Миссия Homo Liberatus: Начало

– Соня!

– Да, мамочка!

– Иди сюда, покачай Толика! Мне надо к тёте Стеше сбегать.

– Сейча-а-ас!

«Ох, ну только собиралась поиграть… – раздосадованная, Соня остановилась посреди комнаты и тут услышала поднявшийся снаружи шум. – Что это? Солдаты? Опять! Страшно…»

Сердце бешено заколотилось в груди телеграфистки Софьи Антоновны, словно у той девчушки, какой она была в день сожжения Хатыни. Пытаясь выудить что-нибудь полезное из воспоминаний выжившей свидетельницы, я вместе с ней ощутил подступивший к горлу удушающий комок страха – неизменный спутник детей войны.

…Соня застыла как вкопанная, парализованная паникой, но ненадолго. «Где мама?». В ней жила тогда детская вера в то, что мама обязательно спасёт от тех страшных дядек с автоматами, которые время от времени вваливались в деревню, топая, как стадо быков, и выгребали из крестьянских дворов всё, что плохо лежало, сопровождая своё мародёрство грубой руганью на едва понятных или вовсе не понятных языках.

– Мама-а-а!

Вот она мама, вошла, держа Толика в одной руке, а другой застёгивая блузку. Кормила его, наверное.

– Что там за шум?

– Солдаты!

Обе, большая и маленькая, осторожно, с противоположных углов подоконника, отодвинули простенькие ситцевые занавески, чтобы, не выдавая своего присутствия в доме, рассмотреть происходившее снаружи. Здоровенные мужчины в серых шинелях, с автоматами наперевес заполонили улицу. Некоторые в немецкой форме, но большинство в какой-то другой. Они шли явно целенаправленно, цепью, то и дело что-то выкрикивая. В памяти Софьи Антоновны лица полицаев были как-то размыты, будто кто-то размазал по ним прозрачный яблочный кисель…

– Ах, чтоб их! – сомнение, даже какое-то смятение выразилось на лице женщины, но Соня знала: мама всегда подскажет, что делать. – Ты вот что, Сонюшка…

«Сонюшка? Ух ты! Как ласково! – сердце ребёнка сжалось от восторга, но дочь тут же и насторожилась. – Никогда не называла меня Сонюшкой – всё больше Софьей, как большую».

– Ты беги к тёте Стеше, а оттуда, гляди, если получится, может, в лесу спрячься.

– Но ма-а…

– Давай, давай, не перечь!

«Ну вот, только что была „Сонюшка“, а теперь такая строгая, почти кричит… – девочка сникла, но послушалась и стала снова натягивать тёплый заячий полушубок. – Ой, да ладно! Ей поди-ка тоже страшно. Мамочка, родненькая, ты такая тёплая! И Толик тоже тёплый и так сладко пахнет младенчиком… И глаза твои, большие и синие, и морщинки вокруг них… люблю, даже, когда ты кричишь!»

Перед уходом Соня на секунду прижалась к матери, и комок страха в горле как-то рассосался и отступил. Мать обняла и поцеловала дочурку с такой силой, с такой любовью, какой в своих многотрудных крестьянских буднях никогда раньше не выплёскивала ни на одного из детей. То было прощальное объятие, но Соня истолковала его по-своему. Она обрадовалась и воодушевилась: «Что может случиться, раз мама так сильно меня любит?»

– Давай, давай! – заторопила женщина. – Только огородами. Да беги же! Некогда верхнее застёгивать!

«Странно, – опять пронеслось в голове у девочки. – Всегда, наоборот, заставляет застёгиваться до ушей, а тут… Холодно нараспашку-то, но бегом ничего». Огородами добралась до Стешиной хаты.

– Тётя, там солдаты!

– Знаю, знаю… беги, спрячься, детка.

– А где все твои?

– Да в деревне, кто где.

– Так побежали в лес! Вон, тут рукой подать!

– Поздно, милая, просто спрячься. Наверное, эти паразиты партизан ищут – так их тут уже никого нет, с утра ушли, после перестрелки. Может, обойдётся…

Тётя Стеша врать не умеет. Вон как боится, аж трясётся вся… и мечется по дому – а в нём и нет почти укромных углов-то.

– Спрячься, детка! Вон, в погребе хотя бы. А я дверь припру – может, подумают, что дома никого…

– Да не запирай! Так ведь никогда же не запираешь… всё равно выломают…

– И то правда… – и Стеша в растерянности застыла посреди кухни, безнадёжно опустив руки, но потом всё же подошла к двери и спустила широкий дубовый засов в два железных паза, тем самым продлив собственную жизнь на пару минут.

