Миссия Homo Liberatus: Начало

В утреннем безмолвии раздался надрывный в своём одиночестве металлический звон, эхом разлетелся по полю, отозвался холодным ознобом в моих плечах и жгучим комком застрял в горле. Я помнил, как трёхлетним карапузом топал босиком по пыльной деревенской улице, держась за руку роскошной красавицы-матери. Я помнил живую изгородь, дышавшие теплом бревенчатые дома и нескончаемый плетень, на котором соседки вывешивали проветривать одеяла. Но в тот день деревянные дома и изгороди сгорели дотла, и лишь кирпичные трубы печей остались торчать над пепелищем, будто руки мирных селян простирались из-под земли в отчаянной мольбе.

Двадцать шесть лет печные трубы никто не трогал, а потом архитектор заменил их на двадцать шесть тонких гранитных столбов, увенчанных небольшими колоколами. Эти символические дымоходы возвышаются над двадцатью шестью закатанными в камень и огороженными барьером прямоугольниками – символами двадцати шести сожжённых домов. Чёрные таблички на столбах сообщают посетителю имена жильцов, выгнанных в тот день из своих домов на улицу и сгоревших в том сарае. Каждые пять минут звук единственного унылого удара тягостной слезой срывается с одного из колоколов, жутковато растекаясь по безмолвным лесистым окрестностям… Дабы не позабыть о трагедии, люди построили мемориальный комплекс на месте уничтоженной вампирами Хатыни.

А на окраине деревни, где стоял наш, двадцать седьмой дом, было пусто и зеленела молодая травка, ничего не подозревающая о ненасытном пожаре сорокалетней давности. Я узнал ровесницу своей матери – берёзу, росшую когда-то прямо за нашей калиткой. Белоствольная красавица каким-то чудом уцелела. Она так и стояла в полном одиночестве, грустная и постаревшая, молчаливо храня секрет самого существования деревенской травницы. Симон и его подруга Мина предусмотрительно изъяли воспоминания о нас с матерью из ментального пространства землян, поэтому на месте нашего дома, сгоревшего, как и остальные, не было ни отшлифованного человеческой рукой гранита, ни колокола.

До своего приземления я пару раз побывал в Хатыни астрально. Мне тогда представлялось, что эта берёза хранила в себе душу моей мамы, и я мысленно называл дерево Полиной. Во время таких путешествий мы не способны ни слышать звуки, ни осязать, а теперь я наконец-то смог погладить рукой нежную белую кору и ощутить тёплую шершавость чёрных древесных прожилок! Прижаться щекой, как когда-то в детстве прижимался к её плечу. Разумеется, я даже слишком хорошо знал, что эта берёза не стала сосудом для души деревенской травницы: на земле останки умерших кладут в ящики и закапывают поглубже. Зачем? Это результат извращённого представления людей о жизни по ту сторону. Или, может быть, так они защищаются от страха смерти, пряча своих покойных с глаз долой, придавив их нещадно обтёсанным и потому тоже мёртвым камнем, видимо, для верности. Отправляют прямиком в небытие. Вероятно, Земля и слабеет столь стремительно потому, что даже рождение всё большего числа молодых homo sapiens не способно возместить бесследно исчезающие души накопивших мудрость предков…

На Лемурии сжигают тела окончивших своё биологическое существование соплеменников и в смешанную с пеплом почву сажают молодое дерево, создавая таким образом новое пристанище для астрального тела. Мы знаем: смерти нет, а есть лишь другая форма жизни. Поэтому наше кладбище – сад, где все деревья имеют имена и шепчут голосами покинувших нас братьев. А здесь, в сожжённой вампирами деревне, даже нет отдельных могил. Всех погибших в томсарае сложили в братскую, под одну огромную гладкую плиту. Так что травница Полина исчезла бесследно, вместе с остальными.

Начали прибывать группы. Я следовал то за одной, то за другой. Что я хотел услышать? Для меня в истории Хатыни было много белых пятен. Сам я помнил лишь поток оглушавших меня душераздирающих криков, вонь горелой плоти и дыма, мощные, исходившие от людей волны ужаса, сбивавшие с ног и устремлявшиеся из того сарая по направлению к палачам. Для мало что понимавшего малыша, рождённого без страха, всё это казалось бессмысленным. Я просто был удивлён и шёл за всеми, а когда мать нависла надо мной, встав на четвереньки, и угасающим голосом прохрипела: «Сиди тихо!», снова очень удивился, но послушался, как обычно. То были её последние слова, но и этого я тогда не понимал.

