Время с тобой

– Рик Гастингс?

– Ага, – смущенно сказал он. – Рик Гастингс, блестящий гитарист из выдуманной группы «Электроночи». А знаешь, что самое смешное? Ты не поверишь. – Его лицо озарилось изумлением и восторгом, и он подался к Мэгги. – Когда я сошел со сцены, меня пригласили сыграть в пьесе. – Он засмеялся, подведенные глаза засверкали. – Какой-то парень из толпы. Назвался театральным режиссером. Местная постановка, ничего особенного. Но он сказал, что у меня подходящая внешность. – Эд пожал плечами. – В пьесе! – повторил он, сам себе не веря.

– А что за пьеса? – спросила Мэгги, взволнованная тем, что он открылся ей и подарил восторженную улыбку.

– Забыл. Что-то про официанта. Он хочет, чтобы я сыграл парня по имени Гас.

– «Немой официант»?[14]

– Точно.

– Ты согласишься?

Эд снова пожал плечами.

– Да, наверное. Роль-то вроде несложная. – Он пригладил волосы рукой, и Мэгги заметила на среднем пальце кольцо с опалом. Рик Гастингс. – Угадай, кем я работаю на самом деле?

– Визажистом?

Он опять расхохотался.

– Мою маму удар хватит, если она увидит эту подводку. Особенно если учесть, что я стащил карандаш из ее косметички. Она до сих пор не оправилась после того случая, когда я попытался покрасить волосы в черный кремом для обуви. Говорит, вид у меня был такой, словно я соседского кота нацепил на голову.

Настала очередь Мэгги смеяться.

– Я помню этого кота, – осторожно сказала она. – Так что соглашусь с твоей мамой, тебе вряд ли пошло.

Эд вопросительно склонил голову набок.

– Ты знаешь кота моей старой соседки?

– Ты меня не помнишь? – робко спросила она.

– Нет… – Он вглядывался в ее лицо, пока она вбирала глазами его черты.

– Я часто сидела на стене.

– На какой стене?

– Стене на Шарлотт-роуд. Перед моим домом.

Эд пригляделся и растянул губы в широкой улыбке.

– Ты – та нескладная девчонка со стены?

– Ага, – ответила Мэгги. – Рыжая и нескладная.

Вот только все это осталось в прошлом. Она, как говорится, округлилась. Бледные ножки-палочки стали длинными и (по мнению самой Мэгги) довольно стройными. Грудь налилась, на щеках появился румянец.

– Чтоб меня! Я вроде как однажды поцарапал тебя палкой. Прости уж за это. Ты так изменилась! Теперь ты скорее рыжеволосая и сногсшибательная.

– Спасибо. – Мэгги опять залилась краской. Она подумала, не упомянуть ли о том вечере, когда они вместе пошли на пирс. Ее одолело странное смущение, словно она тогда стала невольной свидетельницей того, что не предназначалось для ее глаз. Словно она шла по берегу за его открытым сердцем.

– Чтоб меня, – повторил он, качая головой.

– Я посмотрела «Пловца», – нерешительно намекнула она, гадая, вспомнит ли он. – Фильм с Бертом Ланкастером.

Эд посмотрел на нее так, что она сразу поняла: он не забыл. Как они вместе сидели у моря. Говорили о фильмах вроде «Отныне и вовеки веков». Его она тоже посмотрела. Сцена, которую он упомянул тогда, – Дебора Керр и Берт Ланкастер лежат на песке и целуются, пока на них накатывают волны, – заставила ее покраснеть.

– И как тебе «Пловец»? – спросил Эд.

– Мне понравилось, – ответила Мэгги. – Аллегорично.

– Аллегорично… – медленно произнес он, перекатывая слово на языке. А потом вдруг сказал: – Нужно давить чуть сильнее.

Мэгги спохватилась, что ее рука просто лежит на запястье Эда, почти обхватив его пальцами. Она прижала татуировку и почувствовала тепло его тела сквозь намокшую бумагу.