«Крутые ступеньки у тёти в подвале! Хоть бы не упасть, шуму не наделать! – Сонино сердце колотилось так сильно, что его удары отдавались в висках болезненным звоном. – Куда же спрятаться? Может, в картошку? Должна влезть, если только картошки немного в ящике. Темно-то как! Пошарить рукой? Вот так, ничего, я маленькая. Фу, грязная какая картошка, пыльная! Хоть бы не чихнуть! Ну вот, уже забарабанили в дверь. Ногами. Кулаками. Дверь-то неказиста. Ох, какой грохот… выломали-таки, уроды!»

Тут сидевшая в картошке Соня, пытаясь заглушить шум, производимый выпрыгивавшим из груди сердцем, видимо, потеряла сознание от аритмии и очнулась только когда наверху, в доме, прогремел одиночный выстрел и раздался короткий женский вскрик. Стешин вскрик. «Что это там рухнуло? Тётю Стешу застрелили? Мамочка, спаси меня! Боженька, спаси!» Девочка зажмурилась, глотая слёзы, без позволения начавшие проливаться по доброй тёте Стеше, дыша картофельной пылью через рот, чтобы не выдать себя всхлипыванием или шмыганьем носа. В ту минуту Соня отчаянно пожелала стать невидимкой.

Разверзлась деревянная крышка погреба. Прорисовавшийся из-под света силуэт мужчины в каске показался девочке фигурой страшного чудища, но она сделала усилие и сумела подавить возглас ужаса.

– Є тут хто? – прогремел хриплый окрик. Луч фонаря пронзил темноту.

«Вот дурак! – вдруг подумалось восьмилетнему ребёнку. – Хто ж тебе ответит? Ох, он уже лезет вниз, лезет сюда! Солдат. Как топает! Сапоги-то совсем новые, небось… Ищет. Чего ищет? Людей или чем поживиться? Фу, какой страшный… худющий, как кощей. Не дышать, не сопеть… только бы пронесло! Мамочка, где ты? Боженька, спаси меня!»

Софья Антоновна помнила, как спустившийся в погреб полицай, одетый в форму с тёмно-синими лацканами, проворчал что-то невнятное, обернулся вокруг себя, причём лицо его в памяти свидетельницы было затянуто всё той же кисельной дымкой. Внимание страшного дядьки привлекла верхняя полка, на которой, источая пряный чесночный аромат, красовалась дожидавшаяся там особого случая палка колбасы. Он ухмыльнулся от радости, поднял руку, стянул добычу вниз. Победоносно потряс колбасой в воздухе, словно захваченным в бою трофеем, снова потянулся вверх и ещё пошарил по полке в надежде отыскать другие припасы, но нащупал лишь банку подсолнечного масла, сгрёб и её и потопал сапожищами наверх, вон из погреба. Колбаса эта отвлекла карателя от дальнейшего обыскивания подвала – она, по всей вероятности, и спасла жизнь девочке Соне, да ещё помог ветер, который сдувал в сторону дым с подожжённого Стешиного дома и не дал хозяйкиной племяннице задохнуться в погребе.

***

Это я улучил минуту, чтобы устроить телеграфистке мини-сеанс телепатического гипноза, когда в почтовом отделении не было людей, но как-то неожиданно быстро набежала целая куча народу, словно все они только и дожидались снаружи.

– Женщина, можно побыстрее обслуживать! – сварливый бабский голос из очереди заставил меня прервать зрительный контакт. Телеграфистка пришла в себя, с удивлением оглядела очередь.

– Вам плохо? – слегка перегибаясь через стойку, спросил я, стараясь придать участливость своему голосу – кажется, успешно.

Тёмно-русая с проседью женщина средних лет окончательно очнулась и чуть заметно вздрогнула.

– Нет, простите. Просто задумалась на секунду, – проговорила она извиняющимся голосом, даже не подозревая, что отключилась на целых десять минут. И тут же другой, уже стариковский голос из очереди прошипел:

– Вы что, мечтать на работу ходите? Безобразие! Пожилая женщина, а сама как кисейная барышня!

