Стать Человеком. Мемуары

На кладбище жили в сторожке старички, дедушка с бабушкой, они меня хорошо знали, я часто, когда проводила дни на могилочке, то бабушка зазывала меня в сторожку и иногда поила чайком или кормила пшенным кулешом14. И вот когда я закричала и упала, дедушка-сторож видел, что я иду к могилочке, и услыхал мой крик, и что я упала. Они меня вместе с бабушкой подняли, стали брызгать водой, одним словом, приводить меня в чувства. Потом, когда я очнулась, я была уже в сторожке, и они мне рассказали, как я попала к ним в сторожку и что со мной было. Я тоже вспомнила свое привидение, голого человека, распятого на кресте, и тоже им рассказала. Дедушка пошел к тому месту, где всё это, по моему рассказу, случилось, но никого не обнаружил. Я же после этого случая уже не стала ходить на могилочку и вообще стала бояться кладбище.

Но вот, видно, все дела по наследству мамаши были зятем и сестрой обделаны, и тут-то и началась моя жизнь-каторга.

Прежде всего, я уже забыла свое имя Таиски. Меня и сестра, и зять стали называть: эй черт, или сатана.

Жила я на кухне, которая была в другом конце большого двора. После мамаши осталась в хозяйстве корова, птица (куры, индюшки, утки) и поросенок. На моей обязанности было нужно вставать до света подоить корову, накормить всю живность, птицу и свинью. Корову, спасибо, соседский мальчик свою отгонял в стадо и мою гнал. Правда, я ему за это должна была в месяц заплатить 3 копейки, которые мне очень трудно было иметь.

На реке Сим. Пастух, 1910, фотограф Сергей Прокудин-Горский

Как только я подою корову, а иногда и раньше мне зять звонит колокольчиком, который был по проволоке проведенный из домика в кухню, чтобы я черт или сатана скорее бежала в комнаты и забирала проснувшихся то одного, то другого из детей. И так я их детей за раннее ещё предрассветное утро перетаскаю всех из дома в кухню, где должна была их постепенно всех перекупать, одеть чистое белье, штанишки и платице, а маленькую Леличку грудную искупать, запеленать и закачать в люльке, перед этим должна была понести её к сестре, чтобы она её покормила грудью, а потом уже приносила в кухню и закачивала или спящую клала в люльку. Остальных детей Колю, Нину, Сережу, Оличку, я должна была напоить чаем и вообще дать им покушать завтрак. Это всё нужно было сделать до 8 ч. утра. Постирать их всех снятую одежду, пеленочки, повесить. И их накормить. А у нас в кухне была русская печь, которую с вечера приготавливала к утру. Посреди печи клала немного дровишек, щепочек, а сверху укладывала горкой кизяки15, это делали кирпичи из конского навоза. Должна была накрошить всяких овощных отходов и мелкой картошки, пойла корове и в громадном чугуне заставить в печь. Но это как-то у меня получалось не так уж трудно заставлять 2—3 чугуна в печь, я его как-то просовывала, а вот вынимать эти чугуны с пойлом это уже для меня было ой как трудно. Но, видно, сиротская доля помогала мне. Под рогач подкладывала каток, сделанный из дерева, повисала на ручку рогача и как-то потихонечку выдвигала из печки это пойло. Еще каждое утро я должна была без шума и стука пойти с чистым ведром с чистой водой и тряпкой протереть в доме все полы. И не дай бог я чем то стукну, как раздается голос из спальни сестры и зятя. «Эй, черт лупатый, чего там женишься».

