Грязная тайна Стиллуотера

Тишина, скрип ручек по бумагам, шелест тех самых бумаг, редкие фразы… Все это было нарушено незваным гостем.

Дверь распахнулась с такой силой, что стеклянная вставка звякнула. На пороге стоял Джек Пирс. Его безупречное пальто было в темных пятнах, фетровая шляпа слегка помята, а под глазами залегли фиолетовые тени усталости. Но улыбка все так же ослепляла.

— Привет, ребята! Скучали? — Пирс бросил на ближайший стол сверток, от которого потянулся аппетитный аромат свежей выпечки. — Принес еды. И новости.

— Где собака? — первым делом спросил Салливан.

— В коридоре, привязана к батарее. Ваш свидетель в полной сохранности, если не считать того, что он съел мой завтрак, порвал диванную подушку и теперь смотрит на меня так, будто это я во всем виноват. — Пирс вздохнул и, поймав вопрошающий взгляд Салливана, добавил: — Не спрашивай. Просто не спрашивай. Лучше расскажи, что у вас.

Салливан молча подвинул ему билет и ключ.

— Ого, — свистнул Пирс, поднимая билет к свету. — «Олимпия». Это тот бродячий цирк, что разбил шатры на пустыре в промзоне? Интересно. А ключ… с центрального вокзала. Наведаться?

— Это работа полиции, Пирс, — буркнул Салливан, отпивая глоток горькой остывшей бурды.

— Конечно, Бруно. Но представь заголовки: «Отважные детективы участка № 17 в одиночку расследуют загадочное убийство!» Звучит, да? А если я пойду с тобой, будет: «Полиция в сотрудничестве с известным частным детективом…»

— Известным? — язвительно перебил его Салливан.

— …с частным детективом нашли ключ к разгадке, — не смутившись, закончил Джек. — Хорошая пресса еще никому не вредила, Салли. Идем? Пока твои парни тут завтракают, мы можем успеть до обеда.

Бруно не нравилось то, о чем говорил Пирс. Но в одном наглый детектив был прав: хорошая пресса никому не вредила, и новость о расследовании, где один из хороших парней носит фамилию «Пирс», точно напечатают на первой полосе. А вот новость об надрывном труде копов? Да кому они сдались. Зато их промах обсосут, как голодные коты кость. И это злило.

Салливан с ненавистью посмотрел на пятно‑поросенка на потолке, потом на улыбающегося Пирса, потом на свою кружку. Поморщился. С грохотом отодвинул стул.

— Только если ты по дороге будешь молчать, — ткнув в сторону Пирса пальцем, проворчал Салливан. Потом понял, что хочет невозможного, и добавил: — Хотя бы иногда!

— Обещаю, буду нем как рыба, — сказал Пирс, уже направляясь к выходу и на ходу надевая шляпу.

***

Дорога до железнодорожного вокзала Стиллуотера была словно путешествие через все слои городского общества. Сначала путь лежал через Даунтаун — деловой район, где на Мэйн‑стрит располагался полицейский участок, своим видом напоминавший усталого надзирателя. Затем машина пересекала Норт‑Хайтс — ухоженный район богатеев, где стоял дом семейства Пирсов, а также особняки мэра, владельца типографии, директора завода и прочей элиты.

Им, этой местной аристократии, приходилось мириться с тем, что иногда по тихим широким улицам с тенями от вековых дубов на идеальных газонах проносились машины, стремившиеся сократить путь к выезду из города. Полиция могла себе это позволить: их «Форды» с воем сирен рассекали здешний покой, будто незваные гости на светском приеме. А вот жителям промзоны или Риверсайда такая роскошь была недоступна — им оставалось лишь ждать вечно опаздывающий автобус и трястись в дороге на час дольше, глядя на ускользающую красоту Норт‑Хайтса из запотевших окон. Зато вид старенького транспорта, то и дело выпускавшего черное облако едкого дыма из выхлопной трубы, не раздражал взгляд обитателей Норт‑Хайтса.

Пирс, прекрасно зная маршрут, решил не демонстрировать гордость и, проигнорировав многозначительный взгляд Салли на его личный «Паккард‑120», уверенно направился к одному из черных, побитых жизнью «Фордов» участка. Детективу было плевать и на продавленные сиденья, и на характерные запахи — смесь дешевого табака, старой кожи, еды из забегаловок и чего‑то неуловимого, что безошибочно выдавало аромат машины копов. Джек собирался воспользоваться дорогой до вокзала и поспать, устроившись на потрепанном сиденье, давно промятом и потерявшем форму из-за бесчисленных пассажиров. Как раз исполнит заветную мечту Салли — будет молчать всю дорогу, пока за окном мелькают сначала особняки Норт‑Хайтса, затем тихая окраина, оставляющая в стороне дымящие трубы на задворках города, а после — мост через Рэд‑Крик, за которым начиналась трасса к их цели.

