Миссия Homo Liberatus: Начало

– Ребята, кто может мне сказать, на чём остановилась наша Нина?

В ответ поднялось несколько детских рук. Новый ведущий выбрал Ваню, и тот очень чётко и вдумчиво произнёс:

– Во время пожара выжило шесть человек, и только один взрослый. Вот это, – и мальчик указал на статую гигантского старика в центре поля, – это памятник ему и сыну, который скончался на у него руках.

– Молодец! – похвалил старик. – Как тебя зовут и откуда ты, пионер?

– Ваня Яковлев. Сто тридцать пятая Минская школа – отчеканил мальчик.

Пожилой человек улыбнулся, подумав: «Орёл!» и продолжил экскурсию вместо Нины.

– Да, деревенский кузнец Иосиф Каминский был единственным взрослым из шести выживших. Ещё несколько были подобраны жителями соседних деревень, но они умерли в следующие два дня. Так, Казимир Етка, весь в смертельных ожогах, шёл за карателями и просил пристрелить его, но фашисты только рассмеялись и ответили: «Жалко на тебя пули тратить! Ты всё равно подохнешь, но сначала расскажешь соседям, что ждёт их всех за помощь партизанам!» Немцы знали, что партизанам помогало большинство мирных жителей, и стремились запугать людей, – в голосе нового ведущего зазвучал металл, он невольно сжал кулаки и, чуть задохнувшись от участившегося сердцебиения, договорил: – Но у фашистов это плохо получилось. Добравшись до соседней деревни, Казимир Етка скончался от ожогов, а белорусы продолжали помогать партизанским отрядам. А как же иначе? Ведь там воевали члены их семей! И это несмотря на то, что расправы над мирным населением продолжались. Ещё двум девушкам Марии Федорович и Юлии Климович чудом удалось выбраться из горящего сарая и лесом доползти до соседней деревни Хворостень. Там их подобрали местные жители. Но вскоре фашисты сожгли и эту деревню, и Юля с Машей всё равно погибли…

Директор мемориала умолк. Перед его мысленным взором проплывали призраки телег, которые медленно катились между печными трубами, устрашающе вздымавшимися над чёрными развалинами. Сгорбленные от горя и ужаса крестьяне из соседних деревень надеялись найти выживших родственников, но взамен увозили для похорон лишь обугленные до неузнаваемости останки. Все эти люди ехали, уставившись прямо перед собой и не замечали разведчика из отступившего накануне партизанского отряда. Бойца, оцепеневшего на обочине просёлочной дороги, глотавшего слёзы вины и бессильного гнева…

Никто из экскурсантов не смел прервать воцарившегося тягостного молчания. Через минуту старик, очнувшись от нахлынувших воспоминаний, вздрогнул, тяжело вздохнул и продолжил:

– Остальные выжившие были детьми вашего возраста или младше. Девятилетней Соне Яскевич удалось спрятаться в подвале тёткиного дома, а её тринадцатилетнему брату Володе – в яме для картошки. Их младшей сестрёнке Леночке повезло меньше. Сначала она спряталась во дворе, а потом попыталась убежать в лес, но немцы её заметили и начали стрелять. Когда фашисты поняли, что пули не попали в девочку, один из них догнал её и расстрелял на глазах у отца, а потом убил и его… – седой человек снова умолк. Даже толстокожий Комаров, в чьей голове со слов старого партизана начали, наконец, вырисовываться картины трагедии, застыл на месте, приоткрыв рот. Очередной удар колокола прорезал тишину, и ведущий снова заговорил. – Семилетнего Витю Желобковича укрыла своим телом его смертельно раненая мать Анна, когда в неё попала пуля. Мальчик тоже был ранен в руку, но выжил.

«Это, наверное, тот мальчик, которого спасла Мина, подумал я. – Она сама отнесла его и оставила на крыльце дома, постучала и невидимкой дождалась, пока люди откроют дверь и возьмут ребёнка к себе. Почему же они говорят, что его нашли здесь?»

– Раненого Антона Барановского фашисты приняли за мёртвого.

«И не только они! – удивился я. – Симон и Мина тоже не заметили!»

– …Жители соседних деревень, приехавшие наутро, подобрали обоих мальчиков и выходили, – и после ещё одной недолгой паузы, старик закончил: – Вот так погибла Хатынь.