Когда я уже покончу с комнатами, а дети играют в кухне, кто еще после завтрака и заснет, а кто и во двор выйдет, а я должна была приготовить всё для стряпни в русской печи. Стряпала сестра. Я должна была начистить картошки, бурака, морковки, капусты. Промыть, если пшенную кашу будет варить, хорошенько пшено. Поставить уже 2-й раз для сестры самоварчик, был у нас и большой, а этот утром маленький медный на 10 стаканов. Причём, эти самовары должны были быть начищенными и блестеть и сиять, если только какое-нибудь пятнышко или при кипении потечет какая полоска, то не жди пощады. У сестры была быстрая расправа со мной, за волосы и головой об землю. Ах, если только знал кто, как я её боялась, а как она меня била ни за что ни про что. А самое главное за волосное правление, да об земский суд. При чем я как-то не выполняла русской поговорки «бьют беги»16, я стояла на месте как укопанная17 и вот тут-то мне и попадало. Да, это всё еще было до некоторой степени сносно, когда было лето, когда было еще каникулы и ещё занятий в гимназии не было.

Но вот и подошел август месяц, 15го августа уже начинались занятия. Занятия начинались с 81/2 ч. утра. Значитъ, все мои дела, что я должна была проделать по хозяйству и с детьми, должны были уложиться с 4х утра до 8. А потом каким-то боком я должна была бежать на занятия. Гимназия от нашего домика находилась очень близко, на углу метров в 50—70 от дома. Когда раздавался звонок, то я хорошо слышала. А у нас в гимназии было 3 звонка. 1й звонок, это все становились из классов по парам и нас классная дама вела в зал на молитву, молитва не помню сколько была минут, потом звонок с молитвы уже все ученицы по классам и местам, через 3 или 5 мин. 3й звонок это для учителей. И вот мне нужно как-то вырваться из этого ада, необходимо быть в гимназии, хотя бы попасть ко второму звонку, т.е. когда девочки идут по классам с молитвы.

А если бы глянули добрые люди на меня в это время, там дома, на меня «Золушку», на меня замызганную, дрожащую со страха, что вот-вот из комнат в кухню придёт моя сестричка и как она взглянет, и удастся ли мне во-время убежать на учебу.

К её приходу я ещё с вечера подготовлю свою форму, подглажу фартучек черный, подворотничек и подрукавнички, и всё это спрячу повешу в чуланчике, чтобы не попало на глаза моей злой сестре. А то может быть и так, что схватит мою форму, и в печь. Ведь она так не хотела, чтобы я училась, и всеми грязными делами мешала мне в учебе.

Дети у меня в порядке, большие играют во дворе, малюсенькая Леличка скупанная18, спеленутая посапывает в люльке, на столе шумит самоварчик, который я уже 2й раз развела и приготовила к приходу сестры. Кое-как до ее прихода умоюсь, расчешу на грех к тому свои большие косы, но накроюсь платком, чтобы опять так же не увидела моя мучительница, что я подготовилась к уходу.

Вот она входит в кухню, я стою у двери. Её приветствие «Ну что стоишь, вылупивши бельмы». Я говорю со страхом: «Анюта, всё я сделала, можно мне бежать учиться, а то уже был 1й звонок». Её ответ: «Иди ко всем чертям, заср…19 гимназистка». Только я услышу это пожелание, так скорее в чуланчик, форменное коричневое платице на себя, фартучек, связанные в платочке книжки и бегом по двору к калитке. Часто были мне вслед самые страшные пожелания, но я уже вырвалась и редко когда без боя.

Да когда летом я не училась, были каникулы, ой я не так чувствовала тяжесть своей сиротской жизни, но вот когда началась учеба, то не знаю, как только я и всё терпела.

Ну вот через неделю после начала занятий моя сестрица наняла няньку, девочку из деревни лет 10—11, т.е. мою ровесницу, она должна была нянчить маленькую грудную Лелю. Девочка деревенская, совершенно не знающая, даже как и называются какие предметы, да ещё в чужом доме, да ещё в такой обстановке, где не было слышно ласковых или даже спокойных женских слов. Ей было жутковато, да и мне с ней с этой няней, только в том и облегчение, что когда я убегала учиться, она остается с детьми.

А вся работа от птиц, коровы и мытья полов и купания по утрам детей, стиркой пеленок и глаженья детского, это все так и оставалось на моих руках.