Потом, на Новой Лемурии, когда я, наконец, осознал, что навсегда потерял её, тоска на какое-то время полностью поглотила моё маленькое сердце, и только спустя пару биологических лет я начал задавать вопросы. Версия Симона, бывшего частью мира без страха, а следовательно, без жадности, ненависти, идеологий и войн, была проста: «Твоя мать погибла от рук вампиров». И это было правдой с точки зрения физики, но в мире людей вампиры скрываются под тысячами масок. Об их хитрости и жестокости я знал лишь в общих чертах, а этого не было достаточно даже для осмысленного первого шага, не говоря уже об успехе миссии. Так что я решил воспользоваться моментом, и, со слов водивших экскурсии работниц музея, история гибели Хатыни впервые предстала передо мной в человеческой перспективе.

– Вечером 22 марта фашисты ворвались в Хатынь, прикладами автоматов выгнали стариков, женщин и детей на улицу и согнали в колхозный сарай, который потом заперли, обложили соломой и подожгли. Сарай был деревянный и сразу же загорелся…

– Обезумевшие от страха люди, стоявшие внутри сарая так плотно, что не могли пошевелиться, кричали, а дети задыхались в дыму и плакали…

– Двери сарая рухнули под напором тел – и люди ринулись наружу. Но там их ждали немцы с автоматами, получившие приказ не оставлять живых. Они расстреливали всех, кому удавалось вырваться из огня…

– Вот эта каменная крыша находится как раз на месте, где был тот сарай…

«Где погибла мама», – подумал я

– … а рядом вы видите братскую могилу жителей деревни…

Печаль сдавила моё сердце, как вот эта самая гранитная плита. Вот здесь, вместе с десятками других человеческих тел, сгнило и разложилось всё, что осталось от травницы Полины, а душа её умерла навсегда, раздавленная камнем, как и души всех наших добрых соседей. Мне никогда в жизни не доводилось плакать, а теперь из глаз сочилась солёная жидкость, высвобождая из заточения копившееся долгие годы горе. Вместе с горем моя энергия бесцельно утекала в атмосферу солнечного утра – а мне было всё равно, и было странно, что, несмотря на боль от разворошённых, роем налетевших воспоминаний, мне хотелось слышать больше. И я слушал.

– Всего в Хатыни погибло сто сорок девять человек…

«Сто пятьдесят, – мысленно возразил я с какой-то детской обидой. – Никто не помнит о моей матери!»

– …Из них семьдесят пять детей. А выжило – пятеро детей и только один взрослый, – продолжала экскурсовод Оля. – Деревенский кузнец Иосиф Каминский потерял сознание от ран и ожогов, а придя в себя уже после ухода немцев, нашёл своего сына Адама. Мальчик был тяжело ранен, он истекал кровью, живот ребёнка был прошит автоматной очередью, и из него вывалились внутренности, – при этих словах в сознании нескольких наделённых богатым воображением подростков тут же возникла картина: мужчина с изувеченным мальчиком на руках, едва переставляя ноги, бредущий меж догорающих развалин. И хотя эти подростки никогда не видели войны, не теряли близких от рук карателей, не слышали ни выстрелов, ни взрывов, их представления о хатынской трагедии были до странности точны, похожи на мои воспоминания – вот это меня поразило больше всего! У некоторых школьников даже заныло в животах, и энергия их – воображаемого – страха холодными струйками стала вытекать наружу – так реально оказалось их переживание ужасов, случившихся более сорока лет назад. – Ребёнок скончался на руках у отца, – и тут девушка резко замолчала. Каждый раз она, точно влюблённая в свою роль актриса, выдерживала паузу на этом месте, чтобы довести аудиторию до высшей точки сопереживания. Рассказ об Иосифе Каминском неизменно потрясал посетителей мемориала, будь то школьники из соседней деревни или туристы из Европы. Для Ольги же её работа не была простым актёрством – внучка воевавшего в этих местах партизана болела Хатынью и рассказами деда о подпольной борьбе с мучителями своей земли. Вчерашняя студентка исторического факультета знала, что делает правое дело, не давая порасти быльём горю своих земляков. Чтобы помнили. Чтобы не повторяли. Вот и теперь никто из следовавших за ней людей не смел проронить ни слова, и воцарившаяся в группе тишина слилась с застывшим безмолвием мёртвой деревни, нарушаемым лишь едва различимыми беззаботными птичьими голосами, доносившимися из леса. Очередной удар колокола с верхушки столба над нашими головами вспорол воздух, и все, включая ведущую, вздрогнули и невольно пригнули головы. Ольга указала на возвышавшуюся впереди огромную статую тощего старика в лохмотьях, держащего мальчика с безжизненно свешенными руками. – Вот эта шестиметровая скульптура в центре нашего мемориального комплекса называется «Непокорённый человек». Хотя она и представляет собирательный образ жителя деревни, история Иосифа Каминского легла в основу создания памятника. А сам Иосиф Иосифович умер в 1973 году. До самой смерти он жил неподалёку отсюда, в деревне Козыри. Говорят, он пешком приходил в Хатынь до конца своих дней, – закончила Ольга.

