Время с тобой

Мэгги рассмеялась.

– А ты отправился с ним на экскурсию, когда только приехал на остров?

– Да. Он был вторым человеком, которого я встретил, когда сошел на берег. Мы познакомились тут, у Олли. Он свозил меня на экскурсию, потом обеспечил лодкой и рыболовными снастями. Мы с ним сразу поладили. – Эд пожал плечами. – Батист – отличный парень. Себе на уме, но, знаешь, надежный.

– И ты не боишься, что он свяжется с журналистами и расскажет, что ты здесь? Чтобы подзаработать.

– Мэгги, я показываю тебе картины своего счастливого пребывания здесь, а ты их разбиваешь, – упрекнул ее Эд. – Вот мы с Батистом на рыбалке. Вот сидим в баре, обсуждаем, как навести в мире порядок. Мы братья по оружию… Так что нет. До сих пор он этого не сделал, как и никто на острове. Местные – люди скрытные, а еще стоят друг за друга горой. Никто меня не предал. Не такие они.

Интересно, эта шпилька предназначалась ей? Мэгги позволила ей пронзить себя насквозь и воткнуться в жестяную рекламную вывеску.

– Руперту ты тоже не сказал, где находишься? – спросила она. – Или Алексии? – Майкла Мэгги упоминать не стала. – Как ты мог не сообщить им, где ты?..

Они оба понимали, к чему она клонит. Исчезновение его отца. Боль и смятение, на которые он обрек свою семью. Как Эд мог поступить точно так же со своим другом, женой, сыном?

– Они знают, что я жив, – резко ответил он.

Мэгги кивнула. В газетах писали, что уже после побега Эд позвонил своей жене Алексии из международного аэропорта в Лос-Анджелесе, с таксофона, чтобы полиция его не искала и не было никакого расследования. Он сказал, что садится в самолет, и попросил не беспокоиться. Несколько человек в аэропорту видели, как он звонил. Он даже раздал парочку автографов перед тем, как исчезнуть.

– Как же так вышло, что никто не заметил тебя по пути сюда? – спросила Мэгги. – В зале вылетов «Катар Эйруэйз». Ты ведь летел сюда рейсом «Катар Эйруэйз»?

– Опять твои детективные штучки, – поморщился Эд.

На этот раз шпилька отскочила от Мэгги.

– И никто не видел тебя в самолете, летевшем в Доху? Или на Сейшелы?

Один из самых глупых заголовков, сопровождавших статью об исчезновении Эда в более чем несерьезном американском издании, гласил: «Неужели звездный актер ушел в самоволку и отправился на «необитаемый остров», как и его отец?» В статье привели цитату из интервью, которое Эд дал много лет назад. В нем он упомянул о своем пропавшем отце, Невилле Крэддоке, и признался, что однажды ему пришла в голову нелепая мысль о том, что его отец отправился «искать себя» на какой-нибудь далекий остров. Мэгги прочла тот материал, как и все прочие, посвященные бегству Эда из Голливуда, и отложила в сторону – вместе со всем остальным миром.

– После звонка, который я намеренно сделал в людном месте, я пошел в уборную, – (Мэгги невольно отметила нехарактерное для него слово), – и замаскировался. Ой, да не смотри ты на меня так, я просто надел джемпер, надвинул шляпу на глаза и замотал лицо шелковым шарфом. Не думай, что я вырядился клоуном или что-то в этом роде… А когда я прилетел сюда, данные о пассажирах нельзя было проверить, – он пожал плечами, – поскольку все знали, что со мной все в порядке. Я же сообщил о своем отъезде. Ни полиции. Ни ФБР. Ничего из того, что показывают в кино.

– Беглец…

Мэгги ждала, не упомянет ли Эд об открытке, которую прислал ей, но он уже встал и, извинившись, пошел в туалет.

– Сейчас вернусь, – бросил он, и Мэгги проводила его взглядом.