Поступила я в 3й класс, и нужно же было учиться успешно, так как братец Гриша меня просил: «Таиса, старайся, учись, может быть, тебя освободят от платы за правоучение».

Да и я хотела очень учиться, и старалась, но когда, когда же мне было ежедневно учить уроки, когда же мне было выполнять все нужные по учебе занятия.

К тому же скажу, что как зять, так и сестра с большой руганью и обещанием сжечь мои книги выговаривали, чтобы я свою лавочку с книгами и тетрадями не раскладывала, нечего там барышней быть. Когда мне приходилось учить уроки, да и то с большим страхом и опаской, это ночью и где – или на большой русской печке, или под большой деревянной кроватью, что находилась в кухне. Когда уже поутихают взрослые, мы с девочкой няней уберём всю посуду, перемоем и кувшики, и наготовляю я на ночь русскую печь, наложу топку, и нарежем всё для варки пойла в чугун. Няня девочка уже, как говорится, носом клюняет20, спать хочет и кое-как укладывается спать, на этой же большой кровати. А у меня же ещё уроки. Я завешиваю небольшие окошечки в кухне всяким тряпьем сверх черных занавесочек, чтобы из дома не было видно света, и начинаю письменные работы выполнять, располагаясь на кухонном столе. И очень часто во время моей этой работы, раздается зловещий звонок из комнат, и я бегу, как угорелая, в сени на этот звонок и слышу голос зятя «Ты, сатанюга, чего керосин жжешь, чертова гимназистка». Это значитъ, что он, проснувшись и выйдя на двор, увидел из кухни лучик керосиновой 5линей лампочки и мне шлет запрет, чтобы я не жгла керосин. Тогда я забираю свои книжки, а если бывает, что не выполнено и письменное домашнее задание, лезу или на печку, или под кровать с прикрученной фителём лампочки21 и так продолжаю свои занятия, учу уроки.

Как часто я вот теперь, смотря по телевизору и читая о детстве А. М. Горького, всё переживаю и теперь, будучи уже старой, и вспоминаю свое аналогичное страшное детство.

Да ещё у нас было такое в 3м классе и в 4м, что мы, ученицы, должны были по пятницам показывать все свои тетради домашние с поставленными оценками по русскому языку и арифметике, учителю чистописания, за что он ставил вот за это ведение недельных письменных тетрадей оценку. Конечно, кому же не хотелось получить 4 или 5 за это. Но ведь, чтобы получить такие оценки, нужно было, чтобы письменные работы были выполнены дома, и чисто, и написаны буквы с полагаемым нажимом. Да, трудное было это дело для меня, выполнявшей эти письменные работы лежа на животе, или на печке, или под кроватью, со слабым освещением и того тусклой лампочки.

А мне же нужно было еще особенно стараться учиться хорошо. Кто же будет оплачивать за мое ученье.

Да, ещё у нас в 3м кл. было по субботам очень легко получить 5ки за рассказ прочитанной сказки или рассказа за неделю учительнице. Нужно было рассказать, сколько за неделю и что прочитала, и что особенно понравилось рассказать, и если рассказ или сказка будет хорошо пересказана, то учительница и похвалит, и поставит в журнал 4 или 5. А когда же мне было читать эти сказки или выучить какое нибудь стихотворение, а как хотелось за эти вот задания, да при том же и интересные, получить отличную оценку.

Когда я начала учиться в 3м классе, то, конечно, почти ежедневно опаздывала на молитву.

Запись №2

Переезд к тёте Варе и дяде Савве. Смерть дяди Семёна, собака-сыщик.