– Так, значит, на самом деле ты работаешь…

– В магазине женской обуви. На Арч-роуд. – Он скривился. – Мне должно быть стыдно, да? Туфли, колготки, защитные спреи…

– Это все равно работа, – заметила Мэгги.

– И все равно работать там стыдно, – парировал Эд. – Я о том, что не планирую делать на этом карьеру и был бы рад заняться чем-то другим.

– Чем, например?

– Не знаю. – Он устремил на нее взгляд зеленых глаз, и люди вокруг, те, что стояли, пили, разговаривали, смеялись, вмиг превратились в ничто. – Надеюсь, когда-нибудь я пойму. А пока я знаю только, что не хочу до конца своих дней проработать в обувном магазине.

– Может, тебе понравится играть в театре, – предположила Мэгги.

– Ага, конечно, – рассмеялся он, по-прежнему не сводя с нее глаз.

– Думаю, теперь готово, – сказала она, взглянув на татуировку.

Люди вернулись, а с ними и смех, и звон бокалов. Сад вновь наполнился счастливыми лицами.

Мэгги осторожно сняла с запястья Эда промокшую бумагу. Один лучик золотой звезды отказался лежать ровно, и ей пришлось аккуратно прижать его к коже кончиком пальца.

– Во сколько ты заканчиваешь? – спросил Эд. – Работать за тату-столом?

– Думаю, минут через десять.

– Я подожду тебя.

– Ладно.

Теплая волна прокатилась от кончиков пальцев ног по всему телу. И Мэгги это понравилось. Прежде она ничего подобного не испытывала, и уж точно не с Гленом и поцелуями на полу его спальни.

– Эд! – раздался чей-то голос.

Они обернулись: светловолосый вокалист направлялся к ним, накидка развевалась у него за спиной.

– У нас еще одно выступление, – сказал он, подходя к столику Мэгги. – Сегодня вечером. В «Лошадиной голове». Надо погрузить аппаратуру.

– Прямо сейчас? – спросил Эд.

– Да, Тревору только что позвонили. Обещают хорошо заплатить. Вставай!

Эд нехотя встал и улыбнулся Мэгги.

– Что ж, тогда пока, Мэгги. – Он развернулся, чтобы уйти, но потом снова посмотрел на нее. – Не хочешь прийти посмотреть, как я играю в спектакле? В старом «Ритце», в следующий четверг. Оставлю тебе билет на входе.

– В следующий четверг? Так скоро?

Эд снова пожал плечами.

– Роль-то вроде несложная, – повторил он. – Ты придешь?

– Да, я приду.

– Отлично! – И он пошел прочь, а она смотрела ему вслед, пока девушка в синем бархатном платье не кашлянула и не спросила:

– Вы делаете татуировки или нет?

В толпе на другом конце сада Мэгги наконец разглядела Джейни: та улыбалась ей во весь рот, сидя за столом с красками. И Мэгги улыбнулась в ответ, пока восхитительное, еще неизведанное чувство накрывало ее с головой.

Глава седьмая

Восемь вечера, на острове

У Олли было шумно. Не только из-за огромного генератора, что притулился где-то за баром и, ворча, усердно вырабатывал электричество. И не только из-за громкой музыки в стиле регги, которая лилась из колонок на стенах, – «Три маленькие пташки» Боба Марли. Нет, когда Мэгги и Эд добрались до бара Олли – простого, но живописного деревянного шестиугольника из красно-желтых досок под тростниковой крышей, – их встретили грузный мужчина в грязном фартуке, который выхватил у Эда шест с рыбой, сопроводив это звучным «Merci[15], друг мой, merci», и оглушительная болтовня местных жителей. В пятницу вечером здесь собирался чуть ли не весь остров, поскольку, как сказал Эд, выпивка была почти дармовая, а жареная рыба стоила шесть франков.

