Стать Человеком. Мемуары

III

Вот и новая жизнь. Надолго45 ли?

Когда мы подошли к дому М. Д., я у калитки остановилась, хотела передать ей её ноты и скорее побежать домой, так как дома была гора дел. Но М. Д. сказала, пойдем, Таичка, в дом. Когда мы пришли, она ввела меня в комнату, где за столом накрытым к обеду сидели её отец, мать и сестра Елена Д. Я поздоровалась, передала ноты и стою. М. Д. мне говорит, положи свои книжки, пойди вот к умывальнику, помой ручки и садись вот сюда кушать с нами. Мне поставили прибор, налили супу и стали матушка приговаривать, чтобы я кушала и не стеснялась. А у меня руки дрожат, в горле какая то спазма, я и хочу кушать и не могу. Думаю, вот я здесь угощаюсь а мне же нужно скорее скорее домой, мне нужно до прихода моей сестры из бани многое, многое сделать, чтобы не быть не битой и не руганой. Батюшка от. Дмитрий, старичок такой ласковый, поднялся, помню, со своего места, подошел ко мне, погладил по голове и сказал, Кушай, детка, кушай. Мне от этой человеческой ласки прямо дух захватило. Обед продолжался, может быть, полчаса, может быть, больше, а я сидела и была как на иголках.

Когда обед кончился, батюшка встал из-за стола, повернулся к образу, и стал вслух читать благодарственную молитву. Все встали и тоже молились, ну, конечно, и я.

Батюшка с матушкой ушли отдыхать, а М. Д. мне говоритъ: «Вот, Таичка, ты больше к сестре не пойдешь, будешь жить у нас. Вот в этой комнате мы всегда кушаем, комната большая. Вот в том уголке устроим твою постельку, поставим ширмочку, столик, где ты, как захочешь, будешь или читать, или уроки учить, одним словом, всё делать. Как тебе понравится.»

Позвала кучера, передала ему записку, написанную, видно, батюшкой, чтобы кучер поехал к сестре, и что они там писали, не знаю. Вот я в страхе, просто не могу опомниться, что со мною происходит. Была у них горничная молодая девушка, взятая из приюта, звали, помню, Оля, она с кухаркой принесла железную раскладную кроватку, поставили в указанное место, принесли высокую створчатую ширму, заставили мой уголок, отделив этой ширмой комнату, принесли небольшой столик, лампочку 7-линейную46 с бумажным абажурчиком и всё это приготовили в моем обетованном новом месте. Тихом, как видно, жилье.

Через час, не больше, приехал кучер и на линейке47 привез какой-то узел, сундучок и стопку книг. Это, оказывается, он ездил к сестре и по записке привез всё моё имущество. В узле небольшая перинка, на которой я когда-то, ещё при жизни мамаши, спала, небольшая перовая подушечка, теплое тоже давнишнее моё ещё детское одеяло и какое-то покрывальце. Ну а в сундучке мой скудный бельевой гардероб и учебники. Рассказывает кучер М. Д., что сестрицы Таичкиной не было дома. Был дома её муж. Когда прочитал записку, как-то выругался. Сказал, чтобы я, т. е., кучер, подождал на улице с лошадью. Так как записка была написана батюшкой от. Дмитрием, которого в городе все уважали, да и потом, он из духовенства был протоиерей старший. И как бы мог зять, муж сестры, который вообще был двуличный человек и мог, как говорится, перед более или менее влиятельными людьми преклоняться48 и всё [не] выполнить. Вот он собрал мои пожитки и всё передал кучеру, а он привез их в дом священника, где теперь буду и я жить.

Когда я постелила свою постельку, когда я осталась одна в своем уголке, я упала на постель и горько-горько плакала, так мне было тяжело, а в то же время и радостно, что я буду жить по-человечески и что теперь меня и звать будут по-человечески. Вообще, я себя, наверное, почувствую Человеком.

В этой комнате, а она была довольно большая, стоял при входе из корридора рукомойник, большой, как раз такой, как рисуют в сказке «Мойдодыр». Эта комната была через коридор, а в доме было 5 комнат. В зале стояло пианино. В доме была, так сказать, комната столовая, где собирались только к утреннему и вечернему чаю. И на моей обязанности, нужно было приготовить к чаю стол, а также когда бывали гости. А гости – это, большей частью, наши гимназические учителя. Какие были прекрасные вечера. После чаепития все приходили в зал, где стояло пианино, и пели под аккомпанемент на пианино или, кто играл на скрипке из гостей, тоже играли. Мне разрешалось сидеть и слушать, если только я не была занята уроками. Ко мне все так ласково и душевно относились, так, что я просто не знала, как бы и отблагодарить за их ко мне такое внимание и ласку.