22Уроки были приготовлены, как говорится, с грехом по-полам. Вот, помню, подошла моя очередь на молитве читать небольшой раздел, который нам батюшка отмечал красным карандашом в Евангелии. Ведь это для меня было и радостно и приятно, что наравне со всеми девочками класса выполняю, что требуется. Но а как мне притти раньше, как мне не опоздать и как мне уйти из дому. И вот я, как сейчас, помню этот злосчастный день. Поднялась я, как всегда, до света, перетаскала малых детей, всё сделала как нужно, поставила для сестры самоварчик. И все это я постаралась сделать до прихода сестры на кухню. И решила, что будет, то будет, ну убьет меня, значит, так нужно, а я уйду. И ушла без разрешения, оставив детей с маленькой нянькой. Ах, если бы кто знал, как я тряслась, как в лихорадке, пробегая по двору, боясь, что увидит ненароком сестра и задержит меня. Но всё благополучно. Прибежала в класс, стала с подружками в пару и поднялись в зал. Я хорошо по-славянски прочитала положенную перед учением молитву (теперь забыла, как она начинается) прочитала по евангелии отмеченное мне чтение. И все прошло хорошо. Как и все, вышла в класс, приготовилась к уроку. Появилась учительница, и начались занятия.

Мне же в обязательном порядке, ежедневно нужно было на большой перемене, она у нас была ½ час, прибежать домой и скупать маленькую грудную Леличку. Спасибо, что девочка, что была нянькой, подготовит всегда водички. И вот в это день, я, как и всегда, побежала купать Леличку. Всё было хорошо, искупала, уложили её в люличку, а сестра должна была притти, чтобы её покормить. Но всегда было так, что я ещё не успею убежать в гимназию после купанья, как приходила сестра, и брала девочку и кормила. А на этот раз мне уже нужно было бежать скорее, а её, сестры, всё нет. И вот я слышу, уже кончилась перемена, уже звонок, и я направилась к калитке. Как навстречу мне страх – сестра. Как схватит меня за косу, да об землю во дворе около калитки. Ну я упала, вижу, она пошла, проклиная меня, а я скорее, скорее, да бегом в класс. Правда, я запоздала на несколько минут. И вот этот день мне нужно было держать объяснение с классной дамой, т. е. руководительницей класса, почему я опоздала, где я была. Я, ещё не придя в себя от пережитого дома, со страхом и плачем стояла перед руководительницей и молчала. О том, как мне живется дома, как я учу уроки, я никому не говорила, только по соседству жила со мной девочка старше меня (она была в 5м кл.). И вот, когда меня допрашивала руководительница, а я горько плакала, проходила по коридору23 эта моя соседка Оля Козарезова. Увидела меня и остановилась, смотрит. И вот уж я не помню, как это получилось, что она, Оля соседка, рассказала всё о моей горькой жизни после смерти мамаши. А как я боялась итти домой, думаю, что теперь мне сегодня смерть будет. Уже не помню, что было дома. Но только мне моя соседка Оля подозвала к заборчику и говорит, чтобы я написала о своей жизни в Воронеж моему брату Грише, возможно, он что-нибудь сделает. Дала мне бумаги, конверт она подписала, и я написала, конечно, не всё, а коротко написала о том, что как мне трудно учить уроки, что ведь мне нужно стараться, чтобы хорошо учиться, а то не освободят меня от оплаты за учение. И вот моя подружка-соседка отправила это письмо в Воронеж. Как брату ни трудно было, но он всё же через несколько дней приехал в Острогожск. Не помню, как я рассказывала о своей жизни, но хорошо помню, что как-то в эти дни попали на глаза мои 2 книжки моей сестре. Это грамматика – Кирпичникова24 и Задачник Верещагина25. И она, моя сестра, их взяла и кинула в горящую печь.

Приехал брат, конечно, только на один день. Уж не знаю, как он там отпросился у Хозяина. И вот он нашел какую-то троюродную или двоюродную тётку. И стал её просить, чтобы она взяла меня к себе жить. Что я буду ей во всем помогать, и вообще, делать что только нужно по дому. И вот тётя соглашается, не знаю, какую плату она будет брать, а может, как прислугой я у них буду, то и не будет платы брать. Не знаю, как этот вопрос решался. Возможно, что тётя была добрая и, как тогда говорили, богобоязливая, согласилась сиротку пригреть. Это произошло уже в начале зимы. Так хорошо помню, что тетя купила мне на толкушке поношенную шубку, и я в ней ходила в гимназию.