Десять дней назад – через двенадцать недель после того, как в газетах появились сообщения, что Эд Кавано тайно покинул Лос-Анджелес, – в лондонскую квартиру Мэгги пришла открытка. На ней была изображена башня с часами в Виктории, столице Сейшельских островов на острове Маэ. На штемпеле тоже значились Сейшелы. Мэгги вертела открытку в руках, стоя в проеме маленькой кухни, а за окном тихо падал снег, накрывая Лондон белым саваном. На обратной стороне открытки не было ничего, кроме ее адреса, выведенного почерком Эда, который она без труда узнала. Авиапочтовой наклейки Мэгги тоже не нашла. Она отнесла открытку, утреннюю чашку кофе и потускневшие воспоминания об их прошлых разговорах к ноутбуку. Быстрый поиск в «Гугле» подсказал ей, что авиакомпания «Катар Эйруэйз» дважды в день совершает рейсы из Лос-Анджелеса на Сейшельские острова через Доху в Персидском заливе. Поискав возможные маршруты, Мэгги узнала, что паром под названием «Petit Coco De Mer» – «Маленький морской петушок» – отправляется каждый понедельник в 16:00 с острова Праслин на остров Ле-Кальм, то есть остров Спокойствия, откуда иногда на маленьком катере можно добраться до острова Мемуар, то есть острова Воспоминаний.

Открытка так и лежала на низком комоде, пока Мэгги не засунула ее между страницами книги Норы Эфрон[19] в твердом переплете. А потом Симона, редактор «Сверхновой», изрядно перебрав за ужином с выпивкой, взяла книгу в руки, пролистала ее, вытащила открытку и невнятно пробормотала:

– Сейшельские острова? От кого это?

И Мэгги, лежавшая ничком на диване, на свою беду, сонно ответила:

– От Эда Кавано.

Тремя с половиной часами ранее Симона заявилась к ней уже порядком пьяная. Ее обычно идеально гладкое каре цвета воронова крыла остро нуждалось в расческе, которую Симона всегда носила в сумочке. Уши торчали из волос, как монетки. Она ввалилась к Мэгги на высоких каблуках, в узких брюках-сигаретах и белой рубашке – точь-в-точь Ума Турман в «Криминальном чтиве», – закурив еще до того, как переступила порог («Слава богу! Твоя квартира – одно из двух помещений, в которых я могу курить. Второе – туалет в клубе «Калвингтон»»), и, заикаясь, пробормотала: «Все летит к чертям».

– О чем ты? – спросила Мэгги, помешивая соуc беарнез, и достала два бокала.

– «Сверхновая». – Симона затянулась неизменным «Мальборо Лайт». – Нас вынуждают перейти на электронный формат.

– Это плохо?

Мэгги забрала бутылку «Бомбейского сапфира» из тонкой руки Симоны и налила джин ей в бокал, добавив тоник и лед. Они с Симоной были закадычными подругами вот уже тридцать лет – с тех пор, как им впервые довелось работать вместе. Они обошли немало баров рука об руку, осушая один бокал за другим.

– Вроде бы нет, – ответила Симона, отнимая у Мэгги бутылку и отхлебывая прямо из горлышка, – но я в этом не разбираюсь, и на меня давят. Запуск должен быть громким, а у меня вообще нет идей.

– Понятно, – кивнула Мэгги. Она не знала, что еще сказать. Правда заключалась в том, что сама Мэгги собиралась уйти на пенсию, и вот уже несколько месяцев ломала голову, как преподнести эту новость Симоне. Возможно, она сделает это сегодня – после того, как они выпьют еще пару бокалов и Симона просветит ее о планах перезапуска «Сверхновой».