– Рыбаки, фермеры и мебельщики, – добавил Эд, подводя итог рассказу о том, что мужчины и женщины убивают здесь время, развалившись в плетеных креслах или примостившись на высоких табуретах, – босые ступни упираются в покрытые слоем песка доски, шлепанцы лениво покачиваются на носках. – Экономика острова Воспоминаний держится на экспорте кокосовой веревки, корицы, сладкого картофеля и ротанговых подставок для ног.

Мэгги огляделась по сторонам. Приметила написанное на лицах любопытство и запах древесного дыма и специй, вдохнула непринужденную атмосферу пятничного вечера, когда земледельцы, выращивающие сладкий картофель, и ремесленники, плетущие скамеечки для ног, встречаются, чтобы отведать свежей рыбы и поболтать. Она решила, что ей здесь нравится. Обычно Мэгги проводила пятничные вечера в компании телевизора, а ужином ей служили полуфабрикаты: проткни пленку вилкой, поставь в микроволновку на четыре минуты – и готово.

– Ты всегда сидишь на одном и том же месте? – спросила она Эда, когда они устроились со своими напитками на высоких табуретах за барной стойкой.

Большой вентилятор, стоявший на дальнем конце стойки, жужжал, как неторопливый вертолет, и обдавал их лица прохладой. Перед ними лениво мерцала свеча в керамическом подсвечнике. За стойкой стояла красавица лет тридцати с копной вьющихся темных волос, собранных на затылке деревянной заколкой. Она так часто поглядывала на Мэгги, что та невольно задалась вопросом, не спит ли с ней Эд.

– Да, – ответил он.

Не считая краткого экскурса в местную экономику, Эд, с тех пор как они покинули хижину, был разговорчив, как бревно. Мэгги сомневалась, что за отведенное ей время она сумеет вытянуть из него больше трех слов, не говоря уже о полноценном интервью. Она потягивала ром с колой и изучала его профиль. Чтобы написать хоть что-то, ей нужно ухватить общее представление о нем. Набросать несколько штрихов. Например, передать то, как он поставил пятки на перекладину табурета. Оперся о стойку одним локтем. Ковыряет оранжевую подставку для пивного бокала от края к центру, словно квадратный апельсин. Рядом – смятая пачка сигарет. Локон, упрямо льнущий ко лбу.

– Постоянный клиент, значит.

Мэгги заметила, что складка в уголке его рта, которой не было во время их последней встречи, белеет на фоне загорелой кожи. Хорошая деталь. Ей придется описывать Эда Кавано словами, поскольку она понятия не имела, как расспрашивать его о чем-то вот так, лично.

– Раньше ты не любил ром.

– Люди меняются.

– В самом деле?

Он молча уставился на жестяные вывески на стене бара: реклама керосина, кокосового шампуня и мыла.

Наконец она спросила:

– Почему здесь нет туристов, кроме тебя – ну и меня, пусть ненадолго? Почему об острове Воспоминаний почти никому не известно?

– Здесь мало дорог, – ответил Эд. – Да и те дорогами не назовешь, грунтовки. Нет вай-фая. Телефон не ловит. – (Мэгги поняла это еще у себя в бунгало.) – Нет инфраструктуры для туризма. Добраться сюда можно только по воде, да еще и не на одной лодке. Дай этому острову время, – добавил он, одарив ее своей фирменной ухмылкой. – Ничто не остается неизведанным.

«Даже ты?» – вопрос чуть было не сорвался у Мэгги с языка, но она решила, что лучше по примеру Эда держать рот на замке.

– Кто это, Эд? – спросила женщина за стойкой и подошла к ним, чтобы протереть и без того чистый пятачок. Появление Эда в баре Олли с пожилой дамой в платье из батика явно разожгло ее любопытство. Должно быть, она приняла незнакомку за его незамужнюю сестру или агента.

– Это Мэгги, – коротко представил ее Эд. – А это Дельфина, – сказал он Мэгги.

– Приятно познакомиться, – отозвалась Дельфина.