«Давно со мной такого не было – кажется, с тех самых пор, как тот странный доктор приходил в детский дом», – подумала Софья Антоновна без раздражения, отогнав в сторону воспоминание о «докторе» и не обращая внимания на грубость нетерпеливого деда. Тот годился ей в отцы, но телеграфистка выглядела значительно старше своих пятидесяти из-за глубоких морщин на кротком лице. Это была простая женщина, не просившая у жизни слишком многого – и потому имевшая всё, чего желала. Она считала большой удачей само то, что осталась в живых, и суеверно называла мечты ещё о каких-то благах кощунством. Ни лиц, ни разговоров фашистов, уничтоживших её родную деревню, она не помнила, чему была скорее рада. Я догадался, что с её сознанием кто-то поработал так же, как и с памятью Матвея Ивановича, но Софье Антоновне я завидовал. Мне казалось, именно такое вот частичное забвение позволило её с детства истерзанной лишениями душе продолжить жить в мире с собой и людьми. Быть может, не забудь Соня Яскевич того, как выглядели убийцы её семьи, ей тоже не было бы покоя на этом свете.

Её старший брат, Владимир Яскевич, помнил и того меньше. Когда пришли каратели, он cпрятался в пустой картофельной яме на окраине деревни, и, там, видимо, провалился в обморок от ужаса. Владимир так думал потому, что вообще ничего не помнил: с того момента, когда он залез в яму, всё было стёрто начисто. Итак, я нашёл и прочёл воспоминания двух из четырёх свидетелей преступления в Хатыни – и ни на шаг не приблизился к своей цели.

***

Подполковник запаса Александр Желобкович был моей главной надеждой. От Матвея Ивановича я узнал, что после уничтожения Хатыни подросток Саша оставался у партизан до самого изгнания фашистов из Белоруссии, хотя и был слишком юн для участия в рискованных операциях. Прежде чем выходить на прямой контакт с этим свидетелем, я решил за ним понаблюдать.

Я незаметно следовал за бодро шагающим на работу Александром. Было любопытно, чем же теперь занимался мальчик, ускакавший от смерти на деревенской лошади в марте сорок третьего. А он, давно уже взрослый, уверенный в себе мужчина, неспешно шагал по натоптанной тропке вдоль реки. Каждый раз, когда выдавалось солнечное утро, подполковник запаса делал такой крюк, специально, чтобы насладиться движением и лишний раз порадоваться жизни. В этом он походил на телеграфистку Софью Антоновну. Наверное, никто не чувствует счастья быть просто живым сильнее тех, чья жизнь хотя бы раз висела на волоске.

Город, выбранный Желобковичами после ухода главы семейства в запас, был безмятежно тихим и сиял обилием чисто выбеленных крытых черепицей невысоких домиков. На Лемурии все живут на открытом воздухе, не делают искусственных построек, не отгораживаются от Природы. Благодатный климат поощряет наше невмешательство в её порядок, а она даёт нам как обед, так и ночлег, без лишних хлопот. Тем не менее, красота архитектуры, создаваемой homosapiens, всегда восхищала моих собратьев. Мне, как и Саше Желобковичу, чудилось, что старинные белоснежные постройки Гродно излучают непоколебимое спокойствие, несмотря на близость к государственной границе.

Миновав нарядную белую церквушку с пирамидальной крышей, дремавшую на уютном, покрытом радужной утренней росой зелёном пригорке, Александр вдруг обернулся и окинул взглядом изгиб Немана, словно хотел вобрать в себя безоблачную бесконечность, обнимавшую маленького человека. Искрясь на солнце серебряными бликами, в войну видавшая виды река тихо катилась к подёрнутому изумрудной весенней дымкой горизонту. Саша Желобкович постоял так с минуту, не в силах надышаться мирным апрельским утром, подставляя лицо солнцу и лёгкому ветерку и просто признался самому себе: «Я счастлив». Бывший хатынский подросток думал о предстоявшей свадьбе дочери с очень хорошим человеком. Он мечтал об ораве внуков и о том, как будет с ними играть.

Отставной артиллерист был из числа плохо поддающихся гипнозу людей, а его утренние размышления никак не касались последнего дня родной деревни, поэтому я ничего и не мог узнать просто так, незаметно. Подполковник запаса был здоров и спокоен. Несмотря на пережитую в детстве трагедию, его не мучили подспудные страхи. Наоборот, Александр был честен с собой и другими, смело смотрел в лицо трудностям, объехал всю страну… Он не боялся жизни, в то время как музейские девчонки-экскурсоводы, которым повезло родиться в мирное время, были полны разъедающих душу пустяковых тревог. Как же это работает у homo sapiens? Мне нужны были союзники со светлой энергией, похожие на Александра, и я не смел нарушать его ментальные границы без позволения ещё и поэтому, хотя… Он выглядел уж слишком довольным жизнью.