Астральное тело нашего рассказчика на всех уровнях было переполнено не утихающими с годами гневом и виной за что-то, скрытое слишком глубоко, чтобы разобрать вот так сходу. Но вот это самое недосказанное и точило старого партизана изнутри в течение всех послевоенных лет.

Из толпы школьников опять раздался звонкий голос Вани:

– А что было с ними потом? С этими детьми?

Впервые с момента своего появления на экскурсии директор музея улыбнулся не то любознательности пионера, ни то мысли о живых.

– До конца войны они оставались по соседям и родственникам, а после войны воспитывались в Плещеницком детском доме. Четверо из тех пятерых детей живы и сейчас. Софья Антоновна Яскевич работает телеграфисткой на почте в Минске, а её брат Владимир Антонович – на Минском автозаводе. Антон Барановский – единственный ребёнок, который выжил, находясь внутри того сарая, но, к несчастью, ему не удалось избежать участи односельчан. В 1969 году он умер от удушья в загоревшемся ночью бараке, в Оренбурге, куда уехал на работу…

«И непонятно, что там произошло… – про себя закончил седой человек. – Не верю я в такие совпадения!»

– Самому старшему из выживших детей Саше Желобковичу было тринадцать. Как только появились каратели, родители посадили мальчика на коня, и он ускакал через лес в соседнюю деревню. Сашин дядя воевал в нашем партизанском отряде, но попал в плен и был замучен гестаповцами… Когда мальчик вырос, он не видел для себя иного выбора как стать защитником Родины. Подполковник Александр Петрович Желобкович недавно ушел в запас и живёт в городе Гродно со своей семьёй. Он частый гость в Хатыни и участвовал в открытии этого мемориала…

***

Итак, среди хранящих безмолвие могил всё-таки оказалось несколько живых ниточек к событиям, в которых мне предстояло разобраться. После экскурсии я последовал за бывшим партизаном в сторону информационного центра.

– Матвей Иванович! – окликнул я.

Директор музея медленно обернулся, и вопросительно взглянул на меня из-под седых бровей.

– Мы знакомы?

– Нет, но у меня есть несколько вопросов.

Старик кивнул.

– Хорошо, проходите, – чётко произнёс он, отпирая дверь кабинета. – Что вас интересует?

Я помедлил несколько мгновений, изучая грустный человеческий взгляд, так противоречивший формальному тону. С марта сорок третьего я не встречал кого-либо, видевшего насильственную смерть – много насильственной смерти – и творившего её, пусть даже и вынужденно.

– Из вашей экскурсии я понял, что вы участник войны и что воевали где-то поблизости – в партизанском отряде?

– Да, это правда, – кивком подтвердил заведующий музеем.

– Дело в том, что я расследую некоторые подробности сожжения Хатыни.

Белые брови взлетели иронически.

– Да ну? Не вы первый. Что же именно вас интересует?

И я решил быть честным.

– Хочу найти и наказать того, кто на месте преступления отдавал приказы о сожжении и расстреле людей. Есть информация, что командир карателей ещё жив. Ведь это был не немец?

– Какую организацию вы представляете? – вдруг перебил бывший партизан, сурово нахмурившись.

– Никакую, – осёкся я. – Я частное лицо.

– Тогда мне больше нечего добавить к тому, что вы уже слышали во время экскурсии.

– А если бы я был лицом официальным? Ведь это же далеко не всё, правда?

– До свидания, товарищ, – и Матвей Иванович раздражённо махнул рукой в сторону двери.

– Поймите же, это чрезвычайно важно!

– Я всё сказал, – и бывший партизан уставился на меня стальным взглядом. Он твёрдо упирался ладонями в рабочий стол, слегка подавшись вперёд, и бессознательно, но довольно успешно концентрировал энергию, пытаясь вытолкать меня за дверь, что у него, несомненно, получилось бы, будь я обычным человеком. Но мой отзеркаливающий блок отражал и рассеивал нацеленную на меня силу этого волевого старика, и я просто стоял и терпеливо ждал, когда он поймёт всю тщетность своих попыток.

Мне не хотелось вторгаться в глубинные мысли бывшего солдата – хотелось привлечь на свою сторону первого достойного взрослого homo sapiens, встреченного на Земле. Это был своего рода эксперимент. Мой оппонент не сдавался, и тогда я решился на откровенный трюк: прямо на глазах упрямого собеседника я стал невидимым, а потом опять появился. Заведующий музеем приоткрыл рот и выпучил глаза, тяжело оседая в директорское кресло. Потом он тряхнул головой, решив, что всё это ему померещилось, но я повторил свой фокус снова, а потом ещё раз.