Был во дворе небольшой садик, где весной и летом я так любила сидеть в беседке и читать, или же готовиться к экзаменам. Ведь в то время были экзамены из каждого класса в класс по всем предметам.

Вот, кстати, чтобы не забыть. Я, во время подготовки к экзаменам 7х и 8х классов, писала несколько программ от руки по всем предметам. У меня почерк был очень хороший, и я отчетливо ясно готовила по 5 программ по каждому предмету, 2 на столик, где ученицы обдумывали вопросы из взятых билетов, и 3 для экзаменаторов. У меня это был большой заработок, так как за каждый лист большого формата мне из гимназии платили по 5 коп. И я часто просиживала по целым ночам, чтобы ко времени, к сроку было всё аккуратно выполнено.

Ежедневно, рано по утрам, ещё иногда было темно, приходил батюшка отец Дмитрий умываться, так как умывальник, как я уже писала, стоял в той же комнате, где я занимала уютный чистенький за ширмочкой уголок. Вот, чтобы не забыть, расскажу, как у нас в классе девочки пристали ко мне с тем, чтобы я подсмотрела, когда умывается батюшка, ходит ли он в штанах или просто в длинной рясе. Девочки поспорили: одни говорили, что священники не носят штанов, а другие, что носят. И вот мне пообещали подсмотреть, а за это угостить меня пирожным сколько съем.

И вот я как-то решилась подсмотреть, когда происходило умывание. И увидела, что батюшка, сняв длинную рясу, остался в нижней сорочке и сереньких штанах. Ну, я всё доложила девочкам. И получила за это 5 шт. пирожных, больше съесть не могла.

Вся жизнь у меня протекала тихо, спокойно. Так же я ходила к своим маленьким ученикам, уже заимела 3х, третья была девочка еврейка, я её готовила для поступления в 1й класс гимназии, и мой заработок был в общей сумме 7—8 руб., которые я отдавала М. Д., а она, как говорила, клала эти деньги в казначейство на сбережение. Одно было плохо, что я, несмотря на то, что и жизнь была спокойная, и питание было прекрасным, а я болела малокровием, часто болела голова, и страдала бессонницей.

Ходила к гимназическому врачу по вечерам на дом на какие-то уколы. Видно, все мои прежние переживания и непосильная работа отразилось49 на нервной системе.

Так я жила в семье священника полтора года. А потом к ним должна была приехать какая-то вдовая родственница, и они её поселили на моем месте, а меня поставили на квартиру, на гимназическую квартиру. Тогда многие хозяйки держали так называемых нахлебников.

И вот М. Д. поселила меня в одну из таких квартир. Нас, гимназисток, на этой квартире было 7 человек. У хозяйки была семья из сына и 2х девочек, одной гимназистки, а вторая, ещё маленькая, не училась.

Я поместилась в комнатке, где жили эти 2 девочки хозяйки. Маленькую Мусеньку мы с Зиной принимали с большой радостью, чтобы она поочередно спала то со мной, то с сестрой. Когда же мы засиживали за уроками, то она спала со своей мамой.

Хозяйка у меня была хорошая, добрая женщина, к тому же она очень хорошо знала мою покойную мамашу и мою злую сестрицу. Все девочки были приезжие и платили за квартиру по 10 руб., это со столом, стиркой белья и жильем, а с меня она брала за квартиру как с сиротки, да ещё знакомой, 8 руб. Ну я старалась ей помогать по хозяйству, так как она прислуги не держала, и мы с Зиной ей помогали всем, чем только могли.