Как только она умолкла, ветер донёс до моего слуха слова ведущей другой группы:

– Хатынь – лишь одна их шестисот белорусских деревень, уничтоженных фашистами во время Великой Отечественной войны. Жители ста восьмидесяти шести из них были сожжены заживо, как и жители Хатыни, а деревни эти, окончательно стёртые с лица земли, так и не возродились после войны…

Раньше я не знал таких подробностей. Потому что и Симон, единственный на обеих Лемуриях эксперт по Белоруссии, намеренно отказывался в них вдаваться. После прожитых в Хатыни четырёх лет каждого погибшего в томсарае крестьянина он знал в лицо и по имени. Гнев, неминуемо вызванный мыслями о зверском убийстве вампирами всех этих людей, помешал бы отцу вырастить из меня настоящего лемурианца, научить всему, что освобождает homo libertus от необходимости испытывать страх. Именно это Симон справедливо считал своей главной задачей, своей собственной миссией – и запрещал себе думать о том дне.

Но постойте, если сто пятьдесят погибших жителей Хатыни умножить на сто восемьдесят шесть белорусских деревень…, то выходит, горстка вампиров убила людей больше общей численности расы homo liberatus! Или вампиров там было не так уж мало? А если посчитать всех погибших в войнах на этой планете, хотя бы за последние сто лет?!

Услышанное подействовало на меня отрезвляюще, и смягчавшая моё сердце любовь заняла, наконец, надлежащее в жизни мужчины место – второе после миссии. Теперь я действительно был готов. Если есть хоть малейшая надежда на избавление человечества от монстров, подобных палачам Хатыни, пока не стало совсем поздно, то превратиться в изгоя – не такая уж большая плата за попытку. Да что там! Даже умереть стоило за то, чтобы трагедия Хатыни, не первая и не последняя в истории homo sapiens, перестала повторяться снова и снова, ужесточаясь на каждом новом витке!

Жители нашей бермудской колонии на каждом Единении сообщают, что всё больше homo sapiens предпочитают накопление разного рода энергии её обмену – то есть ведут себя как вампиры. Но тому, кто вырос в мире гармонии, вообразить такое глобальное попирание главного закона Природы просто немыслимо. Только здесь я впервые по-настоящему осознал всю серьёзность проблемы, а осознав, понял, что даже самому опытному homo liberatus, коим я в свои сорок пять, разумеется, не являлся, было не под силу справиться со всем вампирами Земли в одиночку. На помощь собратьев мне рассчитывать не советовали. Хотя лемурианцы и жалеют homo sapiens, ценя всё прекрасное, созданное людьми и достойное быть спасённым, они не пожелали ввязываться в человеческие дрязги, а просто сменили планету.

