Миссия Homo Liberatus: Начало

– Новая Лемурия, – эхом повторила Полина. – А какая она?

Я посмотрел на девочку и, заговорщицки подмигнув, ответил:

– Лучше один раз увидеть, чем семь раз услышать – так ведь у вас говорят? – у Полины округлились глаза, а я выставил ладонь вперёд в защитном жесте. – Ну-ну, спокойно! Я ничего не обещаю! Многое будет зависеть от того, захочешь ли ты освоить кое-какие из наших умений – а для этого потребуется много усилий. Очень много!

– А что, этому можно научиться? – она не верила своим ушам.

– Я же говорил, что все способности заложены и в homo sapiens, – сказал я, не вдаваясь в подробности о дальнем родстве своей собеседницы с нашей расой. До выполнения хотя бы первой части миссии я вообще не мог никому ничего обещать. – Но сначала я должен наведаться в нашу колонию.

– На Лемурию? – осторожно поинтересовалась Полина. Я не мог удержаться, чтобы не подразнить её:

– Совсем не знаешь географии, да?

– Знаю! – обиженно возразила девочка, которая географию любила как раз больше всех других школьных предметов. Она мечтала увидеть весь мир. – Знаю! Потому и спрашиваю. Что-то я не помню такого острова!

– Ну, ладно, ладно, не дуйся, – и я пожал её прохладные пальцы. Полина инстинктивно отдёрнула руку, а я подавил вздох. – Двести тысяч лет назад, когда началось подводное землетрясение, древний остров Лемурия затонул. Его нет на географических картах потому, что его вообще больше нет.

– Вот оно что! – выдохнула девочка, одновременно с облегчением и раздосадованная тем, как легко я её провёл. – Где же вы жили всё это время?

– Благодаря глубокой связи с Природой острова, мои предки предвидели гибель Лемурии и заранее нашли себе новый дом. К тому времени они уже умели телепортировать на очень дальние расстояния, и первые признаки катастрофы – подземные толчки – заставили лемурианцев задуматься о всеобщем переселении из Индийского океана в Атлантический. Homo liberatus остановились на одном из островов в центре Бермудского треугольника, который моему народу до сих пор удавалось скрывать от глаз homo sapiens.

– То есть тайна Бермудского треугольника…

– Это мы. До самого начала Первой Мировой войны этот остров был нашим домом, а после общего переселения на другую планету на нём всё ещё остаётся небольшая колония. Лемурианцы так и не смогли окончательно распрощаться с Землёй.

– А что случалось с людьми, пропадавшими в Бермудском Треугольнике?

Я вздохнул. Это была больная тема.

– По горькой иронии, homo liberatus оказались невольными тюремщиками неудачливых путешественников, которых нельзя отпускать, потому что рассекречивание нашей колонии было бы равносильно её уничтожению. Поверь мне, никто из нас этому не рад.

Уже почти совсем стемнело и очень похолодало. Полина огляделась вокруг, словно очнувшись от сна.

– Теперь мне точно пора домой, а то мама будет волноваться, – при мысли о матери девочка, вдруг и сама разволновалась так, что её пульс участился почти вдвое. Это показалось мне немного странным, а она спросила, поспешно поднимаясь с травы: – Что ты собираешься делать? Можно переночевать в гараже. Папа в командировке, а мама туда никогда не заходит.

– О, нет! Только не в гараже! – я даже фыркнул от отвращения при мысли о соседстве с вонючими «Жигулями». – Буду спать на природе.

– На холоде?

– Мне не будет холодно, не волнуйся. Воспользуюсь своими возможностями, – и я подмигнул Полине. – Лучше давай заброшу тебя прямо в твою комнату, а то ты уж слишком переживаешь. Я теперь знаю, где это.

– А это не больно?

– Не думаю. Давай руку!

Девочка доверчиво протянула мне розовую ладошку, но тут же отдёрнула её и задала вопрос, который до сих пор как-то не приходил ей в голову:

– А зачем ты вообще прилетел на Землю, вот теперь?

– Ну-у… во-первых, я всегда хотел побывать в Хатыни, где родился… но только недавно научился межпланетной телепортации – и сразу сюда.

– А во-вторых?

– А во-вторых, у меня на Земле есть очень важное дело.