Всю же квартиру мы все девочки убирали, заводя дежурство на уборку комнат, а также накрывали на стол к обеду и ужину и убирали посуду. Я всё так же имела уроки и уже свой заработок платила за квартиру. М. Д. была как бы моим попечителем, она следила за моим бельём, одеждой, обувью, и что мне было крайне необходимо, покупала. Так я [жила] на гимназической квартире, учась в 6м классе. На все каникулы зимние, летние я ездила в Воронеж к брату. Когда у нас закончились экзамены шестого класса, меня позвала к себе Начальница гимназии и в присутствии М. Д. мне сказала, что я буду жить, когда буду учиться в 7 классе, в семье подполковника 2го кавалерийского запасного полка, где буду заниматься с 3мя детьми – маленький мальчик, только обучать его грамоте, и с 2мя девочками 2го и 3го кл. гимназистками. Буду жить у них за стол и квартиру, и даже обещали, что моя будущая хозяйка будет меня кое-какими дарить подарками, шить необходимое белье и платья. Но платьев я мало имела, так как у нас была форма, и только дома можно было носить какие-там платица. До меня в этой семье жили девочки по году, которых брали из приюта, но хороших учениц, учившихся в гимназии в 7м классе. И вот опять перемена в моей жизни, как-то там мне будет? Да, ещё я хочу записать одно воспоминание. Это о том, как я, когда поселилась у священника, я долго, долго не встречалась со своей злой сестрой. Так, наверное, месяца 2—3. И вот однажды я иду утром в гимназию, а навстречу, смотрю, идет Анюта. Как я испугалась, я так и подумала, что вот она сейчас бросится на меня, схватит за косу и начнет бить. Когда я с ней повстречалась, я остановилась, ей поклонилась и сказала: «Здравствуй, Анюта». В ответ слышу и чертова гимназистка, провались ты, но не тронула.

Ещё хочу записать. Когда я училась в гимназии, у меня были как-то все девочки подружки, все со мной дружили, были у меня и ближе какие задушевные подружки, а так со мной все как-то дружили. Были в нашем классе девочки и из более зажиточных семейств, были и бедные девочки, которые, как и я, учились на казенный счёт, но как-то мы все не чувствовали себя забытыми. Были все какие-то сердечные.

А была у меня одна из соклассниц, дочь провизора земской аптеки, а мама её, как у нас называли, была патронессой в нашей гимназии. Она для гимназии часто устраивала так называемые Живые Картины50, это были платные вечера, какие устраивались в Народном доме. Выступали девочки в различных костюмах, освещали эти картины бенгальским огнем, и нужно было простоять несколько 1-2-3 мин., не шевелясь в известной позе, как поставят, осветят огнем, и мы, участвующие в этих живых картинах, были на 7м небе от удовольствия. Да ещё когда нам похлопает публика. Сбор шёл или на содержание бедных учениц, или на Красный Крест, ну и небольшая часть сбора, это на приобретение материала для костюмов. Материал был дешевенький, но она умела так его разукрасить, подкрасить, что мы на сцене были и цветами, и принцессами, и ведьмами, и смертью, и ангелами. Нужно сказать, что я даже не помню, чтобы я не участвовала в этом выступлении Живых Картин или в хоровом пении.

Живая картина – «Антанта». Анастасия Михайловна Яковлева в группе учениц Муромской женской гимназии в костюмах стран Антанты. Дата съемки: 1914 год. Источник romanovempire.org

Переходя к описанию моей новой жизни, я при воспоминании о далеком детстве хочу сделать маленькое отступление, описывая свое детство и даже младенчество. Что запомнилось из коротких рассказов покойной мамаши, а кое-что очень сильно вошло в память. Ещё когда я была младенцем, и, как рассказывает мамаша, я лежала в люльке, которую привешивали на крючок к потолку. И вот мамаша рассказывала, был какой-то год, что появилось много мышей и крыс, очень с ними боролись, но они всё водились. И когда я спала в люльке, то, как рассказывала покойная мамаша, крыса прыгнула в люльку и укусила меня за какой-то пальчик, не помню, ноги или руки. Я сильно вскрикнула, и, прибежав на мой крик, мамаша увидела в моей люльке огромную крысу, с пальчика сочилась кровь, но ничего, зажило, как говорили тогда, что до свадьбы заживёт. Второе моё воспоминание тоже о люльке, ну это по рассказам. Когда я стала подыматься, то упала с люльки. Первое время, мамаша рассказывала, она особенно ничего не замечала, но постепенно, уже не помню на каком году жизни, мамаша обнаружила, что у меня на спинке появляется какая-то, вроде, шишка.

У нас под Острогожском в километрах 6—7 были немецкие Колонии. Знаю уже позже, что эти женщины колонистки продавали очень красиво убранное сливочное коровье масло. И вот мамаше сказали, что в этой Колонии есть хорошая женщина Костоправка51.