– Матвей Иванович, вы не сходите с ума, – наконец успокоил я изумлённого человека.

– К-кто вы? – беззвучно прохрипел директор музея, отирая со лба капли пота белым в голубую клетку носовым платком, выхваченным из кармана брюк привычным движением пальцев.

Прежде чем продолжать разговор, надо было помочь ветерану не схватить удар. Я сосредоточился на его кровеносной системе и за несколько секунд стабилизовал работу сердца и кровообращение пожилого человека. Когда его здоровье было вне опасности, я телепортировал с середины комнаты на стул для посетителей у директорского стола, чтобы окончательно убедить Матвея Ивановича в реальности и, одновременно, в исключительности происходящего.

– Это долгая история, но мне вы можете доверять.

– В-вы из КГБ? – заикаясь, предположил Матвей Иванович.

– Что такое КГБ?

Подумав: «Он что, с луны свалился?» – старый партизан удивлённо уставился на меня.

– Не понял?

– Скажем, я не совсем человек, – пояснил я.

– Инопланетянин, что ли? – директор музея не удержался от саркастического смешка.

– И да, и нет, – желая избежать ненужных подробностей, ответил я. – Мне просто нужна информация. – Я сделал паузу, но мой собеседник выжидательно молчал и смотрел на меня не отрываясь. – Я могу продолжать? – Матвей Иванович кивнул. – Тогда ответьте мне на вопрос: кто на самом деле сжёг Хатынь?

Старый солдат тяжело вздохнул, встал из-за стола, открыл деревянную дверцу шкафа и достал длинный прозрачный сосуд и две ёмкости из того же прозрачного материала. Потом он молча налил вонючую жидкость в оба стакана, и выпив залпом, взглянул на меня удивлённо-вопросительно.

– Не пьёшь? – я отрицательно покачал головой. – Напрасно… – если бы он знал, как был не прав! Алкоголь разрушает не только физическое тело, но и ментальное. Насаждение культуры винопития – это ещё один проверенный вампирами трюк по подавлению сверхспособностей у своего вида. А мой собеседник поинтересовался: – А зачем тебе-то эти подробности?

– Я должен найти человека, который отдавал приказы в тот день, и воздать ему по заслугам.

– Ну, это дело правое, – задумчиво отозвался старик. – Но я вряд ли смогу тебе помочь, потому что не был в Хатыни во время трагедии.

– Да, я знаю, что вы вернулись в деревню только наутро, – сказал я, показывая пальцем на лоб в ответ на вопросительный взгляд собеседника.

– Но ведь… ты же и сам можешь… – возразил старик, тоже ткнув пальцем себе в лоб.

– Да, – улыбнулся я. – Без сомнения, я мог бы взломать ваше сознание, как старый амбарный замок, но из уважения к вам не хочу этого делать. И ещё мне кажется, что вы и сами очень давно мечтаете выплеснуть что-то, о чём будто бы не желаете говорить. Так расскажите хотя бы то, что знаете, – попросил я, надеясь, что во время рассказа в его памяти всплывут более отчётливые картины.

– Ну, ладно, – Матвей Иванович помолчал несколько мгновений, решая, с чего начать. – Я воевал тогда в партизанском отряде дяди Васи, – заметив недоумение на моём лице, он пояснил: – Нашего командира звали Василий Воронянский. Ты знаешь, что такое партизанская война? – я помотал головой и сделал вопросительное лицо, поощряя собеседника. Ещё во время экскурсии мне стало понятно, что старый партизан – хороший рассказчик. Он даже какое-то время работал учителем истории в школе. – Это борьба с врагом на оккупированной им территории, – объяснил Матвей Иванович. – Когда немцы напали в сорок первом, я уже отслужил в армии. Советский Союз не готовился к войне, и Белоруссию заняли так быстро, что мало кто успел уйти на фронт, поэтому в округе оставалось много взрослых мужчин. И партизанское движение образовалось почти сразу. В начале войны наши группы были разрозненными. Местные мужчины просто уходили в лес и старались как можно сильнее навредить немцам: обрывали телефонные провода, взрывали железнодорожные пути и мосты, нападали на обозы с провиантом, громили продовольственные хранилища и склады боеприпасов… Но, когда разные группы партизан делали это, не договариваясь, иногда выходило больше вреда, чем пользы… Понимаешь?

