

– Я – Аквамарин, один из лидеров, – он облокачивается на спинку дивана. – Для своих Аква.

– Я не своя.

Он улыбается:

– Я уж думал, ты немая. Не в обиду. Просто всякое может быть. Как тебя зовут?

– Это не имеет значения.

– Вообще-то, это грубо. Я представился. Одностороннее знакомство получается.

– Я не собиралась с тобой знакомиться.

– Резонно, – он так быстро принимает мою точку зрения, что это меня в значительной степени удивляет. – Не буду навязываться. Только один вопрос: ты в чей теперь команде?

Он спрашивает это без давления и явно не из праздного интереса. Ему почему-то это важно. Я знаю, что меня ещё не раз об этом спросят.

– Я сама по себе.

– Будет сложно. Но кого когда это останавливало?

Он поднимается и возвращается к своей спутнице. Садится напротив неё, она протягивает ему руку через весь стол, и он берёт её.

– И что это за шваль? – спрашивает спутница.

– Новенькая. Я говорил тебе про неё.

– Эта дура теперь с нами?

– Нет, она сама по себе.

– И что она может?

– Не знаю. Ты же знаешь, мне это неважно.

Меня оскорбляет её поведение. Нарываться на конфликт не хочется, но и постоять за себя тоже нужно, да и ей бы знать своё место.

– Как ты меня назвала?

Она отдёргивает руку.

– Со слухом, я смотрю, у тебя всё в порядке. Или мне повторить? – она встаёт. На каблуках она на полголовы выше меня, но я не боюсь её. Совсем.

– Змея, прекрати! – Аквамарин произносит это ровным голосом и протягивает ей руку. Она закусывает губу, берёт его за руку и говорит:

– Идём от этой скелетины, – и они удаляются.

Я провожаю их взглядом, пока они не скрываются из виду, и набрасываюсь на остатки еды. Плевать, как она только что меня называла.

Я сижу в кафе уже достаточно долго, когда сюда заваливается целая толпа парней и девушек. Толстый в джинсовой куртке, высокий с вытянутым лошадиным лицом и бледной кожей, парень с волнистыми волосами до плеч и с татуировками на руках, кудрявый в жёлтой кофте, девушка с бледно-сиреневыми волосами и девушка, чья кожа отливает бронзовым на свету.

У каждого за спиной мешок или рюкзак, а то и два. Мешки не пустые, в них что-то побрякивает. Пока самый крупный из них делает заказ за стойкой, остальные галдят. Урывками у меня получается уловить из их разговоров «ходка», «самородки» и «новое жильное место». Складывать пазл долго не приходится: они идут собирать то, на что можно прожить. Когда крупный получает заказ и раздаёт всем, они выдвигаются, и я решаю проследить за ними. Вечереет. И я стараюсь казаться незаметной.

Они идут долго, много разговаривают и смеются. Когда становится совсем темно, они оказываются в районе с пустыми домами, окружёнными пустотой.

Я прячусь за стеной глухого дома. Крупный парень достаёт из своего рюкзака фонари и раздаёт каждому. У каждого фонаря свой цвет. Крупный указывает направления, и все расходятся, кроме него самого. Он ложится на землю, подложив руки под голову и, кажется, закрывает глаза. Его отряд расходится, оставляя фонари у входа в дома, а внутри светят уже своими обычными. Минут через семь слышу стук инструментов. Подхожу к одному из окон и вижу, как девушка с бледно-сиреневыми волосами стоит напротив стены и отколачивает то, что они, видимо, зовут самородками. Её сумка с инструментами лежит рядом. Я понимаю, что мне нужны будут инструменты, но украсть их я не могу. По крайней мере, не сейчас, когда её владелец так рядом. Я ничего не знаю об этой девушке. Она, словно ощущая моё присутствие, подбирает сумку, кладёт собранные самородки и, оглядываясь, выходит из комнаты. Выждав немного, я попадаю внутрь через окно и руками по полу ищу хоть что-то, на что я смогу прожить в ближайшие пару дней. В пыли под грудой мусора и земли натыкаюсь на самородок размером с ноготь на мизинце ноги. Он обжигает меня, но я не произношу ни звука, крепко стиснув зубы. Беру его своей футболкой, кладу в карман и вылезаю из окна.

С необработанной находкой я прихожу к Швее следующим же утром.

– Я приму у тебя, конечно, – сжаливается она над моей жалкой попыткой самостоятельно раздобыть себе самородок, – но в городе самородки не котируются. Нужны кристаллы. Самородки обрабатывает Художник, в цеху. А цех… – она запинается, зная, что мне не понравится, – цех в районе Хирурга. Но на такую мелочь Художник силы свои тратить не будет, конечно… Да и потом, у каждого отряда, насколько мне известно, своя труба, ведущая в цех, чтобы Художник знал, кому сколько кристаллов давать после обработки… В общем, даже не знаю…