Под недоуменным взглядом старого копа Джек с удобством устроился на переднем сиденье и, сдвинув шляпу на глаза, пробормотал:

— Расслабься, Салли. Ты же хотел, чтобы я помолчал.

Вокзал гудел приглушенным гулом голосов и шипением паровозов. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим угольной дымкой, дешевым табаком и потом. Под закопченными стеклянными сводами толпились люди — уставшие, спешащие, мрачные, с потрепанными чемоданами, в которых умещалась их жизнь.

Может, Пирс и преувеличивал. Может. Но он точно видел: вон тот мужик, прижимая ногой потрепанный чемодан и угрюмо глядя в одну точку, не притворяется. А за улыбками тех, кто вернулся в Стиллуотер, чувствовалась фальшь. Нет, конечно, здесь были и искренний смех, и радостные объятия. Но Джек знал: все это ненадолго. Радость от встречи, смех от ощущения, что тебя ждали, маленькое счастье от завершенной дороги. Пройдет день‑два, и давящее ощущение города вернется. Кто бы ни уезжал, куда бы ни лежал их путь, это всегда была надежда на лучшую жизнь. К сожалению, в Стиллуотере «надежда» оставалась лишь словом в словаре. Не более.

Вот и вокзал был не местом для радостных встреч или начала счастливой истории, а скорее пространством, где любой житель мог быть честен хотя бы с собой.

Путь к камере хранения лежал вниз, в подвал. Шум главного зала быстро затихал, уступая место гулкой тишине и эху шагов. Коридор был узким, с потрескавшимися стенами, выложенными плиткой цвета увядшей зелени. С потолка капала вода, и единственным источником света служила одинокая лампа под колпаком, отбрасывающая длинные, танцующие тени.

В конце этого туннеля располагались ряды стальных ячеек — безликих, одинаковых, покрытых тонким слоем ржавчины. Они хранили предметы, которые владельцы не могли или не хотели брать с собой. Это были секреты, оставленные до лучших — а зачастую до худших — времен. Получить ключ от одной из этих ячеек означало завладеть ключом к чужой тайне. Или к жизни.

Камера номер триста четырнадцать скрипнула, будто нехотя открываясь и предоставляя доступ к своим секретам. Бруно Салливан вытащил небольшой, побитый по углам чемоданчик. Внутри, под стопкой поношенной одежды, лежало несколько картонных папок.

Пирс, прислонившись к стене, наблюдал, как Салливан внимательно осматривает самые обычные вещи, и щелкал зажигалкой: «Дзы‑инь — щ‑шелк».

— Ну что, Бруно, папки будем проверять или ты вызовешь своих, и вы на месте сделаете опись? Ты сегодня как настроен — работать или работать по протоколу?

Салливан молча откинул поношенную, но чистую рубашку и раскрыл первую папку. Внутри лежали фотографии — десятки снимков. Мужчины и женщины в откровенных, часто непристойных позах. Вместе и поодиночке, с разных ракурсов. Качество было низким, освещение — любительским, но сомнений не оставалось: это было порно.

— Вот черт, — с отвращением пробормотал Салливан, быстро перелистывая карточки. Среди вороха тел чаще мелькали совсем молодые лица. Не дети, но образы заставляли задуматься. Салливану даже пришлось рассматривать некоторые снимки внимательнее. Но нет — наметанный взгляд копа четко видел: всем участникам запрещенных съемок было больше двадцати лет. Правда, ситуация от этого менее мерзкой не становилась.

— Значит, наш «белый живчик» был не только владельцем собаки, — тихо сказал Пирс, подхватив одну из выпавших фотографий. На ней была запечатлена девушка в очень обтягивающей короткой юбке, совершенно не скрывавшей отсутствия трусиков, но подчеркивавшей наличие пояса для чулок. А поза незнакомки была настолько откровенной, что не оставляла места для фантазии. — Он этим промышлял. Снимал. Продавал. Черт его знает, нужно выяснять. Грязный бизнес, Бруно. Очень грязный.