Поравнявшись с двухэтажным свежевыбеленным зданием, Желобкович вынул из кармана ключ и отпер узкую дверь с табличкой «Общество «Знание». Мне пора было проявиться…

– Наверное, вам уже надоело внимание журналистов? – начал я, подойдя к нему со спины и представившись очередным работником прессы.

– А это не важно! – ответил Александр через плечо, без тени удивления. – Я никогда не отказываюсь давать интервью о Хатыни. Не позволять людям о ней забыть – мой гражданский долг, – он действительно говорил то, что думал.

Желобкович пригласил меня в свой кабинет. Теперь его темно-синие глаза смотрели внимательно. Бывший военный был всегда начеку. Недавно появившиеся залысины делали его крупный, пересечённый одной глубокой горизонтальной морщиной лоб ещё выше. Гладкие щёки вполне сытого человека и не слишком тонкие губы очень красивой формы, ямочка на подбородке – мягкие черты лица Александра никак не вязались с образом профессионального военного, как и его неспешные движения. Мешки под глазами придавали ему усталый вид – а ведь этот человек был немногим старше меня! Да, у подполковника запаса оставался совсем небольшой запас энергии…

– Тогда расскажите о том трагическом дне, пожалуйста.

Я приготовился внимательно слушать, а он поинтересовался:

– Записывать не будете? Где же ваши ручка и блокнот или магнитофон?

– А… я… всё запоминаю, – сконфузился я, сообразив, что забыл позаботиться о соответствующем случаю реквизите. – Пожалуйста, начинайте. Где вы были, когда пришли каратели?

Мой собеседник прикрыл глаза. Хотя он считал своим святым долгом всегда отвечать на вопросы о Хатыни, я теперь понял, как нелегко ему это давалось, несмотря на многие годы и гладко текущую жизнь. И особенно некстати эти воспоминания оказались в такое чудное весеннее утро, после прогулки с приятными мыслями о семье. Александр чуть поморщился, но, наконец, усилием воли собравшись, твёрдо ответил:

– Я был во дворе нашего дома вместе с отцом. Он что-то мастерил, а я качался на качелях… Отец их поставил незадолго до того дня – он всегда придумывал способы нас развеселить… – вызывая в памяти картину последнего дня своего загубленного войной детства, Саша тоскливо посмотрел в окно, за которым, кичась яркой новорождённой листвой, красовалась нарядная молодая берёзка. – Их было очень много, они шли подковой, и мой отец понял, что начинается оцепление. Тогда он побежал в стойло и вывел оттуда нашу лошадь. Мне было тринадцать, и я уже хорошо умел ездить верхом. Отец посадил меня на лошадь и приказал скакать к тёте Маше в Замостье.

– И вы ускакали?

– Д-да… – голос Желобковича прозвучал глухо, а его лицо вдруг вспыхнуло стыдом и злостью.

– Вы чувствуете себя виноватым.

Александр уставился мне прямо в глаза.

– Таких вопросов мне никогда не задавали. Пытаются быть тактичными. Вы необычный журналист.

– Это не вопрос. Это факт, – я начал играть в открытую. С этим homo sapiens особенно хотелось быть честным. – Вам не даёт покоя мысль, что можно было увезти с собой кого-то из братьев и сестёр, или даже двоих – и они сейчас были бы живы. И вы всю жизнь не можете себе простить, что этого не сделали, хотя умом и понимаете, что это отец, а не вы, подхлестнул лошадь, настояв, что нет времени.

– Откуда вы знаете? – удивление моего собеседника росло. – Кроме своей жены, я никогда никому не рассказывал о своих сожалениях.

А я лишь подливал масла в огонь:

– И вы стали военным тоже чтобы защитить хотя бы других, и тем искупить вину перед погибшими родными. А на самом деле часто думаете, что из вас получился бы хороший врач. И это правда: вы очень добрый и умный человек со светлой энергией.

– Со светлой энергией? – озадаченно переспросил Александр и подпёр гладко выбритый подбородок кулаком. – Очень интересно! Вы знаете обо мне больше, чем я сам. Зачем же вам это интервью? – вопрос прозвучал иронически, и он тут же догадался: – Вы не журналист. Вы как будто читаете мысли.

Я кивнул утвердительно, дважды, отдельно подтверждая каждое из его предположений.

– Кто же вы такой? – с настороженным напряжением поинтересовался подполковник запаса. – Из КГБ?