У тёти была следующая семья. Муж – 45 лет (тете – 65 лет), мать тёти дряхлая слепая старушка 90 лет, и маленькая 6-летняя родная племянница тёти, которую они взяли вместо дитя, так как у них детей не было, а у племянницы, её звали Маней, умер отец, и осталось кроме её в семье с матерью еще 4 человека.

Да, пишу вот это место, и пишу с сердечной болью. Какое горькое сиротство было в то проклятое старое царское время.

II

Как мне жилось у тёти Вари и дяди Саввы?

После собачьей жизни у сестры с её побоями и побоями её мужа, да с той непосильной для меня одиннадцатилетней девочки работе, я, как говорится, попала как в рай. Да этот рай был для меня чуть-чуть ли не роковым. Домик, в котором жила тётя, был из 3х комнат, с маленькой кухонькой. Нужно сказать, что тётя была очень аккуратная, любила порядок, чистоту, так что я с первых дней жизни в её домике была предоставлена полной хозяйкой в домике. Уборка уютного26 домика, небольшого дворика с небольшим огородиком, это было всё на моей обязанности. Я же после всего того страшного, что пришлось пережить у сестры, всё делала и совершенно не чувствовала в этом труда. На моей обязанности, да это бы я не сказала, не обязанность, а просто с моей стороны необходимость, да я даже не скажу, что это уход за старенькой бабушкой. Она бабушка помещалась в одной с нами комнатке. Я с Маней спала вместе на одной кровати, а бабушка около теплой стеночки – на другой. Тетка с мужем ежедневно рано уходили на базар, где они торговали в рыбном ряду всякой соленой рыбой, селёдкой27 и другими засолами. Так что весь порядок в доме, это было на моей ответственности. Нужно сказать, что, живя у тетки, я быстро поправилась, стала крепкой здоровой девочкой. Относились ко мне все очень ласково, и я себя чувствовала очень и очень хорошо. Я могла спокойно учить уроки, когда только мне захочется, спать тоже могла спокойно, так как знала, что меня никто до света не потревожитъ. Питание было сверх хорошее. Да и кушать я могла, сколько хочу, и не украдкой, как это было у сестры. Ведь она меня просто ни во что не ставила. И никогда, бывало, не спросит, ела ли я когда или нет. Если приходилось поесть, то только чтобы она, сестра, не видела. А если увидит, то это её слова: «Ну жрешь? чертова гимназистка». Не имела права я у сестры и болеть. А в то время у меня часто, часто болела голова, а иногда нападала лихорадка. Было такое состояние, что я забилась бы куда-нибудь на печь, или в какой-нибудь угол, и только бы поспать и немного отдохнуть. Но боже сохрани, чтобы я смогла это сделать. Я должна была через силу работать, и работать как вол. Да ещё, помню, это было и при жизни моей мамаши, а после её смерти это так и продолжалось. Первое, это 2 раза в неделю приборка во дворе. Двор был большой, но такой чистый и ухоженный, что просто ни травинки, ни лишнего камешка. Второе, по понедельникам и субботам происходила под вечер поливка сада. Раньше был огород при доме, а года за 2 до смерти мамаши на месте огорода засадили фруктовый сад, и пока еще сад был молодой, в клетках между деревьями сажали картофель, бураки28, морковь, горох, фасоль и другие овощи. И еще, когда был огород, то в летнее время вся прополка была на руках мамаши, изредка помогала сестра, а я как жук всё время копалась в грядках и все полола всякую сорную травку. В огороде был образцовый порядок. А когда огород обратили в сад где было посажены яблони, груши, вишни, крыжовник, малина, смородина и другие фруктовые деревья и кустарники, а по бокам дорожек цветы, цветы. Так было много цветов, и так было хорошо в этом саду, что я просто, пропалывая и поливая, что было необходимо, просто забывала за29 весь свой ужас жизни в доме сестры. К тому же 2 раза в неделю, уже не помню, по каким это было дням, сад поливали, воду привозил водовоз, несколько бочек, вся эта вода сливалась в поставленные в саду бочки, и мы всей семьей этот сад поливали, особенно яблони и груши. Под эти деревья нужно было вылить по 7 ведер воды. И вот происходила поливка, в которой я, как наймычка, грязная, заболтанная моталась с ведрами то пустыми, то с половиной с водой, поливала. Как я выбивалась из сил, как мне было тяжело, но нужно было мотаться и бегать, делая то то, то другое, а то, что если не так или не вовремя налью ведра или заберу пустые, принимала шлепки и со стороны сестры, и её мужа. Сколько помню я себя, при жизни меня мамаша никогда, никогда не только не била, но даже не помню, чтобы она за что-нибудь меня поругала или наказала.