— И очень опасный, — мрачно констатировал Салливан, захлопывая папку. — Всегда есть риск начать шантажировать клиентов. Кто знает, кому именно он продавал вот эту «красоту». Документы нашли в его кармане — имя Артур Мелвин. К нашему возвращению в участок ребята должны выяснить, кто он, где живет, кем работает. Боже, вот только подпольной порнухи мне и не хватало. Если журналисты узнают, вцепятся в это дело бульдожьей хваткой.

— Они и так вцепятся, Бруно, — Джек с щелчком закрыл зажигалку и сунул ее в карман. — Как будто ты не знаешь.

— Одно дело писать про очередной труп, найденный в неблагополучном районе, а совсем другое — о том, что был убит распространитель порно. Чуешь разницу?

— Да, начальник участка будет в ярости и развесит всю твою команду на галстуках в окно.

— Лучше заткнись, Пирс, — зло сплюнул на пол Салливан. — Просто заткнись!

Он собрал все вещи, захлопнул чемоданчик, сунул его под мышку и решительно направился к выходу. Пирс, бросив последний взгляд на пыльные полки камер хранения, последовал за ним. Молча.

***

Обратная дорога к участку оказалась не такой спокойной, как прежде. Салливан был в ярости: пальцы так сильно сжимали руль, что костяшки побелели. Пирс хмурился, глядя через запыленное стекло на осенний пейзаж — природа только начала окрашивать его в увядающие тона. Солнце, низко висящее над горизонтом, посылало теплые лучи, но в тени уже ощущался прохладный сентябрьский воздух. По обе стороны дороги тянулись поля, покрытые сухой травой; на горизонте лес возвышался багрово‑зеленой стеной — загадочный и неприветливый. Редкие облака, рассеянные по небу, отбрасывали на землю причудливые тени, которые быстро перемещались.

Несмотря на кажущуюся умиротворяющей картину, спокойствие не приходило к двум законникам. В салоне автомобиля витал густой прогретый воздух, наполненный запахом старого кожзама, бензина и невысказанного раздражения.

— Порно, черт подери! — первым не выдержал Салли.

Он с раздражением ударил ладонью по рулю — старый «Форд» вильнул на пустой трассе. За этим последовал поток грубых и витиеватых выражений. Бруно себя ни в чем не сдерживал — ни в фантазии, ни в словесных оборотах.

— Да‑да, и ту мать, и того отца! Успокойся, — Джек терпеливо дождался, пока коп выдохнется, глядя на проплывающие за окном телеграфные столбы и постукивая пальцами по обшарпанной панели над бардачком. — Лучше скажи, что дал опрос миссис Мэй?

— Мэй? — Салли глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки. Взгляд уперся в длинную прямую ленту асфальта, уходящую к дымному пятну города на горизонте.

— Да, старушка на балконе. Седые волосы, оранжевая помада.

— Не помню.

Бруно задумчиво потер подбородок, ощущая колючую щетину, и бросил быстрый взгляд на Пирса. Опытный коп уже предвидел: дальнейший разговор ему не понравится. Потому что выскочка Джек Пирс сейчас будет справедливо — а оттого весьма болезненно — высказывать ему, Салливану, за проеб на работе.

— Салли, не помнить ты можешь только в одном случае. Первое — ты не опросил ее сам. Второе — те, кто опрашивал, сделали это откровенно плохо. И информации от старушки, которая каждую ночь сидит на своем балконе и постоянно смотрит за улицей, у тебя просто нет!

— Это два случая, — буркнул коп, сворачивая на подъезд к длинному, ржавеющему мосту через Рэд‑Крик.

— Да хоть десять, Салли! Ты смеешься, что ли? — В голосе Пирса впервые появились стальные нотки. — Я тебе буквально подарил готового свидетеля, не умолчал о ней, не нарушал порядок вашей работы, не лез куда не следует, уступив вам право вести это дело. И стараюсь помогать, а твои ребята…

— Мои ребята тоже могут ошибаться! — огрызнулся Бруно Салливан и бросил недовольный взгляд на Пирса.

Самое неприятное было в том, что мальчишка Пирс во всем прав. Хотя какой он мальчишка? Джеку уже тридцать четыре. За последний десяток лет он отлично поднаторел в работе. Давно не тот зеленый юнец, что пришел в участок после академии. Но привычка называть его малышом‑Джекки никуда не делась. Да и не денется.