Мэгги не сомневалась, что ее глаза вспыхнули бы ревностью, не будь Мэгги такой старой. Она гадала, было ли жителям острова известно, что Эд знаменит. Скорее всего, да – Эда Кавано знал весь мир.

– Вы к нам надолго?

Дельфина внимательно изучала Мэгги, подмечая каждую морщинку, которую не смог стереть ее дорогой крем для лица.

– На двадцать четыре часа.

– О, совсем ненадолго. – В ее голосе слышались французский акцент и нескрываемое облегчение.

«Не переживай, – подумала Мэгги, – скоро ты получишь своего мистера Эда назад». Она вдруг ощутила острый приступ зависти не только к Дельфине, но и к островной жизни Эда: к его выходам в океан на синей рыбацкой лодке, к тому, как он расхаживает босиком по своей простой хижине и принимает освежающий дух и тело душ среди деревьев. А Мэгги ждала пресная жизнь на пенсии, маленькая квартирка в Лондоне, серое небо и пустота. За свою карьеру она отыскала стольких людей – разве не иронично, что в конце концов сама она осталась почти в полном одиночестве?

– Зачем вы приехали на остров Воспоминаний? – без обиняков спросила Дельфина. – Повидаться со старым другом?

Он никогда не говорил, что они друзья…

– Я собираюсь взять у него интервью, – сказала Мэгги. И все.

Небольшое журналистское расследование о человеке, с которым они больше не были друзьями. «Столько часов было потрачено впустую», – подумала она. Столько часов, проведенных вместе, и как итог – сутки внутреннего холода на этом жарком острове. Эти минувшие часы были теперь недосягаемы, но порой наливались такой яркостью и остротой, что, казалось, их можно выхватить из воздуха и пережить снова. Сладкие, горькие, терпкие, мучительно прекрасные.

– Для журнала, – добавила Мэгги. – Если он мне позволит. – Она улыбнулась Эду, но он не ответил на ее улыбку. – Вот почему я здесь.

Дельфина кивнула: ответ ее удовлетворил. Она отошла, чтобы обслужить другого клиента.

– Ты с ней спишь? – спросила Мэгги.

– А это важно?

– Ничуть.

– Тогда ладно. – Выражение его лица невозможно было прочесть. – А ты с кем спишь? Полагаю, с Грэмом.

– Откуда ты знаешь о Грэме?

– Ты упомянула его в одном из своих материалов. Вроде как ты ждала, что он заберет тебя из «Дочестера»[16] после интервью. Ты слишком часто делишься личным в своих статьях.

– Моему редактору нравится. Ей нравятся… истории. Так, значит, ты читал что-то из написанного мною для «Сверхновой»?

– Да, Мэгги, иногда я читаю журналы…

– Понятно. Что ж, Грэм давно вышел из игры, – сказала она. – У нас все стухло год назад. Да и сразу было понятно, что ничего не получится.

– Печально слышать, – отозвался Эд без капли сочувствия в голосе.

– Ничто не вечно, – сказала она. И подумала: уж они-то точно знают. Сидят в этом баре, вяло обмениваясь бессодержательными репликами. Ее сердце никогда по-настоящему не принадлежало Грэму. Оно давно не принадлежало никому.

– И то правда. Как Элоиза? – спросил Эд.

– У нее все хорошо, спасибо, – сказала Мэгги.

При мысли о дочери она слегка воспрянула духом. Перед отъездом Мэгги позвонила Элоизе и рассказала, что уезжает за границу брать интервью. У одного старого актера, который сейчас на Сейшелах. Элоиза ответила: «Повезло тебе, мам! Повеселись там!» Мэгги никогда не говорила Элоизе об Эде Кавано. Никогда.

– Она занимается наукой. В следующем году выходит замуж.

Ее так и подмывало спросить, как дела у Майкла, но она не осмелилась заговорить с Эдом о сыне. Пока не время. Сначала нужно взять интервью. Получить заготовку для своей поучительной истории. Так что незаданный вопрос повис в воздухе, как застывшая на месте стрела из мультика.