И вот не скажу, сколько мне было лет, но так мне в памяти осталось, как эта женщина, по имени Христофоровна, парила меня в ванне, а потом клала поперек постели и делала рукой по спине массаж. И вот что мне осталось даже до сего времени, это легкий хруст, не знаю, чего-то в спине, косточек или хрящиков, мне было не больно, а даже приятно. И такие массажи она сделала раза 3—4, и у меня всё прошло, а если бы не сделали вовремя это лечение, у меня бы вырос горб.

Ещё воспоминание. Когда я училась в приготовительном классе, я как раз под Рождество заболела корью. Знала, что в гимназии должна быть ёлка. И как я плакала, что я больна и, наверное, не попаду на ёлку.

Лежу я на кухне, болею. Мамаша в русской печи готовит пироги и всякую там стряпню к празднику, в кухне жарко, а возможно, у меня была большая температура. А я всё думаю и думаю о ёлке, задремлю, и мне грезится ёлка. Около кровати на табуреточке52 мамаша положила мне к празднику сшитое новое платьице, чулочки и какие-то новенькие башмачки. Я дождалась ночи, когда мамаша управилась, залезла на печь и уснула, я поднялась и, цепляясь за стол и лавки, подошла к висящему на стене зеркальцу, и мне так хотелось посмотреть, какая у меня это на лице корь. Мамаша днем все подойдет ко мне, да головой покачает, и всё, помню, приговаривала: «Ах, бедняжка, как она у тебя высыпала, аж страшно». Вот я и хотела посмотреть, что там у меня на лице за страсть.

Когда я глянула, то просто испугалась: себя я не узнала, на меня из зеркальца смотрела какая-то красно-багровая рожа. Я даже вскрикнула, и мамаша вскочила, подвела к кровати и уложила, а я все думала, какая же это страшная корь. У меня на шее был одет на шнурочке позолоченный серебряный крестик. И вот я, когда лежала и всё думала о кори, мне, не знаю, как-то пришло в голову. Если я этим крестиком, что был на шее, буду прикладывать к лицу, то эта страшная корь испугается крестика и убежит. Я стала очень старательно прикладывать крестик к лицу. Старалась класть его близенько, близенько по лицу. Я была в полной уверенности, что на том месте, куда я приложу крестик, кори уже не будет, и лицо моё будет белое. Не помню, долго ли я прикладывала, но, видно, уснула, а уже утром, когда мамаша вышла из кухни доить корову, я проснулась, вспомнила о кори, о том, что я ночью прикладывала крестик, чтобы прогнать корь с лица53. Была я в полной уверенности, что святой крестик прогнал корь и что моё лицо белое.

Я опять поднялась к зеркальцу, чтобы поглядеть на лицо и на действие святого крестика. И ужас, какая была рожа багровая, такая и осталась. Я легла в постель, стала плакать, а потом сняла с шеи крестик, и стала его зубами грызть, гнуть, одним словом его уничтожать, за его бездействие по освобождению меня от кори, а потом его забросила, этот крестик.

Все праздники я болела, но постепенно корь проходила, и уже к Новому году я свободно ходила по комнате и лицо моё было чистое. Ёлка в гимназии была, на моё счастье, на Крещение, это последний день праздника по старому стилю 6 января, а Рождество, т. е. и зимние каникулы были с 24 дек., а 25 дек. по старому стилю Рождество. И я на ёлке была. Ещё на ёлке, уже когда я училась в первом классе.

У нас в гимназии был попечитель гимназии, некий помещик по фамилии Станкевич54. Он, видно, был человек очень богатый, и, наверное, материально помогал гимназии.

И вот он устроил в мужской гимназии, для гимназисток и гимназистов великолепную ёлку. Как она у меня запечатлелась до сей даже минутки, когда я это записываю, 70 лет тому назад.

Посреди актового зала стояла огромная ёлка до самого потолка, по бокам на небольшом расстоянии стояли 2 небольших ёлочки, тоже убранные с верхушки до полу. Какие там висели игрушки, это просто было какое-то волшебство, сказка. В зале было темно. Нас девочек приготовительного и 1-го класса учительницы поставили парами. Стоим мы перед закрытыми дверями зала и ждём не дождёмся, когда же нас поведут в зал.