До сих пор раса, эволюционно опередившая тех, кто называет себя царями Природы, не верила в необходимость вмешиваться в дела царские, что было лейтмотивом чуть ли не каждого Единения. Мои собраться считали бессмысленной трату драгоценного времени своей жизни на борьбу, которая людям нужна значительно больше, чем им. Эта миссия была определена мне и никому другому как раз потому, что ни у одного из живущих в гармонии лемурианцев не могло возникнуть такого же жгучего желания разобраться с вампирами, какое теперь испытывал я, лишённый гена страха, но всё же человек. Выходило, что без помощников из числа homo sapiens мне было не обойтись. Пока что это казалось трудной задачей, ведь я почти совсем не знал людей. Я был согласен с Симоном: нужно выбирать лишь тех, кто сознательно сохраняет верность Природе, то есть, как здесь говорят, «законам добра» – а это значило, что мне придётся посетить умы многих, чтобы выбрать нескольких достойных. И я стал наблюдать за доступными экземплярами homo sapiens из экскурсионных групп.

– Далее за статуей «Непокорённый человек» вы видите кладбище деревень. Во время постройки мемориала наши волонтёры отправились по следам войны на места сожжённых поселений, из каждого привезли урну земли и установили рядом с названиями, высеченными в плитах из чёрного гранита. Так что это кладбище лишь символическое. Оно создано для того, чтобы мы с вами помнили об жестокости, проявленной немецкими захватчиками на нашей земле. А останки погибших жителей находятся в братских могилах, разбросанных по всей Белоруссии…

Экскурсоводы Нина, Юля и Оля, местные жительницы, не понаслышке знали, что в округе не было ни одной семьи, не потерявшей родных в уничтоженных фашистами деревнях. Они не сомневались в нужности своей работы, но не видели самой войны, по сравнению с испытаниями которой любые заботы этих молодых женщин должны были бы казаться ничтожными. И всё же разные мелкие тревоги переживались ими с далеко не ничтожной силой.

Тридцатилетняя Нина беспокоилась о своей дочурке, которая не хотела ходить в детский сад: «Наверное, там её обижают другие дети, – думала мать, и сердце её начинало колотиться, а кулаки сжимались от обиды и гнева. – Надо поговорить с воспитательницей… А вдруг ребёнок начнёт болеть? Может быть, не стоило выходить на работу? Да, но зарплаты Вадима нам едва хватает чтобы сводить концы с концами… А что скажет мама? Опять начнёт критиковать моего мужа? Я уже боюсь с ней разговаривать. Что же делать?» – и сердце Нины колотилось ещё сильнее от бессильного раздражения. «Как можно бояться собственной матери?» – подумалось мне, но тут же я вспомнил беспокойство Полины из-за позднего возвращения домой. Выходит, страх homo sapiens проникает даже в отношения самых родных и близких!

Мать-одиночка Юля переживала за проделки десятилетнего сына, но на самом деле она боялась директора его школы больше, чем последствий хулиганства сорванца. Строгий седой дядька занимал свой пост ещё когда сама Юля училась в той же школе. Его боялись и взрослые, и дети, но мне опять же было не совсем ясно, почему.

Ольга же, самая молодая из женщин, только что окончила исторический факультет Минского университета, поступила в аспирантуру и собиралась писать диссертацию о трагедии Хатыни. Интересно… но… несмотря на любовь к своему делу, мысли девушки не впечатляли: «Хоть бы куратор одобрил тему! А вдруг мне не дадут место на кафедре? Опять придётся жить на стипендию?» – волновалась она. И ещё больше Оля боялась, что новое платье, которое она вечером собиралась надеть на свидание, не понравится молодому человеку, за которого будущая аспирантка мечтала выйти замуж. – А вдруг оно покажется ему слишком вызывающим или дурацким?» В продолжении всей экскурсии, мысли о том, что подумает её парень о платье, словно острые пчелиные жала, то и дело вонзались в Олино ментальное пространство, и производили в душе девушки волнение нешуточной силы, на которое тратилось просто немыслимое, и уж точно несоразмерное количество энергии, умение управлять которой у будущего доктора исторических наук напрочь отсутствовало… М-да.