«Интересно, какое?» – подумала девочка, но спросить постеснялась.

– Лучше тебе не знать, – улыбнулся я, добавив про себя: «Слишком тяжелая ноша для юного ума».

Полина недовольно надула губки и подумала, что, возможно, завтра у неё получится выпытать у меня побольше. А я опять ответил на её мысли:

– Нет, не получится. Мы увидимся, но не завтра. Пройдёт время… и я не могу тебе точно сказать, сколько времени.

Девочка обиженно выдохнула:

– Хватит подслушивать у меня в голове! – она снова протянула мне ладонь и несмело спросила: – Мы точно ещё увидимся? – да с такой отчаянной надеждой, что у меня защемило в груди от нежности.

– Конечно, милая! Мне нужно некоторое время, но я обязательно к тебе вернусь, – произнося это обещание, я погладил её ладонь – и на этот раз меня одарили вопросительным взглядом юной девушки. Ведь Полина не могла читать мои мысли и не знала, как я был околдован её глазами и как они пробудили во мне ту самую вечную любовь, о которой сложено столько легенд и о которой большинство представителей обеих рас лишь мечтает…

Через минуту школьница, ошарашенная первой, но далеко не последней в своей жизни телепортацией, сидела за столом в комнате перед прихваченной с берега пустой тарелкой. Ещё через минуту дверная ручка повернулась – я едва успел исчезнуть из виду – и в комнату вошла мать девочки. Её глаза округлились при виде Полины.

– О боже, ты дома?!

– Да, мам, спасибо за полдник! – приторным голоском прощебетала дочь, демонстративно облизнулась, показала пустую тарелку и лучезарно улыбнулась, подумав: «Вот это повезло! Хорошо, что мама не вошла, когда мы появились!»

– А я была уверена, что тебя ещё нет! – начала ворчать сорокалетняя дама. – Сижу на кухне, волнуюсь. Когда ты явилась?

– С полчаса назад, мамочка. Я решила тебе не мешать, – выкрутилась девочка. – Вот, уже и с витаминами покончила. Спасибо! Я только что всё это съела и ужинать уже не хочу. Пойду отнесу тарелку на кухню.

Чмокнув ошарашенную мамашу в щёку, Полина увела её из комнаты, давая мне возможность исчезнуть по-тихому.

– Никогда больше так не делай! – не унималась мать, слегка преувеличивая степень своего беспокойства. – Совсем распустилась, пока отец мотается по командировкам…

***

Спать в белорусском лесу, где весенняя ночь и вправду обещала быть прохладной, мне вовсе не хотелось, но и отправляться в Бермудскую колонию, не придя в согласие со своим не на шутку разбушевавшимся сердцем, тоже не стоило. Конечно, лемурианцы всегда поддерживают тех, кто оказался перед трудным выбором, так как его преодоление – это единственный путь к обретению мудрости и гармонии, особенно во время первого столетия жизни. Но несмотря на это, являться к малознакомым бермудским колонистам при моём нынешнем состоянии души казалось мне чуть ли не дурным тоном, поскольку моё смятение и сомнения стали бы очевидными для всех благодаря телепатии. Там ведь ждали, верили в меня, а я…

Было предсказано, что я сумею освободить планету наших предков от вампиров – homo sapiens, паразитирующих на энергии Природы и себе подобных. Для лемурианцев моё возвращение знаменовало начало этой, пожалуй, самой важной в истории человечества миссии – и под человечеством подразумевались оба наших вида. Отправляясь на Землю, я считал, что готов начать действовать, но внезапно вспыхнувшая любовь к девочке-подростку застала нового мессию врасплох, выбила из колеи, привела в замешательство – словом, парализовала во мне героя. Так что до того, как начать спасать Природу Земли, требовалось спасение моего смущённого ума. Больше, чем когда-либо, я нуждался в уединении. Лишь оно позволяет навести порядок в нашем главном доме – собственной душе. В конце концов, каждый сам решает, обратиться ему к опыту собратьев или искать ответы, сливаясь в медитации с одной Природой.