– А твои родители, они еще?.. – спросил Эд.

– Мама ушла десять лет назад, – ответила Мэгги. – Отцу уже почти девяносто. Он в доме престарелых. У него болезнь Паркинсона.

– Соболезную.

– А твоя мама?..

– Семь лет назад.

– Как жаль.

Ни один из них не упомянул Невилла Крэддока.

– А как Стиви?

Мэгги улыбнулась:

– Добился успеха. У него большой дом в Хэдли, пятеро детей…

– Молодец, – сказал Эд. – Почему ты приехала всего на двадцать четыре часа?

– Планировала взять интервью и вернуться. У меня там жизнь. Пенсия ждет.

– Ты уходишь на пенсию?

– Да.

– И больше не будешь писать? Никаких статей?

– Нет. Повешу блокнот на стену.

– Какой ужас. Ты так любишь свою работу.

– Ничто не вечно, – повторила Мэгги. Их слова были пусты, лишены смысла. А ведь когда-то они то отступали, то накатывали, как волны в море.

– И то правда, – отозвался Эд собственным эхом. – Значит, больше никаких поисков пропавших людей, – добавил он, и эта колкость больно ужалила Мэгги, как он, вероятно, и хотел.

Эд отвернулся и уставился на рекламу мангового мыла, а Мэгги подумала об их последней встрече. Она точно помнила час, день, время года, погоду и то, во что они были одеты. В памяти отпечаталось каждое слово, которое она сказала ему, а он – ей. Там хранился запах моря, сахарной ваты и жареной картошки, крики чаек и грохот поезда, подъезжающего к станции в конце пирса. Интересно, а он помнил?..

– Ты в самом деле хорошо выглядишь, Мэгс. – Эд снова повернулся к ней. Сначала кинжал, теперь роза – она понятия не имела, чего он хочет этим добиться.

– Нет, – ответила она, касаясь своих непослушных волос цвета раскаленных углей с вкраплениями серебра. Она превратилась в Джейни, которая всегда себя принижала. Дорогая, милая Джейни умерла тринадцать лет назад от рака поджелудочной. – Такова жизнь, – вздохнула она. – Мы знали, что когда-нибудь это произойдет, но до конца не верили, правда?

– Да уж, – сказал Эд. – Старость определенно не для слабых духом.

Мэгги говорила не об этом: она имела в виду, что, когда они были молоды и влюблены друг в друга, время для них словно остановилось и это внушило им, что ничто не сможет их разлучить.

Эд провел пальцем по растрепанному краю подставки для бокала. Снова сжал в ладони и без того уже мятую пачку сигарет.

– Скоро здесь будет выступать группа, – сказал он.

– Правда? Ты когда-то играл в группе, – не удержалась от напоминания Мэгги. Она готова была поклясться, что он чуть не рассмеялся. Ему стоило больших усилий сохранить невозмутимое выражение лица.

– И правда, играл, – осторожно проговорил он. – Помнишь тот вечер?

– Конечно, – беззаботно ответила она. – Группа, с которой ты выступал, была непередаваемо ужасной, как такое забыть?

– И как она называлась?

Сосредоточенно хмурясь, Мэгги порылась в памяти.

– Что-то с напряжением… – пробормотала она. – «Гробница под напряжением»!

– «Гробница под напряжением»… – Эд покачал головой и наконец рассмеялся. – Какими же напыщенными идиотами мы были. Нет, ну правда, что это вообще значит? – Он вдруг оживился. Его лицо стало таким же, каким она помнила.

– И тем не менее выступление «Гробницы под напряжением» привело к великим событиям, – сказала она.

– Да, – отозвался Эд голосом одновременно мягким и холодным, как будто в нем сквозил арктический ветер. – Посмотри, к чему оно привело.