И вот я попала в тихую, можно сказать, человеческую жизнь, живя у тетки.

Не помню, сколько времени я у нее прожила, но только хорошо знаю, что в 4м классе я у нее жила. Нужно сказать, что тетка, поскольку она была старше своего мужа на 20 лет, и очень за собой следила, а мужа, как тогда говорили, она приняла к себе в дом и была полной хозяйкой.

Дядька же помогал ей в торговле и иногда ездил за покупкой вот этого разного засола и сельдей, не знаю куда-то и привозил в бочоночках селедку, в рогожных кулях вяленую таранку. И вот, когда он делал эти поездки, то привозил нам, домашним, всем гостинцы. Тетке или на платье, или шаль, или какой-нибудь шарф или платок, Мане девочке привозил или куклу, или мяч, бабушке тоже или на платье, или платочек, или какие-нибудь башмачки. А мне первый раз, как я у них поселилась, привез из своей поездки, тогда только что появились чугунные черненькие карманные часики. Эти часики были у некоторых девочек. Их носили на черных шнурках и под фартуками, а часики прятали за пояс фартука, в пришитый карманчик. Иметь такие часы это было сверх счастья. В нашем 4м классе только и было у 2х девочек. И вот мы так все завидовали им. И все на уроках, когда было особенно страшно сидеть и ждать конца урока, то всё всякими там знаками спрашивали у обладательниц этих часиков, сколько минут до звонка – конца урока. И вот, живя у тетки, вдруг и у меня появляется такое счастье. Какая цена была на эти часы, не помню, но, видно, дорого по тогдашним ценам, около 2х рублей. Был и такой случай, что дядька привез всем подарки, как говорили, гостинцы, всем он дал открыто, а мне в отсутствии тетки позвал и подарил мне серебряный позолоченный перстенечек с бирюзовым камушком. И сказал, чтобы я тетке не показывала, а спрятала к себе в сундучек. Ну я так и сделала.

Каждый раз вечером мы пили чай. Тетка сидела за самоваром, дядька по другую сторону, и мы с Маней, а бабушке я относила чай к ее кроватке и там её поила чаем. После чаепития, прочитав благодарственную молитву, мы с Маней должны были у тети и дяди целовать руки, тоже благодарение. Всё это выполнялось. Нужно сказать что дядька не часто, но раза 2—3 в год напивался пьяным. Когда он был пьяный, то сильно буянил, все, что ни попадало под руку, бил, ломал, разгонял всех. Тетка старалась его, как она говорила, его утихомирить, но он буянил. И вот это, я вспоминаю, случалось раза 2 или 3 за мою жизнь у них, он напивался и буянил. И вот и я его, и Маня уговаривали, нас тетя подсылала к нему, чтобы он не ругался и ложился спать.