За уединением я отправился на один из островов бухты Халонг на дальнем востоке азиатского материка. Её влажный тёплый климат и изобилие там растительной пищи напоминают уголок Новой Лемурии, где я вырос. Симон, мой отец, любил бывать в бухте Халонг даже больше, чем на Бермудах, да и вообще многим из наших здесь нравилось как до, так и после переселения на далёкую планету. И только вездесущность не в меру расплодившихся местных жителей, а позже с каждым десятилетием прибывавших туристов не позволяла перенести нашу колонию в этот благодатный уголок Земли. Вместе с отцом мы много раз заходили сюда астрально, и я точно знал, где искать похожее на гнездо сооружение на дереве, обустроенное нашими специально для таких вот одиноких вылазок. Эта хатка, затаившаяся в непролазной гуще тропической листвы, почти всегда пустовала, многие десятилетия скрытая от людей и животных маскирующим энергетическим куполом. И теперь, оказавшись там в физической действительности, я сбросил надоедливую человеческую одежду и наслаждался влажным теплом пропитанного морем воздуха. Мне очень понравился вкус незнакомых местных фруктов, несколько видов которых я на скорую руку собрал неподалёку. Покончив с едой, я, наконец, крепко уснул на мягкой подстилке из сухой травы на дне гнезда. Уснул, несмотря на полуденное солнце. События этого казавшегося бесконечным дня так меня вымотали, что я проспал почти целые сутки.

Лишь на следующее утро я сумел по достоинству оценить красоту этого места. Дерево, на котором располагалось гнездо, было довольно высоким и к тому же росло на холме, так что прямо из хатки можно было увидеть почти весь остров. Густые джунгли подо мной казались морем, переливавшимся сотней оттенков сочной живой зелени, а дальше, за пределами острова, царила настоящая водная стихия. Из её капризной бирюзовой ряби выступали шипы известковых островов, словно стая расположившихся на отдых неуклюжих гигантских рептилий. Как же, наверное, грустно было моему народу покидать это великолепие, оставляя свою чудесную родину непутёвым братьям, гораздо менее заслуживавшим таких вот щедрых красот Земли! Природа планеты Новая Лемурия тоже благодатна, но всё же она скромнее земного тропического буйства. А может, это просто тосковала моя человеческая душа?

Я homo liberatus только наполовину, хоть и считаю Новую Лемурию своим домом. Любовь между лемурианцем и человеком сама по себе не редкость, но вот смешанные дети рождаются нечасто – только когда лемурианец сознательно этого пожелает. Отпрыски, всё-таки появившиеся на свет, остаются жить среди людей, потому что просто не способны разделить наш образ жизни. Почти все они наследуют самый доминирующий у человека разумного ген, который блокирует использование полного спектра унаследованных от нашего вида возможностей. «Первородный страх» заставляет живое существо сознательно или нет направлять чуть ли не всю свою энергию на заботу о безопасности.

Я родился без гена страха и за последние два тысячелетия был единственным, кого лемурианцы забрали с собой. После мальчика по имени Иисус. Моё появление было предсказано сразу несколькими провидицами, и Симон, как когда-то Гавриил, почти сто лет блуждал по Земле в поисках женщины, в которой текла бы кровь и homo sapiens, и homoliberatus. Только так можно было надеяться, что ребёнок родится без страха, но всё же сохранит способность чувствовать, как люди. За время странствий отец хорошо изучил homo sapiens и узнал, на какие подлости те готовы, движимые страхом, а на что из-за того же страха почти никогда не решаются. Симон встретил нескольких девушек, отдалённо связанных с лемурианцами кровными узами, но он не мог обещать им того, что ищут земные женщины: защиты и крепкой семьи. А брать силой или увлекать обманом нам претит, как и самой Природе. Такой поступок сделал бы отца изгоем.

Наконец, Симон увидел Полину. Остановился, чтобы восполнить силы в благоухающей земляникой белоствольной роще, как раз когда моя будущая мать собирала там целебные травы. Она была статной русоволосой красавицей и, даже несмотря на зрелый возраст, сохранила оттенок ауры, выдающий кровное родство с homo liberatus. В деревенской травнице удивительным образом сочетались женская страсть, безграничная доброта и смелое спокойствие, необычное для человека, занимавшегося «ненаучной» практикой в то нетерпимое время – кажется, всё это и покорило моего отца. Симон и Полина сошлись в редкой гармонии, какая даже в мире людей не требует слов. Их любовь вспыхнула, как измождённая солнцем трава, и завертела жарким вихрем, сделав не способными оторваться друг от друга.