Нужно сказать, что таких ёлок, да вообще ёлки, возможно, богатые и устраивали, но я никогда даже и во сне не видала. Открыли двери. И вот на наших глазах, когда мы входили, ёлка большая вся вспыхивает огнями. Причем не электрическими, тогда этого и в помине не было, а были в такие железные подсвечники вставлены какие-то разноцветные небольшие свечки. И как это было сделано, что по какому-то шнурочку, подожженному снизу, бежал огонёк и зажигал свечки на елки от низа до самой верхушки. Восторга и радости у нас, детей, нельзя было описать. Заиграла музыка. Духовой оркестр, и нас, девочек, ставили в пары с мальчиками гимназистами и мы вокруг ёлки танцевали. А мне даже выпало счастье встать в пару с маленьким кадетом, сыном попечителя, у него было 2 сына маленькие. Сам он, попечитель, грузный, совершенно лысый человек, какого возраста, даже не скажу, он и его жена, очень красивая женщина, сидели в креслах и под наши танцы и музыку хлопали в ладоши. Потом нас кормили бутербродами с колбасой, сыром, и поили чаем с печеньем, конфетами и пирожными. И всё это сколько хочешь, только пей и ешь. Так мы, младшие учащиеся, веселились до какого-то часа. За многими пришли родители, чтобы забрать домой. Потом мы стояли все в стороне, а эту большую ёлку, что стояла в центре, как-то постепенно наклоняли, и она почти была положена на пол боком. Тогда нам попечитель дал команду, чтобы мы не стеснялись, сняли с елки понравившиеся нам игрушки. И мы классами подходили и снимали по 2—3 игрушки. Здесь же в зале мы, дети, из мешочка доставали билетики, в которых было помечено, какой кому подарок ещё будет. Мне попался билетик, в котором было обозначено, что я получу. Я получила большую желтую папку, не знаю с чего она сделана, с кожи или ещё из чего. На папке были золотом, ну позолотой, сделаны цветы и веточки ландышей. В середине папки были красивые полотновые конверты и листочки бумаги тоже с позолоченными уголками. Ландыши на конвертах и бумаге, была как-то пристроена промокательная бумага из 3х цветов, и сбоку в папке была вставлена костяная ручка, с каким-то красивым камнем-шариком на конце ручки. Подарки вообще были очень богатые. Некоторым девочкам достались карманные часики, отрезы на платья, колечки, серьги, и всё это дорогое. Кроме этих подарков, что мы выиграли по билетикам, нам каждому, и мальчикам и девочкам, подарили по мешочку, сделанному из различного шелка, и вдетая ленточка в мешочек. В мешочке были замечательные пряники, конфеты, яблоки, апельсины, и всё это было в полном, доверху насыпанном мешочке, а мешочек был величиной в ½ аршина55. Да, ёлка была так ёлка.

Потом, когда мы, малыши, ушли, отблагодарив попечителей, стали собираться старшеклассники, 5-6-7-8 классы мужской и женской гимназии. У них вечер длился, как потом рассказывали, почти до рассвета. Был ужин для всех. Причем, как рассказывали девочки, их кормили не виданными ими кушаньями. Даже были на ужине устрицы. И вот несколько девочек, проглотив их, не смогли сдержать тошноту, так как, по их рассказу, эти устрицы – живые лягушата. Им тоже были вручены очень и очень ценные подарки. Играло 2 оркестра духовой музыки, один наш Острогожский, а 2й был из Лисок.

Во что обошлись эти ёлки, этот праздник, но для меня он остался навечно в памяти.

Ещё я с детских лет помню, как пролетала, я её явственно видела, комета Галлея, такой огненный шар с огненным хвостом. Я как раз с мамашей стояли на крылечке дома.

Авторство: The Yerkes Observatory. Purchased by The New York Times for publication.

Общественное достояние, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=2949024

Ну как-то все были напуганы появлением этого знамения. Это, наверно, было в 1903 или 1904 году56, так как люди говорили, это, видно, перед войной. Всё тогда боялись, что будет война с Китаем, и что китайцы нас шапками закидают. Но, правда, была война с Японией57. Помню, как мы на уроках рукоделия вязали из теплой шерсти солдатам-воинам носки, варежки, покупали пачку махорки, шили и вышивали кисеты, все это укладывали в кисеты и писали небольшие письма с пожеланием здоровья и победы над японцами. Подписывались, кто эту посылает посылочку. Нам, девочкам, в гимназию приходили с японского фронта, от получивших наши посылочки небольшие благодарственные письма. Как помню, белый конвертик с черно-красной полоской.