Салливан был упертый, как баран, и не любил менять привычки. Потому никогда не признается этому представителю семейства Пирсов, что считает его весьма смышленым. Не признается, потому что Пирс — выскочка. Действует на нервы. Слишком много улыбается. Да и вообще раздражает Бруно одним видом — чистой, хоть и помятой после ночи, рубашкой. И дурацкой улыбкой. Хотя сейчас Джекки и не улыбается.

— Отлично. Вы продолжайте ошибаться, и скоро это дело потеряется среди других нераскрытых, — Джек устало покачал головой, глядя, как впереди вырастают первые уродливые очертания фабричных корпусов. — Вот поэтому я когда‑то и ушел из участка. Ты ведь помнишь. Не понимаю, как люди еще могут верить в полицию.

— А как они могут не верить? — тяжело вздохнув и моментально успокаиваясь, спросил Бруно. В голосе звучало не злорадство, а горькая правда, которую ему пришлось познать на собственной шкуре. — Им нужно верить хоть во что‑то, Пирс. И ты это знаешь.

— Да, знаю. Но копы слишком часто «ошибаются», прости, Салли, но тебе это так же известно, как и мне. И вот когда последняя вера в тех, кто должен защищать жителей города, совсем угаснет — что им останется, как думаешь?

— Уехать?

— Ты прекрасно знаешь, что нет.

— Понимаю. Но ты не сможешь в одиночку изменить систему. И я не смогу. Черт возьми, Пирс. Ты же осознаешь все это: и как к нам относятся, и какое давление оказывает на нас мэр и его окружение. И разборки между бандами. Взять хотя бы О’Малли со своей группировкой. Ты знаешь, что они на прошлой неделе натворили?

— Откуда? Об этом вряд ли трезвонили на каждом углу.

— Ночью ворвались в пятнадцатый полицейский участок, дежурных копов заперли в каморке, а сами до утра сидели там, напивались. По убыткам — сгоревшие дела, причем, конечно же, очень избирательно. Разгромленный участок, сломанный замок у оружейной, кстати, пустой. И ремонт, который город отказался оплачивать. То есть мэр в курсе происходящего.

— Какого?

Пирс со свистом выдохнул, вздохнул и кивком головы показал Салливану, что готов слушать дальше. За окном проплыли первые склады, и воздух наполнился знакомой едкой смесью химикатов и угольной пыли.

— А такого, что ребята из пятнадцатого пошли на принцип и завели несколько дел на парней из банды О’Малли. Как ты понимаешь, больше там самые принципиальные не работают.

— Живы?

— Угу. Правда, двое из них сейчас лежат в больнице и писают в утку.

В стареньком «Форде» на пару минут повисло молчание, густое, как смог над Фактори‑Дистрикт. Мост через Рэд‑Крик остался позади: равнодушные ржавые воды реки мерно текли, унося из Стиллуотера все яды и химикаты. А впереди двух мужчин ждал очередной день в городе — попытка расследовать убийство, пес, с которым теперь вообще непонятно что делать, участок, работа… Фальшивые улыбки, глупые чаяния на что‑то лучшее, попытки хоть что‑то исправить. Обычная их жизнь, от которой Салли уже успел устать и которой Пирс нагло скалится в ответ, будто бросая вызов самому Стиллуотеру.

Джек растер ладонями лицо, стараясь прогнать усталость и стереть печать бессонной ночи.

— Ладно. Я заеду к старушке Мэй. Поговорю с ней. Мне кажется, она может многое рассказать. А ты, Салли, ты обязан проконтролировать работу парней. Чуйка буквально орет, что с этим трупом не все так очевидно, как кажется сейчас. Да, фото у него в чемодане занятные, и количество их напрямую указывает, что это не для личного использования. Но что‑то тут нечисто. Рой, Салли.

— Без тебя разберусь!

— Конечно, разберешься. Поэтому и говорю — контролируй. Потому что если твои ребята ошиблись на первичном сборе информации, что им мешает ошибаться и дальше?

— Думаешь, кто‑то что‑то знает?

— Не, — Джек дернул плечом, глядя, как они въезжают в знакомые, пропахшие нищетой и отчаянием улочки Риверсайда. — Думаю, что показательные действия О’Малли для многих послужили поводом не проявлять особое рвение к работе.