Тридцатишестилетняя бездетная вдова не беспокоилась ни о своём будущем, ни о том, что скажут в деревне о её невесть откуда явившемся черноглазом любовнике. Соседи решили, что Симон отбился от вечно странствующего народа, и, посмеиваясь, за глаза судачили, что, мол, колдунья приворожила цыгана и что они два сапога пара. На самом деле, эти толки были недалеки от истины, ведь цыгане – самые близкие родственники homo liberatus и даже внешне они похожи на нас. А светловолосая Полина… от далёкого лемурианского предка она унаследовала обострённое чутье и умение «слышать» растения. Днём она работала в колхозе, а в свободное время лечила заговорами и травами, причём помогала лучше фельдшера из деревни побольше, что по соседству. Фельдшер, конечно, её презирал и считал шарлатанкой, но травница ничего не брала за помощь односельчанам и посетителям из округи, так что местное начальство не имело повода трогать одинокую женщину, тем более что никто лучше Полины не умел успокаивать животных на колхозной ферме.

Вскоре после моего рождения началась война. Отец, конечно же, в неё не ввязывался, не вставал ни на чью сторону. Для homo liberatus убийство – преступление против Природы, которому не существует оправдания. Он оставался с нами в Хатыни, гипнозом морочил головы «своим» и «чужим» и отлучался лишь три раза в год.

Гибель моей матери была предсказана. Скрывая от неё неизбежное, Симон ценил каждое мгновение, которое проводил с любимой, в тайне надеясь обмануть судьбу. Я не виню его за опоздание всего на несколько часов, потому что он не мог точно знать, как и когда всё произойдёт. Но вот за то, что он отказывался помочь мне забыть… Каждый день своей жизни я помнил тяжесть опавшего на мою спину тела мамы, уже начинавшего холодеть среди дотлевавших брёвен того сарая – помнил так ясно, словно всё это случилось вчера. Я снова и снова переживал последний день самого близкого мне существа и родной деревни. Эта боль не утихает, а, наоборот, усиливается с годами. Она не даёт мне обрести свойственное homo liberatus душевное равновесие!

– Используй свою гипнотическую силу! – умолял я отца. – Ведь ты же научил меня всему, что я умею, а сам умеешь намного больше…

Но ответом неизменно был его взгляд, уводивший мысли в такую бездну, что обрывки моих детских воспоминаний о трагедии начинали казаться лишь невинными клочками облаков над этой пропастью печали.

– Прости, сынок, но тебе придётся залечивать душевную рану более сложным путём. Так решило Единение. Эта боль делает тебя способным к твоей миссии, – напоминал Симон вслух. – Я верю в тебя и всегда буду рядом, – а думал он о том, что для исцеления ему пришлось бы заставить меня забыть её, но отец и сам ни за что не променял бы тоску по своей погибшей любви на белое пятно забвения. Это было бы всё равно, что ампутировать кусочек собственной души. И ещё эта общая потеря прочно связывала нас, так что отец слышал мои мысли даже сквозь межпланетное пространство.

Как и все лемурианцы, Симон не умел лукавить. Я рано узнал, что мне суждено вернуться на Землю, и что только мои боль и гнев – чувства, редко посещающие homo liberatus, – станут залогом выполнения миссии, которая, в свою очередь, послужит началом новой эры на Земле. Сам же он и подготовил меня к первому путешествию. Выходит, спасать миры можно лишь через жертву и страдание? Иисус страдал телом, а я обречён страдать душой… Был ли я на это согласен? В юном возрасте, пока от начала миссии меня отделяли годы, я даже по-детски гордился таким предназначением и до самого своего возвращения на Землю не видел другой стези. Но вот теперь оказался на распутье – потому и сбежал на эти вьетнамские острова вместо того, чтобы сразу приступить к миссии.