– В общем, да, – отозвался я, терпеливо выжидая, когда же рассказ дойдёт до интересующих меня подробностей.

– К сорок третьему году партизаны объединились и уже имели центр командования в Москве – вот почему нескоординированный обстрел немецкой автоколонны был маловероятен, и никто впоследствии не верил, что мы не знали о том обстреле, – Матвей Иванович горько скривил губы и с отчаянием в голосе добавил: – И до сих пор не верят!

– Простите, я не понимаю… Какой обстрел? – я намеренно пытался не читать его мыслей, чтобы услышать историю по порядку, а не в сумбурности потока сознания. Ощущение было столь непривычное, что я невольно терял терпение.

– Ах, да, – спохватился старик, – этого ведь не рассказывают на экскурсии… Утром того дня, когда сожгли Хатынь, на дороге неподалёку была обстреляна немецкая автоколонна и убит один офицер. А он, как оказалось, был олимпийским чемпионом Германии: установил мировой рекорд в толкании ядра. Об этом мы уже после узнали. Так вот, офицер Вёльке был любимцем и гордостью Гитлера – видимо поэтому его сопровождала целая автоколонна, хотя он всего лишь ехал на железнодорожную станцию, чтобы оттуда отправиться в отпуск…

Директор музея перевёл дыхание и добавил с досадой:

– Все думают, что обстрел автоколонны – наших рук дело, а мы даже не знали о нападении. Не нужна нам была эта колонна!

– Почему нет?

– А не было смысла её обстреливать. Ущерба особого немцам это не нанесло бы. Я имею в виду материального. Ведь нашей главной целью было мешать им воевать, а не убивать их олимпийских чемпионов… Но главное, реакция фашистов – то, что они выместили бы зло на местном населении, – была вполне предсказуема. А нам опять же это зачем? Почти все наши партизаны были родом из окрестных деревень, в том числе и из Хатыни была пара человек.

– И вы тоже?

– Нет, я из Козырей, но в Хатынь заходил часто. Там всегда хорошо принимали партизан. И в то утро, когда кто-то обстрелял ту автоколонну, мы были на пути к деревне, чтобы пополнить запасы еды. Лично я очень ждал ночёвки в тёплом доме – это нам выпадало крайне редко. Простить себе не могу!

– Чего простить не можете? – я не мог понять, из-за чего старика так сильно мучит чувство вины.

– Мы только зашли в дом – и тут немцы. Мы повыскакивали, отстреливались какое-то время, потом ушли в лес огородами, по ходу дела ещё нескольких фрицев прикончили. А их начальство к обеду прислало полицаев, чтобы расправиться с деревней. Получается, это мы людей подставили! Понимаешь?

– А почему же сами жители не покинули деревню?

– А у них времени не было. Они не ушли бы далеко: почти половина всего населения – маленькие дети. Да и снег лежал ещё. Куда бы они все делись в лесу? Понадеялись, что обойдётся… и погибли.

– Так вы думаете, что деревню сожгли из-за вас?

– Такой слух пустили нацисты. А партизанским отрядам после Хатыни даже приказ вышел не ночевать в деревнях. Да только мёртвых-то не вернёшь! И даже теперь некоторые историки гавкают, что немцы из-за нас деревню сожгли, – старик вздохнул и передёрнул плечами. – Только посетителям музея не рассказывают, потому что это бросило бы тень на партизан, а руководство страны хочет, чтобы в партизанах видели героев, и чтобы дети брали с нас пример. Мне даже из школы пришлось уволиться и занять вот эту почётную должность, – горько усмехнулся бывший учитель истории. – Потому что слишком хотелось облегчить душу перед молодёжью – а нельзя.

– Но разве вы всё же не герои?

– Да дело не в этом, – отмахнулся Матвей. – Во-первых, герои – тоже люди, они тоже ошибаются. А во-вторых, мы воевали просто потому, что не могли сидеть и ждать, когда нас всех посжигают в сараях. За жизнь свою воевали, понимаешь? В этом нет ничего героического. Просто закон природы… Ты же слышал: сто восемьдесят шесть деревень истреблено безвозвратно, вместе с жителями.