Глава восьмая

Восемь вечера, 3 июля 1975 года

Когда Мэгги пришла в бывший кинотеатр «Ритц» на Керзон-роуд, который превратился в бинго-клуб «Топ Ранк», ее встретило фойе, устланное коврами со спиральным узором. Через фойе тек ручеек хихикающих женщин, которые, беззастенчиво радуясь возможности сбежать от домашнего очага, исчезали за двойными дверями в зале для игры в бинго. Мэгги подошла к стойке регистрации, за которой сидела женщина, с недовольным видом листавшая журнал по вязанию.

– Здравствуйте, – сказала Мэгги. – Мне должны были оставить билет на «Немого официанта».

– На спектакль? Он в «Старом баре», – лениво ответила женщина, выдвигая ящик стола фалангой мизинца с длинным красным ногтем. – Первая дверь направо. Удачи, – прошептала она, протягивая билет. – На вашем месте я бы запаслась книгой.

Мэгги похлопала по сумке на бедре, словно именно так и сделала. По ковру, узор которого был способен вызвать мигрень, она прошла к заботливо приоткрытой двери с табличкой: «“Немой официант” Пинтера. Всего 1 фунт, если вам понравится!» Рядом на высокой металлической подставке стояла круглая пепельница, в которой еще дымилась сигарета. С другой стороны от двери была установлена оптимистично пустая пластиковая банка с одной-единственной купюрой.

Когда Мэгги вошла в зал – плохо освещенное помещение с небольшой сценой в дальнем конце, – на нее уставились три пары глаз. Дюжина стульев пустовала. Мэгги села, но, почувствовав, что устроилась слишком близко к сцене, перебралась на два ряда назад. В зал вошли еще трое: пара в одинаковых джинсовых куртках и неряшливого вида мужчина, который расплылся по своему стулу и немедленно раскурил трубку.

– Вы тоже пришли посмотреть на кого-то из актеров? – спросила женщина, сидевшая ближе всех к Мэгги. Ее волосы были уложены в пышную прическу, а из-под зеленого, как горошек, платья-халата торчали сморщенные чулки. – Мой сын Фредди играет Бена, – гордо сообщила она.

– Я знаю человека, который играет Гаса, – сказала Мэгги.

Ей было неловко, потому что на самом деле она совсем его не знала и чувствовала себя не в своей тарелке. Что, если Эд увидит ее в зрительном зале и огорчится? Может, он пригласил ее, толком не подумав, потом из вежливости оставил билет и с той их встречи в пабе в субботу успел познакомиться с кем-нибудь еще? С девушкой, которая понравилась ему больше, чем она?

– О, понятно. Вы его девушка?

– Нет, – быстро ответила Мэгги.

– Мне говорили, что это дублер, которого взяли только недавно, – с недовольным видом сказала женщина. – Ничего, мой Фредди вытянет пьесу, даже если этот парень не справится.

– Что бы мы делали без Фредди, – пробормотала Мэгги, но женщина уже отвернулась к сцене и рылась в пакете с леденцами.

За кулисами послышалась возня. Раздался стук, потом глухой удар. Занавес из полиэстера сливового цвета заколыхался, и на сцену вышел мужчина: светлые, как сдобное тесто, волосы зачесаны на ровный боковой пробор, тонкие жердеобразные ноги вывернуты носками наружу. Костюм цвета хаки болтался на нем, как флаг. Если количество зрителей его и расстроило, то виду он не подал.

– Леди и джентльмены, – произнес он с сильным эссекским акцентом и широко улыбнулся, явно перебарщивая с веселостью, – добро пожаловать на постановку «Немого официанта» Руперта Робертсона, эсквайра. Руперт Робертсон – это я и сегодня вечером представляю вам двух талантливых актеров – Фреда Даффи и Эдварда Крэддока. Если спектакль вам понравится, расскажите своим друзьям, – серьезно добавил он, – потому что у нас впереди еще три спектакля, и мы будем рады, если в зале будет побольше зрителей. Расскажите всем своим друзьям, – повторил он. Потом застенчиво поклонился и боком удалился со сцены.