Было, как мне вспоминается, иногда так, что он, дядька, расходится, все сокрушает, а тетя мне скажет, подойди, Таиса, уговори дядю, чтобы он успокоился и шел спать. И я к нему подойду, он меня не трогает. И все гладит по голове, а я его уговариваю, чтобы он спать ложился, и он как-то на мои уговоры соглашался, и мы его с Маней подводили к кровати, и он сваливался и, успокоившись, засыпал.

Тетя, видя, что он пьяный так успокаивается, когда я его уговариваю не ругаться, подсылала меня 2—3 раза к нему, чтобы я его успокоила и приводила его к постели и укладывала. Он успокаивался, причем своими пьяными руками обнимал меня и пьяными губами целовал, но скоро засыпал, и наступала тишина и спокойствие. Утром, не знаю как, уж они с теткой отправлялись на базар, и так всё проходило.

Не могу не записать, немного с отступлением, еще случай такой в моей жизни. У нас в городе Острогожске жил мамашин родной брат. Жили они вдвоем с женой. Детей у них не было. И вот, когда умерла моя мамаша, то люди говорили, что вот, теперь Таиску возьмет дядя Семен, и будет она у них как за дочь. Ведь детей у них нет. Но дядя Семен меня не взял и вообще даже не поинтересовался моим существованием. Был он в городе гробовщиком, сам делал для покойников гробы, их украшал, обивал или красил, смотря по состоянию, видно, умершего. Имелось у него и все необходимые сопровождающие по тогдашнему обычаю вещи для покойника. Дядя Семен имел свой большой дом, одноэтажный, большой двор, во дворе с навесами сарай, а под этими навесами были сложены доски и сделанные из досок гробы. Во дворе по проволоке бегали 4 или 5 цепных собак, берегли его добро.

Никогда никого у них не было. Я помню, и насколько себя я помню, каждый год, это было один раз в году в так называемый прощеный день, перед великим постом. Вот в этот прощеный день мамаша всегда брала меня с собой к дяде Семену и там, значитъ, нас поили чаем с малиновым вареньем, и тетя угощала блинчиками со сметаной или с вареньем. Я хотя и боялась дядю Семена, он на вид был очень суров, но, вспомнив, что будем с мамашей есть блинчики и чай пить с вареньем, я охотно шла. Дом у дяди Семена был, видно, большой, но нас всегда принимали в одной комнатке, где стоял стол, за которым мы пили чай, и перед этой комнаткой, маленькая кухонька. А из комнаты, где мы чаевали, была ещё дверь с 2мя створками, но она всегда была заперта, видно, на ключ, и я ещё, помню, становилась на цыпочки и старалась посмотреть в замочную дырочку, в ту какую-то волшебную запертую комнату. Иногда мне удавалось разглядеть, когда дядя Семен выходил из комнаты, а если он был в комнате и я собиралась глазеть в замочную дырочку в двери, то он меня гнал от дверей.

Когда же мне удавалось туда проникнуть глазом, то я видела большую комнату, устланную коврами, с мебелью креслами и диваном, круглым столом и на столе высокая лампа с красивым каким-то стеклянным розовым абажуром, стояла и кровать убранная с красивым покрывалом и множеством подушек. Вот что у меня осталось в памяти. Я думаю нужно записать, как и происходило прощение. Когда мы отопьем чай, закусим блинчиков, все мы 4 человек становились на колени перед образами и клали земные поклоны, а дядя Семен читал какие то молитвы. После этого моления мамаша подходила к дяде Семену, становилась на колени и кланялась ему в ноги, прося у него прощения, потом к тете она мамаша подходила и тоже кланялась в ноги и просила прощения, а потом они, дядя и тетя, просили прощения у мамаши. Потом дядя и тетя садились, и я тоже им кланялась в ноги и целовала у дяди и тети руки, они же у меня прощения не просили. Зачем это, почему это делалось, я не имела никакого понятия, да она, видно, и мамаша не знала, а так уж было заведено и она, как младшая, да к тому же ещё бедная вдова уже, ходила к дяде и кланялась ему в ноги на прощеный день. К чему всё это я описываю, а вот к чему.