– Ну, ладно, если Хатынь сожгли в отместку за гибель олимпийского чемпиона, из-за чего же тогда сожгли все другие деревни?

– Да разве сложно повод придумать? – старый партизан скривил рот. – Как сказал поэт, «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Гитлер обещал своим солдатам землю в Восточной Европе в награду за участие в войне. Истребляя целые деревни, нацисты таким образом расчищали пространство для своих будущих ферм, – он сжал кулаки и сорвался на крик: – Представляешь?

– Тогда получается, убийство немецкого офицера партизанами было всего лишь предлогом… и Хатынь в любом случае была обречена, как и остальные уничтоженные деревни? В этом-то нет вашей вины.

– Да, понимаю… – печально согласился Матвей. – И местные жители всё это понимали, но мне от этого не легче.

«Как странно, – подумалось мне. – Человек чувствует себя виноватым в гибели целой деревни, хотя он не отдавал приказа сжигать людей заживо и не приводил этого приказа в исполнение. Его вина лишь в том, что он поддался соблазну провести холодную мартовскую ночь в тепле. А те, другие, своими руками расстреливали детей – а теперь скрываются по углам и, возможно, даже счастливы. Какие же вы разные, люди!» До встречи с бывшим партизаном я думал, ничьё сердце не может болеть больше, чем все эти годы болело моё. Оказалось, я был неправ.

– Кто же был у них главным? Кто отдавал приказы, когда жгли деревню? Вы его видели?

Мне казалось, вот сейчас он скажет то, что интересовало меня больше всего на свете!

– Этого я не знаю. Я же говорю, мы подходили близко к немцам только изредка, а в Хатынь вернулись уже на следующее утро, когда узнали, что они сделали…

Бывший партизан закрыл глаза, безуспешно пытаясь вызвать в памяти хоть какие-нибудь лица врагов. Взамен в его сознании всплыла обстановка одной встречи, имевшей место уже годы спустя после войны. Седой историк не помнил ни повода её, ни содержания, ни точного времени, да и сама встреча была как в тумане. Перед внутренним взором старика возник лишь собеседник, строгий человек в военной форме, который мог бы показаться неприметным, почти безликим, если бы не его странные глаза. Тогда от взгляда незнакомца у старого партизана по спине забегали мурашки. Глаза визави были разного цвета: левый желтовато-карий, а правый до того светло-голубой, что казался прозрачным. Эти глаза смотрели на Матвея Ивановича в упор, не моргая, заковав бывшего партизана в какое-то оцепенение. Лишь этот жутковатый взгляд отпечатался в его памяти на долгие годы и словно запер на ключ что-то неподобающее… В общем, с памятью директора музея побаловался кто-то, обладавший навыками гипноза. Кто-то сильный. И это было как-то связано с памятью о фашистах. Комментировать мои телепатические наблюдения было бессмысленно – Матвей всё равно не смог бы добавить ничего к тому, что мне и так стало понятно. Я только спросил:

– Кто мог бы узнать командира фашистов в лицо?

– Может, детишки, которые выжили в Хатыни, могли видеть краем глаза… хотя вряд ли запомнили кого-то.

– Поможете их найти?

– А чего их искать? – грустно усмехнулся заведующий музеем. – Вот, у меня их адреса есть в столе. Только много они тебе не расскажут. Я общался с выжившими свидетелями много раз. Они мало что помнят. От страха в тот день даже себя не помнили.

– Ну, это уж моя забота, – слишком самоуверенно, как выяснилось позже, отозвался я, принимая заветный листок из рук старого партизана.

– Ну-ну… – Матвей с сомнением пожал плечами и, с силой тряхнув на прощание мою руку, напутственно добавил: – Советую не показывать им свои фокусы!

– Это как получится!

Я вышел на воздух, поразмыслил несколько минут и понял, что оставить этого славного старика как есть означало бы просто-напросто бросить его в лапы смерти. Так что на следующее утро я ещё раз материализовался в кабинете директора музея – прямо перед директорским столом.

– Опять ты? – взвизгнул старик, от неожиданности хватаясь за сердце, но через пару секунд проворчал добродушно, безуспешно пытаясь скрыть радость, вызванную моим появлением: – Какого чёрта ещё тебе нужно?

От его притворного гнева у меня появилось игривое настроение, и я соврал:

– Да вот хотел ещё раз спросить, кто всё-таки обстрелял ту автоколонну…

– Да не знаю я! – отмахнулся старик раздосадованно. – Знал бы – разве позволил бы показывать пальцем на партизан? Когда же я наконец от тебя избавлюсь?

– Не спешите избавляться, Матвей Иванович. Истинная цель моего сегодняшнего визита – вас подлечить, в благодарность за вчерашнюю беседу.

– Чего-чего? – это предложение застало старого партизана врасплох, но он быстро сориентировался и ответил: – Спасибо, любезный, но у нас лучшая в мире медицина.

Удивительно было это выражение достоинства более всего потому, что Матвей Иванович часто хворал, и страх уже не первый день подстерегавшей смерти то и дело вырывался из своего заточения в строго охраняемом уголке сознания старого солдата. На этот случай и была припрятана в шкафу бутылка с жидкостью, которая заглушала этот самый страх – и одновременно приближала конец.

– В этом мире – возможно, и лучшая.

– А что ж вчера не полечил?

– А вчера вы водочку при мне кушали, а сия субстанция блокирует всё то здоровое, что ещё осталось в вашем изношенном теле, – объяснил я с шутливым пафосом. – Надо было бы ещё пару дней подождать, пока вся не выветрится, водочка, то есть, но боюсь пару дней вы можете и не протянуть.

Глаза директора округлились:

– Это почему же?

– Ну, сами посудите. Сердце ваше слабое, желудок испорчен ещё с войны, печень вы тоже не щадили, и теперь не щадите. Опять же, старая рана в плечо о себе забыть не даёт. Но главное, в сосудах ваших собралось… – я прищурился, определяя поточнее, – три зловещих сгустка, один из которых засел аккурат в мозгу. Так что инсульт вас подстерегает, без преувеличения, со дня на день, – я сделал выжидательную паузу. Матвей Иванович заметно сник: кое-что из сказанного мной ему и самому было небезызвестно, но тромб в сосуде мозга оказался новостью.

– Ну так что, лечиться желаете?

– А что я должен делать?

– Да просто расслабиться, а остальное предоставьте мне.

Без дальнейших препирательств хозяин кабинета скомандовал по внутренней связи:

– Аня, я занят. Никого сюда не пускать, – и, для верности бросив трубку телефона на стол, спросил:

– Что теперь?

Я указал на потёртый кожаный диван в углу:

– Сюда пожалуйста.

***

Через полчаса заметно пободревший Матвей Иванович отплясывал «Яблочко» в центре своего кабинета под аккомпанемент собственного фальцета. В дверь просунулось миловидное лицо секретарши с удивлённо округлившимися глазами, как раз когда я выливал остатки содержимого вчерашней стеклянной бутылки в раковину рукомойника.

– Всего хорошего! – вежливо попрощался я с дамой и поспешил ретироваться через дверь, подальше от вокальных излияний поздоровевшего деда, которому медведь на ухо наступил, что было, увы, неизлечимо.

Глава 4. Живые свидетели

«Курочек покормила, посуду помыла – маме помогла, теперь можно…» – восьмилетняя Соня Яскевич вошла в хорошо натопленный дом, пыхтя, освободилась в сенях от тяжёлых валенок и принялась на ходу стягивать старый заячий полушубок, перешедший по наследству от двоюродной сестры. Девочка направилась было в свой угол, где дожидалась её гордость – прекрасная, как королевична, единственная в деревне настоящая кукла Ядвига. Эту куклу отец привёз Соне из Минска прямо перед войной – на зависть всем деревенским девчонкам, толпой и в одиночку приходившим поглазеть на богато разодетое чудо с длинными светлыми локонами, большими голубыми глазами и кокетливо завитыми кверху ресницами.

Когда напали фашисты, в одночасье повзрослевшим подружкам стало не до кукол, и они забыли про Сонино сокровище, но сама хозяйка, тщательно прятавшая Ядвигу под покрывалом – от жадных полицаев, а не от подружек – частенько выставляла куклу на кровать и, сидя на полу, молча любовалась красавицей. В такие минуты в ушах её всё звенел счастливый смех родителей, когда они, обнявшись, наблюдали за вприскочку кружившей по комнате дочуркой, прижимавшей к себе невиданный царский подарок. Вот и в тот день, как только были выполнены все обязанности по хозяйству, девочку неудержимо потянуло в компанию безмолвной принцессы – теперь единственного в округе существа со счастливым лицом.