Глава 4 Мэй

Полицейский «Форд», урча двигателем, подкатил к старому зданию семнадцатого участка. Его кирпичные стены были покрыты трещинами, словно лицо прожженного алкоголика — морщинами, а у входа кто-то ночью снова оставил свой след. Воздух здесь был пропитан соответствующим запахом. Бруно выключил мотор, и в наступившей тишине можно было услышать, как он скрипит зубами от раздражения, все еще размышляя о том, какие последствия для него и его команды может иметь эта проклятая находка в камере хранения вокзала. Чемодан, лежавший на заднем сиденье, буквально давил на нервы Бруно своим существованием.

— Пойдем, — буркнул он, открывая дверцу. — Посмотрим, что ребята нарыли по Мелвину. Может, адрес нашли, может, еще что.

Джек Пирс, уже поставив ногу на асфальт, покачал головой. Его взгляд был прикован к собственному «Паккарду-120», припаркованному через дорогу. Автомобиль стоял под осенним солнцем, и его темно-синий кузов хоть и был в пыли, но все же выглядел чужеродно-роскошным на фоне убогого полицейского участка.

— Позже, Салли, — сказал он, поправляя шляпу. — Сначала нанесу визит нашей общей знакомой. Как вернусь от миссис Мэй, обязательно зайду. Обменяемся информацией. Возможно, к тому времени твои ребята действительно что-то найдут. Да и из морга отчет уже должен быть готов. Не вижу смысла терять время, сержант.

Салливан проворчал себе под нос что-то вроде «Умный, проклятый!», но не стал спорить. Он видел решимость в глазах Пирса. Тот уже мысленно был в Гнилом переулке. А еще он был прав. Опять. И это злило. Снова! Но какие бы эмоции ни испытывал Салли в отношении малыша-Джекки, не признавать его правоту было бы абсолютной глупостью. А дураком Салли никогда не был. И поэтому отказываться от дармовой, а главное, действительно толковой помощи он не стал.

Пирс быстрыми шагами пересек улицу, его пальто распахнулось, словно плащ. Он сел в «Паккард», захлопнул дверцу с глухим стуком и завел машину. Мотор отозвался ровным гулом. Джек даже усмехнулся: не часто на этой улице кто-то рассекает на «Паккарде», чтобы завезти в полицейский участок несколько свежих булочек. Мотнув головой, Пирс бросил взгляд на вход в участок, где уже скрылся Салливан. Уголки губ приподнялись в усмешке. «Всему участку, и особенно Бруно, не помешает провести побольше времени с этим милым, добродушным псом», — подумал он. И ведь действительно, в доге было все прекрасно: его преданный взгляд, мощь, даже его грустная морда. Если не считать разрушительной силы, крайне любопытного характера и желания все попробовать на зуб. Особенно на зуб. Джек с содроганием вспомнил свою штучную пепельницу, павшую под натиском длинного гибкого хвоста. И диванную подушку, погибшую в пасти дога.

Детектив решительно отвернулся от участка, включил передачу и тронулся с места, оставляя за спиной полицейских и их общение с четвероногим ураганом.

Дорога до Гнилого переулка заняла не так много времени. Сентябрьское солнце, уже не такое жаркое, как летом, золотило крыши домов. Воздух, благодаря ветерку, сегодня оставался более свежим. А вот кисловатый, с примесью тухлятины и химикатов, аромат с реки невозможно было победить никаким сквозняком. Пирс припарковал «Паккард» напротив дома миссис Мэй и вышел из машины. Его взгляд тут же устремился к балкону второго этажа — к тому самому балкону с плетеным креслом.

Кресло было пустым. Балкон, впрочем, тоже.

Джек нахмурился. По его расчетам, старушка Мэй должна была быть здесь. Она же, по ее же словам, не спускала глаз с переулка! Прищурившись, Джек быстро прикинул расположение квартиры старушки Мэй и уверенно направился к подъезду с тяжелой входной дверью. Темный, пропахший котами, какой-то выпечкой и, отчего-то, тонким ароматом цветов подъезд встретил его прохладой. Поднявшись на второй этаж, Джек нашел нужную квартиру и постучал.

Прошло с десяток секунд, прежде чем из квартиры донеслись звуки неторопливых шагов. Загремели замки, и дверь с протяжным скрипом отворилась.

Джек Пирс, известный частный детектив, за годы службы в полиции и последующей работы в агентстве успел повидать многое. Отпрыск богатой семьи, он был привычен к светским мероприятиям и изысканной красоте. Но сейчас Джек не смог сдержать удивленного свиста и даже слегка отпрянул, пораженный увиденным великолепием.

Перед ним стояла миссис Мэй. Но не та, которую он видел прошлой ночью, — сгорбленная тень в темном платке. Эта женщина была… сногсшибательной. В буквальном смысле слова. Седые волосы с фиолетовым оттенком были уложены в элегантную, даже несколько дерзкую прическу с мелкими локонами, подчеркивающими благородные черты лица, погребенные за множеством морщин. На губах — та самая яркая, насыщенная, оранжевая помада. Она бросала вызов всем дорожным конусам, какие только могли существовать. На миссис Мэй было старенькое, но безупречно скроенное платье из темно-синего крепа, заштопанное всего лишь в двух местах. Зато на ее шее сверкали бусы из настоящего жемчуга, от которых даже в полумраке коридора исходило мягкое сияние. Она выглядела так, будто собиралась не на свой балкон в Гнилом переулке, а в ложу оперного театра. Закрытого. Несколько разрушенного и давно утратившего свой блеск, как и сама Мэй, но все же это была бы запоминающаяся встреча двух увядающих кокеток.

Пирс замер, буквально потеряв дар речи. У него только мелькнула в голове мысль: «А жив ли муж миссис Мэй, и если нет, то не такая ли красота послужила причиной скоропостижной кончины мистера?». Но Джек все же был воспитанным молодым человеком и быстро выкинул из головы неподобающие мысли.

Мэй не растерялась, услышав мужской свист. Она уверенно положила руку на бедро, изогнулась своей уже по-старчески сгорбленной фигурой, и ее умные, насмешливые глаза блеснули.

— Красавчик, я тебя уже заждалась, — сказала она низким, хрипловатым голосом с легким придыханием.

В коридоре повисла тревожная тишина. Пирс был ошеломлен. Мэй стояла неподвижно, будто не дышала, сохраняя свой образ до последнего. Она напоминала актрису, произносящую финальную реплику в пьесе... Но ее спокойствие оказалось недолгим. Она кашлянула, прикрыв рот ладонью, и с легкой насмешкой посмотрела на гостя своими слезящимися глазами. Затем, изящно махнув рукой, на которой проступали вены, Мэй прекратила свое притворство и пригласила Джека войти.

— Заходи, заходи, не стой на пороге, не терплю сквозняка в доме. Чай будешь? Или кофе? Кофе крепкий, не то дерьмо, что в участках варят. Поверь, я там бывала, пробовала те помои.

Пирс, все еще несколько ошеломленный появлением Мэй в таком образе, переступил порог. Квартира была небольшой, скромной, если не сказать бедной, но чистой и даже уютной. На старой, но начищенной до блеска плите стоял эмалированный кофейник. В воздухе витал легкий запах табака, кофе и воска для полов.

— Кофе, пожалуйста, — с трудом выдавил он, снимая шляпу и стараясь придать своему голосу уверенность. — Черный, без сахара.

— Так я и знала, — фыркнула Мэй, направляясь к плите. — Все вы, детективы, любите черный кофе. Думаете, от этого внимательнее будете и умнее. Вздор! От этого только желудок портится. А потом лет в пятьдесят лежите в больнице и думаете, с чего это? Пф!

Ворча, Мэй тем не менее налила кофе в две простые белые керамические кружки и вынесла их на балкон. Пирс последовал за ней. Тот самый балкон. Тот самый вид на вход в Гнилой переулок, который днем казался еще более убогим и неприглядным. Мэй устроилась в своем любимом кресле, кивнув Джеку, чтобы устраивался, где ему удобно. Вариантов было немного: либо остаться стоять, либо присесть на трехногую табуретку, покрытую вязаной накидкой сомнительного вида. Старушка достала из кармана платья пачку папирос, смяла фильтр, зажала его губами и, чиркнув спичкой, прикурила, даже не подумав воспользоваться мундштуком. Выпустив струйку едкого дыма в прохладный воздух, Мэй с прищуром посмотрела на Джека:

— Ну что, симпатяга, — начала она. — Пришел расспросить старую Мэй, что она видела? Так и знала, что именно ты догадаешься обратиться ко мне. Ведь я многое вижу со своего балкона. Вчерашнего покойничка, например.

Мэй замолчала, с прищуром осматривая улицу. Джек не был дураком, он прекрасно понимал, что старушке скучно, и быстрого разговора у них не выйдет. Не бывает так, чтобы везло на сто процентов: и свидетель тебе, и согласие на разговор, да еще и без лишних слов. Нет, конечно. Поэтому детектив быстро включился в игру.