Наступила тишина, которую нарушил приступ кашля у мужчины с вонючей трубкой. Передний ряд подхватил, люди начали сплевывать в носовые платки, затем занавес наконец дрогнул, пытаясь открыться, но механизм заел, и девочке-подростку в футболке с логотипом группы «Баззкокс» пришлось выйти, чтобы убрать занавес вручную. Желтая лампочка над сценой освещала две кровати: на одной лежал и читал газету коренастый парень с короткими темными волосами, на другой сидел Эд Крэддок и завязывал шнурки на ботинках. Оба они были одеты в черные костюмные брюки с подтяжками и белые рубашки. Их лица ничего не выражали.

Мэгги казалось, что она слишком бросается в глаза. Зря она сюда явилась, пусть даже Эд и оставил для нее билет. Теперь он решит, что она хочет привлечь его внимание. Ей казалось, что все взгляды устремлены на нее, хотя это Эд был на сцене и собирался произнести свою первую реплику.

Но случилось это не сразу. «Гас» продолжал возиться со шнурками. Встав, он неловко стащил с ноги один ботинок и вынул из него сплющенный спичечный коробок, затем снял другой, из которого извлек раздавленную пачку сигарет, и положил обе находки в карман. Обулся и снова попытался завязать шнурки, чем вызвал у зрителей смех, потому что у него упорно не получалось. Вышло забавно. Затем он зашаркал в «туалет», и Мэгги, к стыду своему, не могла не отметить, что его задница в черных брюках выглядит просто роскошно.

В зале опять воцарилась тишина. Первым заговорил «Бен»: начал пересказывать историю из газеты о старике и грузовике. Конечно, Мэгги знала пьесу – проходила ее на основном курсе английской литературы. Она знала, что первой репликой Эда будет вопрос «Что?». Но с первых секунд ее заворожила его игра. Он был уязвимым, растерянным, испуганным, уморительным. «Бен» же просто произносил реплики, он был невыразительным, не вживался в роль – в отличие от Эда. Подвижного, игривого, убедительного. Мэгги глаз от него не могла отвести: он был так же хорош, как и в роли рок-гитариста Рика Гастингса. В белой рубашке и подтяжках Эд выглядел невероятно притягательно, господи, у него же были кудряшки. Мэгги не сомневалась, что более сексуального «Гаса» в «Немом официанте» мир еще не видел.

Даже громкие крики, доносившиеся из просторного зала для бинго по соседству, не сбивали его с толку. Фредди из-за них терялся и путал реплики, но Эд остроумно использовал их в своей роли. Он закатывал глаза, когда его перебивали наглым «Выше некуда, девяносто!»[17], – и публика смеялась – или напускал на себя сердито-озадаченный вид, когда раздавалось «Семь да семь, семьдесят семь», – и зрители смеялись еще громче. А когда послышался восторженный крик «Дом!»[18], Эд замер на полуслове и выдержал не прописанную в пьесе экзистенциальную паузу, тем самым заворожив «толпу».

К тому времени, как подоспел знакомый поворот сюжета – под дверь просунули конверт, – все семь зрителей оказались полностью покорены Эдом. Мэгги быстро обернулась, чтобы посмотреть на Руперта, который стоял в дальнем конце зала и управлял освещением. Он тоже был в полном восторге.

В финале пьесы, в той самой драматической сцене, когда Бен наставил на Гаса пистолет, момент был почти испорчен громким «Барабанные палочки, одиннадцать!» из соседнего зала, за которым последовал шквал свиста и восторженных «У-у!». Зрители замерли, потом нервно захихикали, но Эд – сама невозмутимость – сохранил испуганную позу. Наконец он расслабился, расплылся в улыбке и застенчиво подмигнул толпе, после чего поклонился коротко и мило. Фредди успел полностью выйти из образа и выглядел просто напуганным. Он положил пистолет на пол и попятился со сцены, чувствуя, что его переиграли.