Далось им это КГБ! Я отрицательно помотал головой.

– Тогда откуда? Может быть из ЦРУ? – полушутливо предположил он.

– Что такое ЦРУ?

Желобкович удивлённо уставился на меня, подумав: «Он что, с луны свалился?», а я терпеливо пояснил:

– Не с Луны, а с Лемурии.

После короткой вопросительной паузы раздался сардонический хохот подполковника Советской Армии. Заливаясь смехом, он помахал ладонью возле уха – из вежливости, вместо того чтобы покрутить пальцем у виска. Наконец, утирая выступившие на глазах слёзы, Александр проговорил:

– Инопланетянин, значит… ха-ха-ха… Да вы, батенька, сумасшедший! Как же я сразу не догадался? Ни блокнота, ни диктофона… Наступает такое время, что всякая шушера начинает лезть наружу!

Я обречённо вздохнул при виде руки собеседника, потянувшейся к дремавшему на столе телефонному аппарату, и подумал с досадой: «Мне что же, придётся устраивать показательное выступление перед каждым homo sapiens, кому я решу рассказать о себе правду?» Предварительно удостоверившись, что сердце у Желобковича крепче, чем у заведующего музеем, я начал представление. Папки с документами степенно снялись со стола хозяина кабинета и, выстроившись в линию, вереницей поплыли в воздухе. Достигнув середины помещения, делопроизводство завальсировало по малому кругу, не растеряв при этом ни одной бумажки. По завершении папками полного круга, к ним грациозно присоединились брошюры из книжного шкафа.

Смех Александра постепенно утих. Пару минут он следил за происходящим, раскрыв рот, потом вышел из-за стола и, приблизившись к кружащимся в воздухе предметам, попытался выловить какую-нибудь брошюру из дьявольского хоровода, чтобы оборвать ниточку, на которой, по его ошалелому предположению, всё каким-то образом было подвешено. Брошюра не далась и, как следует приложив по шее своего хозяина, поспешила вернуться в компанию удалой канцелярии, уже заходившейся в неудержимом фокстроте. Давно я так не веселился!

– Ну что, теперь верите? – спросил я, стараясь говорить как можно дружелюбнее.

Мой собеседник не отвечал. В голове его совершалась борьба между «материалистическим мировоззрением» и наблюдаемым фактом. Деваться было некуда. Как известно, факт – это самая упрямая в мире вещь.

– Вы не сходите с ума, Александр Петрович, – успокаивал я, не двигаясь со своего стула, который, к слову, тоже преодолел гравитацию и висел ровно в центре бумажного хоровода. – Человек – не царь Природы и не самое высокоразвитое существо на Земле, а тем более во Вселенной. Разве это не логично?

– Л-логично, – неуверенно согласился председатель гродненского филиала общества «Знание». Медленно, то и дело оглядываясь на всё, что так ненаучно оказалось в воздухе, он вернулся к столу и, вдруг опомнившись, поинтересовался: – А вам-то какое дело до Хатыни?

– Я там родился, – плавно приземляясь и постепенно отправляя документы и брошюры по местам, отозвался я.

– Что-о?

– Да-да. Вы не ослышались. Мне было три. Я был в том сарае во время пожара и тоже выжил, благодаря своей матери.

– Не может быть! – снова не поверил Александр. – Вам же лет двадцать с небольшим!

– Мне сорок пять, – возразил я.

– Предположим… вы хорошо сохранились… – напряжённо всматриваясь в моё лицо в поисках возрастных признаков, с сомнением ответил он. – Тогда чей же вы сын?

– Полины, травницы.

– Не помню такую… а я ведь всех знал в деревне. Но допустим, вашу мать я забыл. А отец?

– А мой отец – лемурианец, он представитель расы, более высоко развитой, чем ваша.

– Да вы точно издеваетесь! – снова возмутился Желобкович, хлопнув ладонью по столу.

– Сейчас вы всё вспомните, – начал я короткий сеанс, воспользовавшись первым попавшимся под руку карандашом. – Смотрите сюда, – оппонент перевёл взгляд на предмет, зажатый в моих пальцах. Словесный код для разблокировки воспоминаний о нас с матерью я знал – это были слова, которые не могли быть услышаны homo sapiens случайно. – Сейчас я досчитаю до пяти, и вы вспомните. Один… два… три… четыре… пять… homo liberatus.