– Эд Кавано! – воскликнула Симона, стоя у комода Мэгги и пытаясь разобрать дату на штемпеле. Она знала все о Мэгги и Эде, всю их историю от начала до конца. Симона провела немало часов, положив на руки острый подбородок, наслаждаясь выверенным слогом и отблесками яркого прошлого. – Маэ – это может быть интересно… Значит, вот где он сейчас? – Она отлепила стикер от башни с часами. – Воспоминания? Что это? Какое-то место?

– Название острова. Остров Воспоминаний, – пробормотала Мэгги, не вставая с дивана. Она вспомнила о своей записке. – В Индийском океане.

– Думаешь, он там?

– Да, – с несчастным видом призналась Мэгги. Она слишком много выпила, чтобы спастись от того, что ей уготовила Симона.

– Значит, туда ты и отправишься! – громко объявила та. – Найди Эда! Узнай, что он там делает! Почему он ушел! Это поможет нам запустить электронную версию, Мэгги!

– Нет. Нет. – Мэгги мотнула головой. – Я собиралась уйти на пенсию.

– На пенсию? Когда? Почему?

– В следующем месяце. Ну или через месяц. Просто подумала, что пора.

– Нет, не пора! Мэгги, у тебя впереди еще много отличных статей! И материал об Эде Кавано может выйти потрясающим! Знаю, дни его громкой славы в прошлом, но ремейк «Пловца» вернул его в игру. Пробудил интерес публики. В частности, наших читателей. Эта статья может стать одной из публикаций, которые по-настоящему прогремят. «Где он сейчас?..» Вот чем ты займешься!

Мэгги тяжело вздохнула. Над колонкой «Где они сейчас?» в том или ином формате она работала больше сорока лет. В юности Мэгги писала пронзительные ностальгические заметки в «Саутенд газетт», затем – биографии некогда прославленных актеров мыльных опер в чрезвычайно популярном в 90-х журнале «На самом деле!» и наконец дошла до глубоких, подробных статей о забытых и угасших звездах в журнале «Сверхновая». Мэгги думала, что с нее довольно. Ей и в голову не приходило, что ее попросят написать об Эде Кавано.

– Я не собираюсь его искать, – пробормотала она, садясь на диване и почесывая голову. – Не могу. К тому же все знают, почему он там. Не смог смириться с тем, что ему не досталась роль в «Старике и море».

– Да, я читала об этом, – сказала Симона. – Но вдруг у тебя получится посмотреть на это под другим углом.

– Возможно.

– Последнее дело! – взмолилась Симона. – Как в фильмах про ограбления. Закажи билеты на самолет и все, что тебе понадобится. Да я сама закажу, если хочешь. И выдвигайся как можно скорее, а то вдруг он снова куда-нибудь сбежит. Я знаю, ты напишешь блестящую статью. И кто знает, может, наконец «подведешь черту». – Она изобразила пальцами воздушные кавычки – Мэгги терпеть не могла этот жест.

– Сомневаюсь, что когда-нибудь подведу черту с Эдом Кавано. – У Мэгги вырвался горький смешок. – Не такой он человек.

– Найди его! – не унималась Симона. – Если у тебя получится, мы обеспечим себе громкий запуск и, возможно, мне удастся сохранить «Сверхновую» и всех сотрудников, которым платят зарплату.

– Неужели переход в электронный формат так важен?

Симона натянула маску смирения, и Мэгги поняла, что да, важен.

– Не знаю, – сказала она, качая головой, но глубоко внутри у нее шевельнулось какое-то чувство. Желание выследить пропавшего человека. Подавленный гнев, от которого она наконец избавится, если напишет об Эде и о том, кем он стал – по сравнению с тем, кем был.

* * *

Эд вернулся, сел на свой табурет и отхлебнул еще рома. Мэгги разглядывала его профиль. Подбородок. Красивый прямой нос. Загорелый покатый лоб.

– Сколько ты планируешь здесь оставаться? – спросила она.

Он повернулся и посмотрел на нее.

– Честно говоря, понятия не имею. Никаких далекоидущих планов у меня нет.