Вдыхая тёплые влажные запахи джунглей, бродя по поскрипывающему под ногами белому песку пляжей, перемещаясь между самыми безлюдными уголками островов, я тянул время, потому что чувствовал, что моя душа как-то смягчилась. Гнев превратился в ноющую боль, как от занозы, о которой забываешь, когда появляется более неотложное дело. Зеленоглазое чудо, первым явившееся мне на Земле, притушило мощь запала, с которым я сюда направлялся. Чистое, словно сверкающие озёра Новой Лемурии, чувство к девочке-подростку нейтрализовало желание посмотреть в лицо убийцы моей матери, сжигавшее мне сердце все эти годы. Когда обретаешь редкий дар любви – лучшее, что может произойти с живым существом – хочется радоваться и радовать, а не мстить. Миссия даже начала казаться мне глупостью и не таким уж важным и нужным делом – ведь она не касалась моего народа напрямую. Homo liberatus переселились на другую планету ещё до моего рождения, и освобождение Природы от вампиров было нужно в первую очередь людям, которые сами же эту Природу и разрушают. С другой стороны, я жаждал быть рядом с Полиной, мечтал научить её использовать унаследованные от наших общих предков способности, о которых она пока не подозревала, – а любимая жила на этой планете… В общем, я всё больше запутывался в собственных мотивах.

Даже предпринял астральное путешествие обратно на Новую Лемурию, чтобы обратиться к отцу за советом. Тот лишь покачал головой. «Неоконченное дело отравляет душу», – вот всё, что ответил мне Симон. Заставить homo liberatusв принципе невозможно: чувство долга у нас неотделимо от доброй воли. Кроме того, я не мог не услышать и сомнения отца. Его горечь в отношении предназначенной мне миссии ни для кого не была секретом, благодаря Единению. Лемурианцы сопереживали Симону, как могли, хотя большинство собратьев знало о самом существовании подобного чувства лишь из нашего с отцом опыта. Возможно, то было моё последнее Единение.

Ещё со времён старой Лемурии трижды в год все взрослые homo liberatus сходятся на совместную медитацию, будто ручейки душ моего народа стекаются в одну большую реку, переплетаясь, обмениваясь своими потоками, чтобы после снова выплеснуться в великое море жизни. В это время возникает Единое Сознание – состояние, в котором чувства и знания одного становятся достоянием каждого. Так наши молодые получают доступ к опыту старших и быстро обретают мудрость. Так наш народ принимает решения без ущемления меньшинства. В Единении мы ощущаем все нужды и противоречия друг друга как свои собственные, мыслим и чувствуем как один человек, по определению желающий быть счастливым. Поэтому никто из нас не стремится навязать свою волю другим. Лемурианцы без сожаления делятся с нуждающимися соплеменниками всем – и получают всё, в чём нуждаются. Мы не боимся потерять, отдавая. Мы не боимся – точка.

В нашем мире не требуется доказывать свою правоту. Для Единого Сознания конфликт интересов – то же самое, что внутренний конфликт одного человека. Для решения проблемы взвешиваются все «за» и «против». Единение ведёт к гармонии, а не компромиссу, и это у нас получается, потому что мы все одинаково хотим гармонии. Заповедь «полюби ближнего как самого себя» пришла к человечеству от нас, но у homo liberatus это не фигура речи, а реальность, в которой каждый на время становится ближним и видит мир его глазами. Когда весь народ думает и чувствует, как один, ничья боль или радость не остаётся незамеченной, ничьи нужды не уходят на дальний план, если только сам лемурианец не решит принести жертву. Как сделал Иисус. Как было предсказано мне. Медитация Единения длится не только часами, но и целыми днями и даже неделями. Зато путешествие по лабиринтам душ своего народа избавляет нас от необходимости писать законы. Единое Сознание принимает решение – и потом каждый живёт своей жизнью и делает, что нужно – вот и всё.

Быть частью Единого Сознания – наивысшее блаженство, духовное и физическое, но это и наша самая уязвимая способность. Homo liberatus не вливаются в Единение, пока не достигают глубокого понимания себя и мира, умения жить в гармонии. Баланс – закон Природы, а не людей, а Природа – не машина. Она, словно музыка – и система, и импровизация, бесконечные варианты вечно преображающейся реальности – и лишь умеющий настроиться на её пассажи и следовать самым тонким знакам проявления её воли вступает с Природой в гармонию. Вот чему лемурианцы учат своих детей. А примерно годам к тридцати – но каждый в своё время – молодые люди, достигшие гармонии, начинают сами различать, что для Природы есть добро, а что зло. И тогда они слышат зов Единения и становятся его частью. После вхождения в Единое Сознания раз обретённая гармония нужна как воздух, но если нарушишь баланс Природы, то потеряешь и гармонию – и перестанешь слышать зов. Станешь изгоем, необратимо, навсегда. Опыт многих тысячелетий подсказывает, что, по счастью, мысли никогда ничего не меняют – изгоями становятся лишь нарушив баланс действием. Видимо, поэтому я со своим гневом и жаждой мести всё ещё не изгнан из этого прекрасного целого.