Как это люди, даже не будучи в настоящей опасности, находят причины для страха на ровном месте, просто перед тем, что называется жизнью? Может, это невостребованный ген вынуждает homo sapiens искать повода бояться, чего придётся, даже когда бояться – нечего? Возможно, инстинкт самосохранения подталкивает их к поиску опасности так же, как инстинкт размножения вынуждает к поиску пары? Им кажется, если нечего бояться – значит, что-то не так, значит, они просто чего-то не замечают, и люди начинают цепляться за каждый, даже малый намёк на опасность, бессознательно, чтобы не дать угаснуть инстинкту. Сколько же времени и сил теряют homo sapiens, обуреваемые вот такими переживаниями, беспричинными и чаще всего внушёнными кем-то другим! И всё это несмотря на кратковременность отпущенной им жизни… Жалость, которую я вдруг почувствовал к людям, была сродни жалости к бестолково ползающим слепым котятам. Такие вот дрожащие существа не только не могут противостоять вампирам, но и предпочитают вообще в них не верить, только бы не оказаться полностью парализованными паникой…

Привезённые на экскурсию школьники были ровесниками Полины. Дети homo sapiens отличались друг от друга. Щуплый и бледный Ваня, следуя за экскурсоводами, слушал историю о пожаре, человеческой жестокости и страданиях с широко раскрытыми глазами, словно эти рассказы помогали расти чему-то большому и важному в его душе, звеневшей, как натянутая струна. Мальчик представлял, как ушёл бы в партизаны и стал героем, пусть даже посмертно… Жаль, что ему было всего двенадцать…

А вот Серёжа, рыжий веснушчатый увалень с глубоко посаженными маленькими серыми глазками, отстал от группы по совершенно неподобающему случаю. Учительнице пришлось вернуться за ним.

– Комаров! – шёпотом проревела Анна Павловна. – Ты что здесь делаешь? Как тебе не стыдно? А ну-ка марш за всеми, негодник!

– Ладно, Анн Пална, – пробурчал Комаров, неохотно выпуская из пухлых грязных пальцев жучка с чёрными крапинками на рыжих крыльях, арестованного за сидение на братской могиле и не подозревавшего об опасности экскурсантов для своей жизни. Страдальчески закатив глаза, мальчишка поплёлся вслед за учительницей. Видно, его не впечатляли ни памятники, ни страшная история Хатыни, ни история вообще. Воображение этого молодого homo sapiensне распространялось далее его собственной физической оболочки, а ум его ограждал себя от всего, что не касалось его напрямую. Он видел здесь лишь то, что видел – груду гранита. Вот мальчик и увлёкся чем-то живым и осязаемым, и, как делают вампиры, неминуемо разобрал бы жучка на лапки и крылышки и вобрал в себя ту кроху энергии, что покинула бы умирающее живое существо. Сама того не ведая, Анна Павловна спасла жизнь несчастному насекомому. А мне невежественные намерения подростка Серёжи показались омерзительными.

Сопровождавшие школьников учителя истории и сами только притворялись, что внимательно слушали экскурсоводов. Они приезжали сюда каждый год и знали лекцию о гибели Хатыни наизусть, так что их восприятие трагической повести сильно притупилось. Вместо того, чтобы визуализировать картину страшных событий, мозг учителей был отдан на растерзание мыслям о ежедневных заботах. Чувство долга горело в ментальном пространстве педагогов, как вечный огонь, а мысли их представляли собой неимоверную какофонию из удивительно похожих от сознания к сознанию мотивов: план уроков на завтра, проверка письменных работ, классный час, дополнительное занятие с отстающими учениками после уроков, исторический кружок для старшеклассников, вызов родителей (Комарова) в школу на разговор о неприемлемом поведении их сына во время экскурсии в Хатыни, успеть подготовиться и к выступлению на педсовете, и, с наибольшей тщательностью, к открытому уроку… Все эти мысли сопровождались страхом ошибки, неудачи, нехватки времени или всех этих ужасов одновременно, потому что успех задуманного слишком часто зависел от других homo sapiens – незрелых подростков, с которыми постоянно чувствуешь себя как на пороховой бочке. А где-то в закоулке мозга стыд за двойку по математике собственного сына-второклассника долбил, как дятел, и неотвязный призрак пустого холодильника приказывал заскочить в гастроном по возвращении с экскурсии, потому что холодильник никак не наполнится сам собой. От таких вот волнений энергия учителей утекала так же стремительно и бесполезно, как набегу из неглубокой ёмкости расплёскивается вода, которой потом не остаётся на случай истинной жажды. Главное, шансов на восстановление этим людям перепадало так мало, что их психические сущности жили в режиме строгой экономии ресурсов: их решения следовали универсальной рутине, а переполненный ум уже не мог ни вместить, ни обработать ничего за пределами надёжно накатанной дорожки. Почти всё, что преподавали учителя истории в школе, было взято из учебников и выучено так же, как и рассказы работниц музея, от экскурсии к экскурсии повторявших вариацию одной и той же версии и называвших палачей Хатыни немцами. Ни ведущие, ни учителя не видели нужды тратить энергию на лишние вопросы. Немцы так немцы. Теперь это уже не важно.