К войне России с Японией (плакат). Источник: Википедия. Использован классический метод пропаганды – обесчеловечивание «противника».

IV

Вот я и приступаю к описанию уже моей более сознательной жизни, это последний год моего ученья.

Я живу в семье военного человека, где должна была и сама напрягать все свои силы, чтобы закончить 7 классов гимназии, хотелось мне учиться ещё бы и в 8м специальном классе, но этого по моему материальному убожеству никак нельзя будет сделать, так как в 8м классе нужно было в год платить, хорошо не помню, 80 или 90 руб. в год, за правоучение, правда, 7й класс уже давал право быть сельской учительницей, а об учительстве я, помню, ещё мечтала, будучи ещё чуть ли не 5-летней. Помню, когда я ещё при жизни мамаши, оставаясь одна в доме, моё было желание и любимая игра, это в учительницы. Ещё не зная азбуки, я брала кусочек бумаги и карандаш, и своими знаками, только мне понятными, писала будто бы фамилии 3—5 учеников и вызывала их читать и писать. Правда, всё это было в моем детском воображении. А как я узнала о школе и об учениках в ней. Как-то мы, не помню с кем, проходили мимо церковной 3х классов школы, и там под окном я увидела детей, мальчиков и девочек, и учительницу с ними, и вот слушала, как она их, детей, учит.

Теперь уж начну описывать мою жизнь последнего года моей тяжелой для меня, но и радостной учебы. Я чувствовала, что я после своих тяжелых гимназических мытарств, выхожу в люди, делаюсь человеком.

Когда я перекочевала в семью военного, то на моей обязанность, значитъ, было занятие с 2мя ученицами, скажу, что ленивыми, но способными девочками. К тому же эти дети, можно сказать, были предоставлены сами себе. Отец был очень добрый, хороший человек, но крайне бесхарактерный. А жена у него была настоящая барыня, которая только и могла, что тратила заработанные деньги мужем, да ездила с мужем, правда, в клуб играть в карты – преферанс. Если не ехали в клуб, то собирались в их квартире и играли в преферанс.

Когда я первый раз попала в их дом, вернее, квартиру. Квартира была казенная из 4-х комнат, коридор и огромная кухня. При доме жила у них на кухне кухарка, которая готовила пищу, а комнаты убирал солдат-деньщик, ещё был у хозяина вестовой, т.е., солдат, ухаживающий за лошадью.

Комната, где я должна была жить, большая. В этой комнате-детской стояли 2 больших кровати для девочек и одна полу-детская для мальчика, которому было лет 6 или 7. Комната имела вид казенный, неуютный. Стоял посреди комнаты стол, покрытый клеенкой, вся клеенка залита всякими цветами чернил, 4 или 5 стульев и небольшая, железная коечка для меня. А до меня жили девочки из приюта и тоже пользовались этой кроваткой. Обстановка была в нашей комнате не уютная. В остальных комнатах: столовой, зале и спальне хозяев было все красивое и богатое.

На моей обязанности было не только репетировать детей, но и за девочками ухаживать. Как у той, так и у другой были хорошие косы. Но боже мой, что творилось в этих косах!

Переночевав первую ночь, я, можно сказать, мало и спала, так как всё обдумывала своё новое положение и новую обстановку. Утром меня очень приветливо встретил в столовой хозяин. Спросил, как я ночевала. Он всегда рано уходил в казармы на свои занятия, а жена его спала до 10—11 часов утра. Я к ним поступила в летнее время. В этом году я к брату в Воронеж только поехала на 2—3 недели, так как должна была заниматься со старшей девочкой, у неё была переэкзаменовка по русскому языку.

Запись №4

7 класс, жизнь в семье подполковника. Первая любовь. Встреча в поезде с чугуевским юнкером Петей

Лето я жила в семье, в полку. Нужно сказать, что этот военный городок расположен в конце города. Правда, не было разрыва в постройках, но была какая-то большая площадь, которую особенно зимой нужно было пробежать быстро, это затратить минут 5—7. Здесь же, почти рядом с полком, была городская роща, в которой по каким-то дням устраивалось гулянье.