– Полагаю, что в какой-то момент ты просто решишь, что хватит. И вернешься к прошлой жизни как ни в чем не бывало.

– Возможно.

– Но сейчас ты здесь. Потому что устал, – сказала она.

– Именно. – Эд взял со стойки пачку сигарет, с хрустом откинул крышку – и закрыл.

Мэгги определилась с точкой зрения. Она приехала на остров Воспоминаний, чтобы написать статью об Эде Кавано – о том, что слава делает с человеком. Она собиралась поведать о том, кем Эд был раньше и кем стал сейчас. Как он превратился в человека, который может внезапно «пропасть с радаров». Ей казалось, что читателям будет интересно об этом узнать.

Эд покосился на нее – и отвел взгляд. Свеча, стоявшая перед ними, почти догорела. Эд обмакнул палец в теплый воск и скатал шарик между подушечками большого и указательного.

– Был один итальянский ресторанчик, – сказал он, не поднимая глаз. – Я вспоминал его всякий раз, когда заходил в какой-нибудь модный ресторан в Голливуде.

Мэгги тут же представила клетчатые скатерти и красные свечи в винных бутылках, воск, стекающий на стол. «У Франко».

– И столик в углу.

Мэгги не знала, чего в голосе Эда было больше – горечи или ностальгии. Для них обоих путешествие по закоулкам памяти не было прогулкой по тенистой аллее. Вдоль их усеянной минами тропы тянулась колючая проволока. «У Франко»… Мэгги много лет не вспоминала об этом месте.

– Группа скоро начнет. Хочешь еще что-нибудь выпить? Я выпью.

Эд поднял на нее глаза. Она могла бы уйти прямо сейчас и вернуться в свое бунгало. Мэгги не была уверена, что найдет его в темноте, но можно и рискнуть. В телефоне имелся фонарик, и заряда еще хватало. Она должна заполучить это интервью. А значит, растопить лед в сердце Эда. Погрузиться в воспоминания. И через несколько часов уехать отсюда с материалом для статьи.

– Хорошо, – сказала Мэгги. – Я тоже выпью.

Глава десятая

Девять вечера, 17 сентября 1975 года

Мэгги работала допоздна. Было в этих словах что-то восхитительное, думала она, идя по городу; листья на деревьях уже начинали буреть, и ветер, предвестник осени, набирался сил, чтобы сорвать их и пошвырять на тротуар. Работать допоздна – значит делать что-то важное, значит, ты нужна. Значит, куда-то движешься.

Восемнадцатилетняя Мэгги Мартин, получившая высший балл сразу по трем экзаменам, вот уже три недели и четыре дня продавала рекламные площади в «Саутенд газетт». Она сидела в прокуренном кабинете рядом с бухгалтерией – через коридор от отдела новостей. Мэгги должна была обзванивать как бывших клиентов, так и потенциальных и предлагать им место в газете – четверть полосы, половину или целую полосу. Она заполняла бланки заказов и отправляла их в художественный отдел. Мэгги уже стала одной из «девочек» – девушек из рекламы, бухгалтерии и отдела машинисток, – в чьи обязанности, как ей казалось, входило носить короткие юбки, красивые блузки и высокие каблуки, вместе обедать в местном кафе (поскольку паб считался исключительно мужской территорией), быть в курсе последних новостей шоу-бизнеса (в том числе какая звезда в каком фильме снималась) и постоянно кипятить воду в чайнике.

Мэгги нравилось в рекламе, но она воспринимала это лишь как трамплин для дальнейшей работы, поскольку ее отдел располагался напротив новостного – куда она хотела попасть на самом деле. Но, когда Мэгги приступила к поиску работы, там не было вакансий. Она звонила в «Газетт», рассказывала о своих отличных оценках, просила взять ее младшим сотрудником, девочкой на побегушках, да кем угодно, лишь бы оказаться в отделе новостей, – и все без толку. А вот в рекламе сотрудники были нужны, и Мэгги решила, что может подождать. Главное – попасть в редакцию. Когда двери отдела рекламы и отдела новостей были одновременно открыты, она могла видеть свою цель и наблюдать за журналистами сквозь плотный туман сигаретного дыма. Там работали и женщины, целых две! Обе носили брюки! Они бегали туда-сюда с листками бумаги либо сосредоточенно хмурились за своими столами. Там были корректоры, которые сидели с чашками кофе и блокнотами формата А4 и недовольно почесывали затылки карандашами. Был редактор, который время от времени распахивал тугую коричневую дверь своего кабинета в углу и приглашал кого-то войти. Все эти целеустремленные, умные люди занимаются чем-то захватывающим – сообщают о фактах, разгадывают загадки, исследуют мир, думала Мэгги. А она днями напролет, сидя в красивой блузке за столом с массивным бежевым телефоном, набирала номера скучных местных компаний.

Тем сентябрьским вечером, когда Мэгги отработала в «Газетт» три с половиной недели, одна из журналисток тоже засиделась на работе допоздна. Пока Мэгги договаривалась о стоимости рекламы для ночного клуба «Глитц», расположенного рядом с газовым заводом, – владелец, чей голос напоминал рев туманного горна, сказал, что может обсудить это по телефону только после 19:30, – двери отдела рекламы и отдела новостей были открыты. Мэгги увидела журналистку за рабочим столом: она тоже разговаривала по телефону, увлеченно делая пометки в блокноте. Сохраняя серьезное выражение лица, она постукивала указательным пальцем по телефонной трубке, внимательно слушая собеседника на том конце провода. Мэгги наблюдала, как женщина скрестила и выпрямила ноги под столом – темно-синие брюки, коричневые ботинки со шнурками. В какой-то момент она даже прослезилась – и вытерла злые слезы костяшкой большого пальца, продолжая яростно строчить в блокноте, после чего наконец расплылась в довольной улыбке.

«Скоро», – подумала Мэгги, предлагая гудящему владельцу ночного клуба дополнительную скидку на половину полосы, когда журналистка поймала ее взгляд через кабинет и коридор – и коротко кивнула. «Скоро».

* * *

Иногда, как, например, сегодня вечером, Эд ждал Мэгги в итальянском ресторанчике на берегу моря. «У Франко» находился на полпути вверх по холму, или по так называемым склонам, на которых разместились террасные сады и травяные пятачки, спускавшиеся к набережной Саутенда. Порой Эд с Мэгги устраивали пикник прямо на склонах. А бывало, они поднимались на самый верх и целовались на одной из скамеек рядом с затейливо оформленными клумбами. Они встречались уже три месяца. За спектаклем и игрой в бинго последовал вечер в пабе, который превратился во множество вечеров в пабах и в развлекательном центре «Курсааль», в залах с игровыми автоматами и в боулинге, до тех пор пока один из пабов не стал «их пабом» и они не начали «постоянно встречаться». Эд познакомился с родителями Мэгги и со Стиви, который буркнул им «Че как?», когда они пили чай за кухонным столом. Мэгги познакомилась с мамой Эда, которая подала им кофе в изящных чашечках и воздушные пирожные на кружевных салфетках в хирургически чистой «передней гостиной», где с одного из велюровых диванов так и не сняли целлофановую упаковку.

Мэгги с Эдом много целовались. Возле пабов, на скамейках и во время прогулок. В ее спальне, в его спальне. Спрятавшись под навесом из скатертей, расстеленных внахлест, после барбекю в саду у двоюродного брата Эда, жившего в Хэдли, – а вокруг них в темноте собирали со стола бумажные тарелки с куриными косточками и выбрасывали их в мусорные баки. Они поцеловались даже у выхода на сцену после спектакля – и зрители, ожидавшие, пока Эд распишется в их книжечках для автографов, радостно заулюлюкали. Мэгги покраснела, а Эд поцеловал ее снова.

Сегодня вечером, направляясь к отдельному столику в углу ресторана «У Франко», Мэгги гадала, не случится ли снова так, что они засидятся дольше остальных гостей и продолжат болтать даже после того, как свечи в бутылках прогорят до огарков, а персонал станет шумно наводить порядок в зале, намекая на то, что им с Эдом тоже пора уходить. Потому что это уже вошло у них в привычку.

– Привет, – сказал Эд.

Он был одет в непозволительно сексуальную черную рубашку с тремя расстегнутыми пуговицами. Взъерошенные волосы так и манили взлохматить их еще больше. Мэгги пришлось сделать над собой усилие, чтобы не запустить пальцы в его кудри, перед тем как сесть.

– Ну привет. Как прошла репетиция? – спросила она. На столе перед Эдом лежал сценарий, а Мэгги с гордостью положила на свободное место рядом с собой голубую картонную папку.

– Отлично, спасибо. Кажется, у нас собирается отличная компания.

– О, «компания», значит, – поддразнила его Мэгги, откидываясь на спинку стула и невольно отмечая, как дивно красивы его зеленые глаза в свете свечей. – Какие у нас теперь выражения!

После «Немого официанта» в «Газетт» напечатали небольшую заметку, в которой Эда Крэддока назвали одновременно «вундеркиндом» и «подающим надежды талантом». Эд принес газету на их второе свидание в «Корабле и якоре» на Кук-стрит и зачитал ей вслух прямо у барной стойки. Когда они встретились в следующий раз, Эд рассказал, что после смены в магазине ему позвонил Руперт Робинсон и предложил себя на должность его агента. Эд не был уверен, что понимает, о чем речь, а Руперт объяснил, что агент – это тот, кто будет за ним присматривать и поможет с поиском работы. Руперт сказал, что пусть Эд непрофессиональный актер и сыграл всего лишь в одном спектакле, но в «Павильоне на утесе» как раз идут пробы для постановки по книге Агаты Кристи – и Руперт съест свою шляпу, если Эд не получит роль.

Эд пошел пробоваться на роль молодого Ральфа Пейтона в «Убийстве Роджера Экройда» – и получил ее, о чем Руперт объявил ему на следующее утро в одной забегаловке на набережной. Правда, сперва сделал вид, что тычет ножом и вилкой в старую отцовскую кепку и только потом швырнул ее на пол и сообщил Эду хорошие новости. Показы спектакля закончились, и Руперт сразу отправил его пробоваться на роль Артура Киппса в мюзикле «Полшестипенсовика» в ипсвичском «Риджент-театре». И ее Эд тоже получил, хотя никогда раньше не пел и не танцевал, но оказалось, что он вполне на это способен. В магазине женской обуви на Арч-роуд он продал последнюю пару чулок и сказал, что больше там работать не будет. Теперь сценарий «Полшестипенсовика» лежал перед ним на клетчатой скатерти рядом со свечой в бутылке.

– Я так за тебя рада.

Мэгги повесила свой темно-синий блейзер на спинку стула. Она и правда была рада. Рецензии на «Убийство Роджера Экройда» были сплошь хвалебными. В «Газетт» Эда назвали «невероятно харизматичным», отметили, что «на это имя стоит обратить внимание», добавив, что «в парне что-то есть» и что он «прирожденная звезда». («Прирожденная звезда! – воскликнула Мэгги, прочитав это в пабе на Роуз-стрит. – Чтоб меня!»)

– Как дела с обучением игре на банджо? – спросила она Эда, пока он наполнял ее бокал кьянти. В мюзикле «Полшестипенсовика» Артур Киппс играл на банджо.

– Неплохо, – сказал Эд. – Пожалуй, на банджо я теперь играю лучше, чем на гитаре.

Они дружно рассмеялись.

– На самом деле мне нравится. Скоро я стану фанатом всех струнных инструментов. Может, потом возьмусь за укулеле. А как прошел твой день в «Газетт»?

– Я прямо из редакции. Поэтому до сих пор в офисной блузке и короткой юбке, – сказала Мэгги, попутно пытаясь одернуть юбку на бедрах.

– Я против юбки ничего не имею. – Эд ей подмигнул.

– Я и не думала, что ты станешь возражать. – Мэгги улыбнулась, залившись краской. – Мне пришлось задержаться, чтобы поговорить с владельцем клуба «Глитц». Я продала ему целую полосу. Еще сегодня я продала половину полосы мясникам с Куинс-роуд, а вторую половину – магазину одежды над «Курсаалем».

– Потрясающе, – сказал Эд. – Наверное, в редакции тобой очень довольны.

– Думаю, да.

– Но это не то, чем ты хочешь заниматься?

Мэгги покачала головой:

– Нет. Возможно, на следующей неделе схожу к редактору. Спрошу, есть ли что-нибудь для меня. Правда, я ужасно нервничаю. Остальные журналистки намного старше. Они выглядят такими… серьезными.

– Ты тоже серьезная, – заверил ее Эд. – Дерзай. У тебя получится. Ты отлично пишешь.

Она показывала Эду свои работы: короткие рецензии на фильмы и заметки о местных событиях вроде летнего карнавала.

– Ты станешь всемирно известным журналистом, Мэгги.

– Спасибо, – сказала она, хотя мечтала совсем не об этом.

Мэгги не грезила о мировой славе и о том, чтобы ее имя звучало на каждом углу, то есть о том, к чему сам Эд – в этом Мэгги не сомневалась – двигался уверенно и непреклонно, и софиты освещали каждый его шаг. Она же просто хотела работать. Узнавать что-то и писать об этом. И достичь высот в своем ремесле.

– Я отнесу ему образцы своих работ, посмотрим, что он скажет.

– У тебя все получится, подожди – и увидишь. И кстати, из тебя выйдет очень сексуальный репортер. – Эд положил руку ей на бедро.

– Правда, не думаю, что дело в этом.

– Нет, но мне нравится. – Эд наклонился, Мэгги подалась ему навстречу, и он поцеловал ее – нежно, соблазнительно. – Давай сделаем заказ, – прошептал он.

На закуску они заказали грибы с чесноком и брускетту с помидорами и оливками, а в качестве главного блюда – пасту арабьята. И взяли еще одну бутылку вина. Они не сводили глаз друг с друга, отвлекаясь только на разговор с новым остроносым официантом.

Мэгги подумала, что сидит слишком далеко от Эда, и незаметно придвинула стул поближе к нему. Эд потянулся через стол за вином, а когда сел обратно, то подвинул стул поближе к ней. Огонек свечи в бутылке замерцал. Эд поймал каплю расплавленного воска кончиком пальца и скатал ее в шарик.

«Поцелуй меня еще раз», – подумала Мэгги. Было сегодня вечером в Эде что-то особенное. В том, как он выглядел. В том, как кудри падали ему на глаза. Как в его зрачках плясали огоньки свечей. Он был таким счастливым, таким уверенным в себе. Он предвкушал то, что готовило для него будущее, и Мэгги поймала себя на мысли, что хочет разделить это будущее с ним. Хочет провести с ним еще больше таких часов. Больше дней, больше месяцев, больше лет. Она хотела разделить с ним все время.

Поцелуй меня еще раз.

– Ты сегодня очень красивая, – сказал Эд.

– Спасибо, ты тоже.

– Я думаю только о том, как поцеловать тебя.

– Но сначала ты должен съесть свою пасту.

– Уже не уверен, что хочу.

Он бросил взгляд на свои часы. Мэгги посмотрела на свои. Только что миновало девять.

– Как вам еда? – Официант нарисовался возле их столика и неодобрительно устремил острый нос на едва тронутые тарелки.