Homo liberatus не судят и не наказывают – они полностью доверяют Природе. Это она отнимает у нарушителя баланса способность вливаться в Единое Сознание. Выпадение из Единения – очень редкое у нас событие. На моей относительно недолгой памяти не было ни одного подобного случая, но наши старожилы утверждают, что это настоящее несчастье, хуже самого болезненного наказания. Изгой перестаёт слышать зов, и даже добрые и чистые сердцем лемурианцы не могут любить как самих себя соплеменника, чья душа для них потёмки. Горько делается изгою без благословенной гармони. Навечно ограниченный своим собственным сознанием, он становится похож на homo sapiens и в конце концов сам уходит к себе подобным.

Поиск убийцы моей матери и односельчан, командовавшего уничтожением Хатыни, должен был стать первым шагом в избавлении планеты Земля от энергетических вампиров. Будучи лемурианцем лишь наполовину, я совсем не был уверен, что смогу пощадить чудовище, вампира или нет, отдавшего приказ поджечь тот сарай. А когда я отыщу и обезврежу этого одного, как придётся поступать с другими, подобными ему? Хотя вампиры и являются главными нарушителями природного баланса Земли, было неизвестно, простит ли Природа физическое уничтожение хотя бы одного из этих её порождений. Сами homo liberatus считают, что лишение кого-либо жизни из мести разрушает гармонию не меньше, чем убийство по любой другой причине, так что никто не знал, смогу ли я снова испытать радость слияния со своим народом после того, как исполню пророчество. Вероятность стать изгоем в ходе моей миссии была так высока, что на Новой Лемурии меня уже жалели, хотя и старались всячески поддерживать и ободрять. А я перед перемещением на Землю мысленно простился с Единением.

______________________________________________________________

* Лемурия – согласно неподтверждённой гипотезе, остров, который располагался и затонул в Индийском океане. В конце XIX века Лемурия упоминается в сочинениях Е. Блаватской как родина предков человека. В дальнейшеем развитии мифа жителям Лемурии приписывались всевозможные сверхспособности.

Глава 3. Молчание могил

Да, я тянул время. Полинин образ то и дело возникал перед моим мысленным взором, ведь она ждала моего возвращения каждый день – я слышал это даже с противоположного конца азиатского континента, а оторваться, отрешиться от её мыслей не то не мог, не то не хотел. Любовь стояла между мной и миссией – или это миссия стояла между нами с Полиной?

Я не знал, как долго продлятся поиски моего вампира. Не знал ни лица, ни имени чудовища, отдававшего команды карателям Хатыни – но это определённо был тот, кто сумел избежать положенного у homo sapiens наказания за своё преступление. Другими словами, мерзавец был ещё жив. Ненадолго, если пророчество верно. Я понимал, что, встретив палача своей деревни лицом к лицу, скорее всего, совершу убийство. Последствия этого было не предсказать, потому что на протяжении нескольких сотен лет никто из лемурианцев не отнял ни единой жизни. Став изгоем, придётся жить на Земле, и тогда мы с Полиной сможем быть вместе всегда… но полюбит ли она человека, запятнавшего руки кровью? И тогда не лучше ли будет, чтобы эта неискушённая душа вспоминала о нашей мимолётной встрече лишь как о невероятном приключении, похожем на одну из её детских фантазий? Пробудить надежды в совсем юной девушке, чтобы потом их обмануть? На это я пойти не мог и ещё сильнее утвердился в решении отложить нашу новую встречу до времени, когда моё собственное положение прояснится. В общем, нужно было действовать.

***

И вот я оказался ровно на том самом месте, где деревенская травница произвела меня на свет. Теперь здесь царил камень.