Лицо Александра Петровича на мгновение исказилось напряжением, но тут же прояснилось:

– Помню травницу! – воскликнул он, широко распахнув глаза. – И её… цыгана? Так ты цыганёнок Ясик? Теперь понятно, откуда взялись твои фокусы! Хотя…

– Ну, пусть буду цыганёнок… – усмехнулся я. То, что мы оказались односельчанами, земляками, должно было способствовать установлению доверия. – И всё-таки, расскажите… расскажи, что ты знаешь, Саня.

– Чего именно ты добиваешься? Зачем?

Теперь интервью брали у меня, что не входило в мои планы, и я отвечал как можно более сжато:

– Я послан, чтобы найти тех вампиров, что погубили наши семьи, и освободить человечество от них, и от других тоже, – было не важно, что Александр понял слово «вампиры» лишь фигурально. – Ещё не знаю, где именно их искать. А начать я хотел бы с поиска командира, который отдавал приказы, потому что он был там самым мощным… В общем, мне нужно, чтобы ты представил картину всего, что видел в тот день – и я попытаюсь считать с твоей памяти хоть какие-то лица. Вот такое интервью.

– С-читать? – удивлённо переспросил подполковник запаса, но устроенное мною ранее представление оказалось достаточно убедительным, так что он с готовностью прикрыл глаза и разрешил: – Хорошо, валяй!

Александр привычно легко сосредоточился. В мыслях его замелькали воспоминания: задний двор, лошадиная грива – и даже кисловатый запах взмыленной лошади, бешеная скачка, проносящиеся мимо сплошной стеной деревья, худощавая тётка, снимающая подростка с тяжело дышащего животного, громоподобное тиканье стенных часов в гробовой тишине тёткиной кухни… нескончаемое ожидание… невыносимо медленное путешествие на дядиной подводе – обратно в Хатынь и… обугленная, но уже безжизненно холодная печная труба – единственное, что уцелело от большого семейного гнезда. На месте кузнецова сарая – превратившиеся в головешки балки. Под балками – гора обгоревших трупов.

– Да, ты действительно не видел лиц карателей… – наконец, оторвавшись от Сашиных воспоминаний, сказал я озабоченно. – Кто же может мне помочь? Я уже был у Яскевичей – и ничего. Остался Витя. Он твой брат?

– Двоюродный, – отозвался Александр задумчиво. – Только не помнит и он никого, можешь не терять времени. И никто не помнит. Знаю, это как-то странно, неестественно. Из других деревень, сожжённых в войну, люди тоже не помнят ни лиц тех немцев, ни их слов. Как заколдованные.

«Немцев», – отметил я про себя, а вслух поинтересовался:

– А скажи, ты когда-нибудь встречал человека с глазами разного цвета?

Александр вздрогнул, словно вопрос застал его врасплох. Передёрнул плечами.

– Брр… Вот напомнил жуть! Был один приходящий лектор, когда я учился в артиллеристской школе.

И в его памяти всплыл актовый зал полный парней-курсантов и какой-то туман, а в тумане – уже знакомое мне из воспоминаний Матвея Ивановича лицо с разными, жёлто-карим и светло-голубым, глазами.

– Выступал пару раз, вроде… А вот что преподавал – не помню… Мы сидели там все, как под гипнозом, – закончил Саня.

– Да я уж вижу, – согласился я. – Зато теперь ясно: если свидетелей не раскодировать, командира отряда карателей мне не найти.

– Раскодировать? – рассмеялся мой собеседник. – Ты думаешь, нас тогда действительно загипнотизировали? Что за ерунда!

– Не думаю – знаю. Чтобы ты всё вспомнил, нужен код, который известен гипнотизёру. Точно так же, как пять минут назад ты вспомнил меня.

– Ты это серьёзно?

– Совершенно серьёзно. И у меня к тебе есть последний вопрос, на сегодня.

– Валяй! – снова разрешил Желобкович.

– Где находится КГБ?

Мой собеседник одарил меня диким взглядом, но потом опять развеселился и, подавив смешок, ответил по существу:

– Главная контора – на Большой Лубянке, в Москве. Не думаешь ли ты, наивный пришелец, что они вот так тебе и выложат этот код на блюдечке?

– Нет, конечно. Но у меня свои методы…

– У них тоже! Это тебе не артиллериста расколоть, – усмехнулся Саша, намекая на то, как легко мне было прочесть его собственные мысли. – И потом, то было в пятидесятые. Если этот, с разными глазами, из КГБ, он, скорее всего, уже на пенсии. Хотя, конечно, данные должны быть в архивах… Это если тебе удастся до них добраться.