Не побывав на поле боя, трудно судить о громкости пушечных залпов. Да и кого заботит звук выстрела, прогремевшего ещё до твоего рождения? Редкий homo sapiens доживает даже до ста лет, оттого и правда их недолговечна.

В мире людей реальность становится историей лет через сорок. За неспособностью homo sapiens к телепатической передаче опыта, как только умирает большинство очевидцев, за достоверность истории не способна поручиться ни одна живая душа. Реальность очевидцев недалёкого прошлого слишком скоро обрастает домыслами. Жизнь Иисуса яркий тому пример. Долгожители-лемурианцы, незримо существовавшие бок о бок с человечеством почти с его колыбели, слишком долго наблюдали, какие шутки короткая память играет с homo sapiens. Это мои предки подсказали Моисею идею сорокалетнего блуждания по пустыне, чтобы израильтяне позабыли рабство. Лемурианцы заботились об «избранном» народе потому, что наши пророчицы предсказывали рождение в нём Иисуса, который не мог быть воспитан рабом.

Самое поразительное, что в историях homo sapiens герои и злодеи легко меняются местами, в зависимости от намерений рассказчика. И вот уже героев клеймят как преступников, а злодеев возносят на пьедестал. Защитника переименовывают в захватчика его собственные потомки. И новые homo sapiens, не знавшие ран и увечий, снова отправляются воевать со злом, которое так недавно считалось добром. В мире людей было бы значительно больше покоя и равновесия, живи они хотя бы лет двести. А вдруг ещё через сорок лет сожжённые вампирами заживо хатынцы окончательно исчезнут из памяти своих потомков? Вдруг война, отнявшая у меня мать, совсем позабудется, и кое-где люди назовут вампиров, карателей Хатыни, героями, а партизан, атаковавших нацистов из глубины белорусских лесов, – мучителями и бандитами?

Нет. Так нельзя. Нельзя. В моей детской памяти поверх плача и криков плотно прижатых друг к другу напуганных людей до сих пор звучали слова одного из обречённых: «Молитесь богу, потому что здесь умрут все!», и всё ещё скрипел противный хриплый от весенней простуды и кровожадного возбуждения голос одного из палачей, рявкнувшего в ответ со злобной насмешкой: «О цэ, иконы топталы, иконы палылы, мы вас сейчас спалым». Было ли это сказано на понятном мне языке или во мне уже тогда проявилась способность понимать за его пределами? Здесь, в Хатыни, как и на триста километров южнее, где я встретил Полину, кое-где звучал язык похожий, но не идентичный. Значит, там были не только немцы и, скорее всего, стоило поискать нужного мне вампира ближе?

Возможно, моя задача была бы проще, если бы я знал лицо того набожного фашиста, но весной сорок третьего оно просто не могло попасть в моё поле зрения – ведь в три года я видел больше ног, чем голов. Целый лес тошнотворно пахших холодным потом ужаса ног. Так что мне запомнился только голос карателя, как я теперь подозревал, не-немца. Разумеется, та мстительная шавка была пешкой, а не главарём, но ведь командир должен был говорить на одном языке со своими солдатами – иначе как бы они понимали его команды? Что это был за язык, ответа пока не было. Могилы молчали, от учителей истории и детей ожидать было нечего, и я стоял среди могил Хатыни, размышляя. Окунувшись в сознание приехавших на экскурсию homo sapiens, я был разочарован. Оставалось лишь надеяться, что поиск помощников не займёт ещё одно столетие.

Неожиданно мне повезло. Из приземистого здания информационного центра вышел мужчина с совершенно белыми волосами и, прихрамывая, торопливо направился к группе, куда прибился я. Он подошёл к ведущей и тихо сообщил:

– Там тебя к телефону, – и добавил вполголоса: – Ничего, иди, я сам закончу.

Женщина благодарно кивнула и с взволнованным лицом быстрым шагом пошла к зданию, а седой человек обратился к детям: