Царская Фрейлина

— Видишь, вон он, тот Запад — закат, предвещающий тьму, а солнце там, — она повернула раскрытую кверху ладонь в противоположную сторону, — там, где ждет нас заря нового утра! Пока оно скрыто сумерками, и будущее туманно, но знаю наверное, за тем горизонтом — еще один горизонт, за ним -новый и новый. Широкая бескрайняя даль, и все это моя…

Она не договорила, но подруга и без слов поняла, какая большая мечта живет в маленькой прусской принцессе.

— Ты красавица! — восхищенно прошептала Алекс, ничуть не кривя душой. Удивительные глаза Софии — серые с агатовыми искрами пылали невиданным воодушевлением, вздернутый подбородок, казавшийся злопыхателям чрезмерно длинным, добавлял хрупкой фигурке роста, безупречная кожа сияла изнутри. — Какой же он болван, что этого не замечает, — в сердцах воскликнула она, и осеклась, боясь, что сболтнула лишнего.

Фике, однако, лишь рассмеялась:

— Брыдлый мордофиля! — Заметив недоуменный взгляд Алекс, она пояснила: — О! Это новое ругательство. Не знаю точно, что оно означает, но уверена, что-то жутко ядовитое. Я услышала его утром, когда водовоз, распекал неудачно подвернувшегося пажа, из-за которого расплескал добрую половину бочки. Видишь, я становлюсь совсем русской!

— Уже завтра! — Алекс вдруг всполошилась, вспомнив, какой важный день ожидает невесту наследника, которой предстояло таинство православного крещения.

— Да. — Принцесса сделалась серьезной. — Завтра мы попрощаемся с Софией Августой Фредерикой Ангальт-Цербской навсегда.

— Для меня, ты навсегда останешься дорогой Фике.

— Позволю тебе себя так называть, — улыбнулась София, — в память о прошлом… но… только наедине

— Интересно, каким будет новое имя?

— Сие есть строжайшая тайна. Моя крестная, Елизавета Петровна, хоть и царица, женщина исключительной набожности, вслух наречет меня лишь на самой церемонии.

— Полагаю, оставит как есть — София.

— На русский манер, стало быть, Софья, — оживилась Фике и подошла к напольному венецианскому зеркалу. — Добро пожаловать, Софья Иоанновна, — поздоровалась она со своим отражением, отвесив поясной поклон. — Выпрямилась, наморщив носик: — Хотя, это вряд ли… царевна Софья приходилась императрице родной теткой, и, если верить слухам, особой была не самой приятной.

— Но, согласись, светлое имя, теплое, как весеннее солнце. А что, если, — Алекс задумалась, вспоминая: — Твой ментор господин Адодуров, часто упоминает великую княгиню Ольгу, ту, что примерно наказала древлян.

Фике круто развернулась на каблучках спиной к зеркалу и посмотрела на Александру, стараясь придать лицу самое надменное выражение. Подруга тотчас включилась в игру и бухнулась на колени.

— Живота прошу, матушка Ольга Васильевна, живота!

— Признаешь мою власть, дщерь иноземная? — входя в роль, грозно проговорила принцесса.

— Как есть, признаю, — едва сдерживая смех, вскричала Алекс и, изображая подобострастное рвение, поползла вперед, силясь ухватить воображаемую княгиню за подол платья.

Фике царственно кивнула головой, глядя сверху вниз на распростертую ниц подданную, и через мгновение, отчаянно хохоча, рухнула рядом на застланный пушистым ковром пол. Обе перевернулись на спины и мечтательно уставились в крытый лазурью потолок.

— А что, если, — приподнялась на локте Александра,– Анна?

— В честь Анны Ярославны королевы Франции? — Алекс кивнула. – Ну, это вряд ли, — протянула Фике. — Ни к чему рядом держать напоминание о регентстве Анны Леопольдовны. Ужаснейшая была несправедливость, и правильно, что Елизавете Петровне достало смелости взять власть в свои руки и взойти на законный престол. Знаешь, я искренне ею восхищаюсь.

В покоях стало совсем темно. Алекс поднялась, взяла огниво с латунного подноса, запалила трут, раздула огонь, зажгла свечу и вернулась к принцессе.

Девушки уселись, скрестив ноги по-турецки.

— Анна… придумаешь тоже! Однако… Я-рос-лав-на, — нараспев произнесла Фике. — Знаю, что это отчество, но непременно должно быть такое женское имя! Уж больно оно благозвучно!

— Ярославна, — повторила за ней Александра, пробуя необычное имя на вкус… Действительно, очень красиво! Впрочем, не станем больше гадать, завтра все узнаем.

— Я жду этого и страшусь, — спрятав лицо в ладонях призналась София Фредерика.

— Что случилось? Фике, ты меня пугаешь.

— Ты должна понять. В нашей жизни все будет меняться: лица, имена, союзники, враги. Мне предвижу, чтобы выжить и утвердиться при царском дворе, придется притворяться и лгать. Этот двор ты видела. Вчерашний друг завтра становится доносчиком. Любовь сменяет ненависть быстрее, чем карты в ломберной игре. Им может понадобиться нас разлучить, или унизить, или… или однажды я сама попрошу тебя сделать то, что будет против твоей совести.

— Почему ты рисуешь будущее в мрачных тонах? — Александра почувствовала, как холодок бежит по спине.

— Я не знаю, что ждет нас. Но хочу, чтобы между нами сохранилось то, что сильнее превратностей судьбы.

Александра согласно кивнула.

— Помнишь старика Крамера? — спросила Фике.

— Пастора, что учил тебя латыни?

— Да. Он был строг и говорил всегда тихо. Когда я пожаловалась, что не могу запомнить спряжения, он сказал мне одну вещь, — София отпустила руки подошла к небольшому дорожному ларцу, стоявшему в углу. Она достала из него старую потрепанную книгу в кожаном переплете. — Вот. Это его подарок. Овидий. На первой странице учитель написал: «Memento quid sis» — Помни, кто ты. Он утверждал говорил, что, если человек помнит, кто он есть, чужая власть не сделает его рабом, а собственное могущество — зверем.

— Memento… — повторила Александра — Помни.

— Мы с тобой знаем, кто мы есть. Ни титулы, ни звания, ни то, кем нам прикажут быть, этого не изменят. Клянусь. Таков мой обет.

Фике протянула Алекс согнутый мизинец, и та обхватила его своим, чувствуя, как сдавило горло и защипало в глазах.

— Клянусь.

Принцесса, подчиняясь порыву, взяла свечу, и капля воска упала на тыльную сторону ладони.

— Memento, Алекс.

Александра приняла огарок и повторила ритуал:

— Memento, Фике.

Расплавленный воск ожогом скрепил девичьи клятвы.

Где-то в коридоре часы пробили одиннадцать. Из распахнутого окна потянуло грозовой свежестью, молния рассекла ночное небо, и следом ее извечный кавалер — гром торжествующими литаврами возвестил начало дождя.

Ночная гроза вместо долгожданного облегчения от июньского зноя на серебряных хвостах молний принесла неожиданную напасть. В паре верст от дворца загорелся торфяник. С раннего утра едва стал заметен поднимавшийся с болот дым, на подступах к летней императорской резиденции царила невообразимая суета.

— Почему так много людей с лопатами? — поинтересовалась Алекс, помогая пожилой монахине залеплять стыки между окнами и стеной лоскутами, смоченными водой из медной лохани.

— Так, знамо дело, сударыня, пожарище тушить снарядились. Торф, он ить понизу горит. Ежели полоз огненный под землей тропку сыщет, сколь поверху воды ни налей, все ему нипочем. Пыхнет дымком, да знай себе, далее продвигается. Не ровен час, и до нас доберется. Вот люди и торопятся канавы рыть, да отвалы сыпать.

Алекс посмотрела в окно. Откуда-то слева в сторону дворца плыло бесформенное белесое облако, самое обычное с виду, но таившее в себе нешуточную угрозу.

Несмотря на жару, Александре вдруг стало зябко.

— Могу я быть как-то полезна? — спросила она.

— Лопату найти?

— Да, — не совсем уверенно кивнула девушка.

— Удивляюсь вам, барышня, дворцовые фрейлины, они не такие — те руки ломят, от страха трепещут, а вы боевая, хоть сейчас с огненным змеем воевать готовы. Невестушкаа наша иноземная тоже из таких.

— Вы ее видели?

— А то как же! — похвалилась монахиня, — Повели ясоньку в церкву домовую. Идет кроткая, личико белое, глазки долу опустила, а токма сестру Прасковью, так меня величают, не проведешь: всего разок царевна очами своими прошлась поверх голов, склоненных пред государыней, а в очах тех такое пламя счастьем полыхнуло — видать, на роду ей написано на троне русском подле мужа восседать. Не зря императрица-матушка из далей заморских ее выписала. Как окрестят, свечу за нее поставлю. Уж шибко по нраву пришлась.

— Понравилась? — уточнила Алекс.

— Истинно так, — подтвердила словоохотливая монахиня, — Во взгляде брошенном ни капельки презрения не увидела, добрая будет правительница, не чета матери ейной спесивой.

— Вы о курфюрстине Иоганне?

— О ней, нечестивице чужеродной. С самого приезда то ей не так, это не эдак, всю кровушку слугам выпила, чисто, прости господи, упырица. Вот и сегодня гневалась, что в церкву ее не взяли, а я так считаю: неча иноверцам в храме христианском делать. — Прасковья подоткнула за пояс остатки тряпичных лоскутов и ухватилась за лохань.

— Я другой веры, — не зная, стоит ли обижаться на слова божьей служительницы, прошептала Алекс.

Прасковья, задумалась, вглядываясь в окно, и проговорила:

— Я так скажу: душа русская — не торф болотный, какие окопы не рой, рано или поздно в сердечке закрепится. Ежели землю нашу полюбите, то и веру ее без сомнения примете. — Монахиня вдруг охнула. — Простите, барышня, что я так по-свойски вам отвечаю, так-то мы люди тихие, незаметные, а вы вот к себе такое расположение вызвали, что я и разболталась не в меру. Пойду я, а вы уж на меня не серчайте!

— Ступайте, сестра Прасковья. Не стану обижаться, — мягко пообещала Александра. — Но вы так и не сказали, где я могу взять лопату.

— Поберегите ручки, ваша светлость. Гвардейцы должны были прибыть ужо — управятся. А из покоев никому выходить не велено. Сам граф Разумовский распоряжение отдал.

— Так что же мне делать?

— Молиться, сударыня… — Прасковья, подхватила лохань под мышку и вышла, закрыв за собой дверь.

— Молитесь, — перед уходом вполголоса проговорил придворный лейб-медик, обращаясь к Александре, которая глазами, полными слез, уставилась

на высокую постель, где в горячечном бреду металась принцесса София. Несчастная Фике казалась слишком маленькой для огромной кровати с золоченым балдахином. Лицо ее осунулось, щеки покрылись нездоровым румянцем, губы — сухими трещинами.

Алекс не спала третьи сутки. Сидела в кресле, придвинутом вплотную к постели, и в отмеряемый песочными часами срок меняла компресс на лбу больной. Руки у нее дрожали от усталости, но она не позволяла себе сомкнуть глаз. Хотя в углу за ширмой дежурили фрейлины, бедняжки так боялись заразиться, что не рвались выполнять службу.

Она в лихорадке что-то неразборчиво бормотала, иногда по-немецки, иногда на ломаном русском. Прежде чем в очередной раз впасть в беспамятство, она ненадолго открыла глаза и прошептала: «Зри́ши мою́ беду́, зри́ши мою́ скорбь; помози́ ми, я́ко не́мощну». Алекс вздрогнула: молитва была православной…

Дверь отворилась без стука. Курфюрстина Иоганна вошла в комнату с видом человека, над которым довлеет тягостный долг, лицо она прикрывала кружевным платком. На Алекс пахнуло уксусом.

— Ваше высочество, — она поднялась, одергивая платье.

— Я хочу видеть дочь, — голос Иоганны был приглушен тканью.

Мать подошла к постели, но не присела, а остановилась на расстоянии. Фике не открыла глаз, лишь дрогнули пальцы, лежащие поверх одеяла.

— София, ты слышишь меня?

Фике с усилием разлепила веки.

— Муттер, — прошептала она.

— Посмотри на себя, — продолжала Иоганна, не меняя резкого тона. — За месяц до того, что должно стать величайшим днем твоей жизни, валяешься в постели, как легкомысленная фройляйн. Ты простудилась, потому что ночами сидела за книгами. Что проку в ученой невесте? Наследнику нужна здоровая жена, способная родить детей, а не…

— Я учила русский язык, — тихо сказала Фике. Голос ее был слаб, но в нем сквозило упрямство. — Я учила молитвы. Я должна была…

— Ты должна была сохранить себя для короны! — Иоганна повысила голос, но, бросив быстрый взгляд на ширму, скрывавшую фрейлин, перешла на шепот: — Я стольким пожертвовала ради этого триумфа, а ты лежишь здесь и… — она махнула рукой, не в силах подобрать слова.

Александра почувствовала, как внутри у нее все сжалось, она порывалась сказать что-то в защиту принцессы, но не посмела остановить злобную тираду курфюрстины.

— Я не хотела заболеть, — выдохнула Фике. Каждый звук давался ей с трудом. — Я старалась.

— Старалась? — Иоганна желчно усмехнулась. — Твое старание может стоить нам всего. Если ты не поднимешься к крещению, Елизавета Петровна передумает… Или считаешь у нее нет других претенденток, считаешь, я привезла сюда единственную дочь, чтобы…

Она осеклась. Фике вдруг закашлялась, всем телом содрогаясь в приступе. Александра бросилась к постели, придержала ее за плечи, поднесла к губам чашку с отваром. Иоганна отступила на шаг, уткнувшись лицом в платок.

— Я разочарована, — сказала она, когда кашель стих. — Глубоко разочарована. — развернулась и вышла, не оглядываясь, вытирая руки, словно воздух покоев больной мог ее осквернить.

Дверь закрылась. Александра перевела дух и посмотрела на Фике. Та лежала с закрытыми глазами, а на щеке ее блестела одинокая слеза.

— Не слушай ее, — прошептала Александра, беря горячую руку подруги в свои. — Ты поправишься. Я знаю.

Тем же вечером лейб-медик долго щупал пульс, слушал дыхание, рассматривал язык и, наконец, выпрямившись, произнес то, что Александра боялась услышать с самого начала.

— Жар не спадает. Воспаление в груди усиливается. — Он говорил по-немецки. — Если к утру не наступит облегчение, мы можем ее потерять.

— Нет, — подскочила Александра. — Умоляю, сделайте что-нибудь! Кровопускание, пиявки…

— Я исчерпал все средства. — Лекарь устало потер переносицу. — Остается только ждать и молиться.

Он помолчал, глядя на больную, и осторожно выдохнул, признавая неотвратимое:

— В таких случаях, приглашают священника, чтобы облегчить душу.

— Она не умрет! — хлопнула по столу Александра.

— Я говорю лишь то, что велит долг. Принцессе может понадобиться духовное утешение. Распоряжусь пригласить пастора из лютеранской церкви.

Лекарь уже взялся за ручку двери, когда с кровати донесся слабый, но отчетливый голос:

— Не надо пастора. — Фике приподнялась на подушках. — Не надо пастора, — повторила она дрожащими губами. — Пригласите православного священника.

— Ваше высочество, — растерялся лейб-медик, — это невозможно, по правилам…

— Я хочу исповедаться перед русским Богом, — перебила Фике. Голос ее вдруг окреп, словно само решение придало сил. — Если мне суждено умереть, умру православной.

— Но ваша матушка…

— Лишь бог имеет надо мной власть…

Александра тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Теперь, спустя месяц, болезнь забылась, как страшный сон, но тогда, она искренне боялась потерять Фике. И сейчас в сердце закралась тревога за подругу, которую не видела с тех пор, как оставила одну для ночного бдения. Как пройдет крещение, не сделается ли ей дурно? Удастся ли побороть горящий торфяник, не придется ли в спешке покидать пылающий дворец? Облако за окном стало заметно больше, в комнате ощутимо тянуло гарью. Алекс опустилась на колени и не заметила, как зашептала слова молитвы, выученной вместе с Фике…

— Отче наш, Иже еси…

Глава 4

— Поздравь меня! Я теперь русская, — воскликнула принцесса, переступив порог.

Алекс бросилась к подруге и вложила ладони в протянутые руки. Фике принялась кружиться с ней по комнате.

— Как все прошло? Было страшно? Как тебя нарекли? Ты слышала что-нибудь о пожаре? Уже виделась с матушкой? — частой дробью посыпались вопросы.

— Признаться, чуть не упала в обморок. Весь этот ладан, свечи да закупоренные от дыма окна… Но я держалась достойно… А курфюрстину Иоганну увижу лишь в числе гостей на обручении, да и то, мельком. Считаю сие совершенно правильным: ее дочери Софии-Августы Фредерики Ангальт-Цербской больше нет.

Алекс стало немного не по себе от промелькнувших в речи злорадных ноток, но она не могла винить Фике, зная, как жестока была ее мать.

— Я крайне возмущена. Скажу по секрету, вице-канцлер Бестужев, говорил с императрицей о том, что нашел доказательства двойной игры — курфюрстина Иоганна оказалась шпионкой.

Александра в ужасе уставилась на принцессу.

— Да-да, у меня было точно такое же выражение лица, когда я услышала его речи, полагаю, намеренно произнесенные достаточно громко. И я не нашла ничего лучше, кроме как броситься перед ними обоими на колени и поклясться в том, что ничего не знала.

— Но ведь так и есть, — сглотнула Александра.

Фике кивнула в ответ.

— Матушка-императрица поверила мне и благосклонно пообещала, что я не буду отвечать за грехи женщины, которая меня родила. Более того, в момент последовавшего крещения Елизавета Петровна была несказанно щедра.

Страх сменился любопытством, Александра поняла, что сейчас произойдет самое главное: она узнает то, над чем весь двор уже неделю ломал голову.

— Как мне тебя называть? Скажи! Какое имя ты приняла?

Принцесса явно наслаждалась моментом:

— Я теперь не чужая. У меня новая Родина и новое имя, данное великой императрицей.

— Какое? — притопнула ногой Александра. — Клянусь, я не в силах дольше терпеть эту интригу. Если ты сейчас же не скажешь, я ущипну тебя, как в детстве! Я вся извелась, пока ждала!

— Елизавета Петровна, — Фике помотала головой, запрещая себе говорить, но, наконец, сдалась и выпалила: — назвала меня в честь своей матери. Я теперь, — она величественно выпрямилась, — Екатерина Алексеевна!

Алекс сделала реверанс, приветствуя новое имя, и только сейчас заметила ироничную усмешку на счастливом лице подруги.

— Ты что-то не договариваешь, — нахмурилась она.

— Я просто подумала, — Фике взяла со стола серебряное зеркальце на длинной ручке и взглянула на свое отражение. — Императрица назвала меня в честь своей матери. — Она помолчала, поворачивая зеркальце так, чтобы поймать взгляд Александры. — Тем самым поставила меня выше себя.

Алекс вздрогнула и испуганно оглянулась на дверь.

— Что ты такое говоришь? Это же святотатство! Их императорское величество…

— Всего лишь расчет, — спокойно возразила Фике. — Елизавета — дочь Екатерины Первой, перед которой она преклоняется. И с этим именем я получаю право на то почтение, которое она испытывает к своей покойной родительнице. Очень умная шутка с моей стороны, верно?

— Или очень опасная, — пробормотала Алекс, которой было совсем не до смеха. — Будь я на твоем месте…

Но договорить ей не дали, появившийся в покоях камер-лакей объявил, что госпожу Бересдорф требует к себе императрица.

Алекс шла по анфиладе дворца, и ноги ее заметно дрожали. Благо, никто этого не видел: мужчины отправились на болото, женщины, повинуясь приказу, не смели высунуть носа из комнат.

В тесной приемной, предваряющей зал аудиенций, тихо перешептывались несколько дежурных фрейлин императрицы. Алекс сделала книксен и опустилась на небольшой пуф в ожидании своей очереди. В голове девушки металлическим звоном гудели слова Фике, точнее теперь уже Екатерины, второпях сказанные на пороге: «Делай что угодно, но постарайся остаться. Если потребуют шпионить за мной, солги!» Александра приложила холодные пальцы к вискам: она не умела лгать. Сквозь разыгравшуюся головную боль до нее доносились обрывки фраз: «пакуют сундуки», «экипажи стоят наготове», «опрашивают оставшихся». «Значит, курфюрстину Иоганну и фрейлин, скорее всего отправляют обратно в Цербст, и меня, наверное, тоже», — подумала Алекс, приказывая себе держаться.

Вскоре двойные двери распахнулись, и оттуда в сопровождении строгой гофмейстерины вышла сияющая Ингрид — одна из компаньонок Фике, присоединившаяся к ним в Пруссии. Рыжеволосая красавица происходила из знатного рода, была неизменно любезна с высокими чинами и совершенно несносна в общении с теми, кто стоял на нижней ступени придворной иерархии. Ингрид победоносно улыбнулась Алекс и, не сказав ни слова, проследовала прочь.

— Александра Мария Бересдорф, — провозгласил камергер, и девушка поняла, что настал час ее аудиенции.

Сделав три положенных шага, Александра присела в глубоком реверансе. Она чувствовала на себе сверлящий взгляд императрицы, тот самый, о котором при дворе говорили, что Елизавета Петровна унаследовала его от отца.

— Поднимите голову, дитя, — голос государыни звучал устало, — дайте посмотреть на вас.

Елизавета Петровна, облаченная в домашнее платье из темно-зеленого бархата, восседала в богато украшенном резьбой кресле с высокой спинкой. Свободные от парика тяжелые русые волосы были схвачены жемчужной нитью, лицо, не скрытое белилами, светилось здоровым румянцем, и даже небольшие морщинки у глаз не портили вида когда-то первой красавицы Европы.

— Подойдите ближе, — велела императрица и указала на невысокий табурет напротив. — Садитесь.

Александра присела на самый край, держа спину прямой.

— Вы росли вместе с нашей дорогой Екатериной, — начала Елизавета, и в голосе ее при упоминании крестницы прозвучала неожиданная мягкость. — В Штеттине, так? Расскажите мне о тех годах.

— В Штеттине, ваше величество, — Алекс позволила себе легкий вдох. — Мой отец служил егерем при дворе, и когда маленькой принцессе Софии потребовалась подруга для игр, жребий волей случая пал на меня.

— Случайно? — Елизавета Петровна перебирала янтарные четки. — Воля божия, как известно, случайной не бывает. Продолжайте.

— Мы почти ровесницы. Фике, простите, Екатерина Алексеевна, росла девочкой необыкновенной. Другие принцессы в ее возрасте занимаются куклами и нарядами, а она требовала, чтобы ей читали книги по истории, а после мы разыгрывали битвы древних царей. Однажды чуть не подожгли замок, изображая взятие Персеполиса.

Императрица коротко рассмеялась.

— Я сразу угадала в девчонке породу. Не чета некоторым… — она осеклась, но Александра поняла, что речь о великом князе Петре Федоровиче, который с каждым днем все больше разочаровывал свою царственную тетку.

— Вы ей верны. Это видно. Но преданность — штука рискованная, если верен не тем, кому следует. Скажите, Бересдорф, а кому вы сейчас служите? Екатерине Алексеевне? Или России?

Александра замерла. Вопрос был ловушкой, и она это понимала. Сказать «Екатерине» — значит признать, что ее преданность великой княгине выше преданности императрице. Сказать «России» — значит допустить, что она может предать подругу, если того от нее потребуют. А лгать она не умела.

— Ваше величество, Екатерина Алексеевна любит Россию больше, чем земли, в которых родилась. Она готова быть русской до последнего вздоха.

Служа ей, я буду служить России.

— Складно молвите для дочери егеря. Складно и честно… Я подумаю.

Она протянула руку для поцелуя. Александра коснулась губами теплой, пахнущей цветочным ароматом кожи.

— Можете идти. Передайте моей крестнице, что жду ее к вечеру.

Едва Алекс успела поведать Фике подробности своей аудиенции, как в дверь покоев принцессы постучали. На пороге снова стоял камер-лакей с требованием к девице вновь явиться к государыне.

Сердце ухнуло вниз. Александра вскочила, лихорадочно поправляя платье, на котором уже помялись складки. Она сделала шаг к выходу, но в ту же секунду ее остановила Екатерина.

— Алекс! — тихо, но властно окликнула принцесса. — Стой. Куда спешишь?

— Меня зовет императрица, — Александра готова была расплакаться от напряжения. — Наверное, объявит о моей отставке.

— Не думаю, что дело в этом, скорее всего решила проверить тебя, прежде чем принять какое-то решение. Она знает, что твой отъезд сильно меня опечалит. В любом случае, — Екатерина окинула подругу быстрым взглядом, — не следует идти к ней в том же самом платье, в котором была на первой аудиенции.

Алекс осмотрела себя в зеркале. Волосы укрыты чепцом. Полукруглый неглубокий вырез простого голубого платья украшен редкими жемчужинами, лиф стянут корсетом на безупречного обхвата талии, от которой отороченный узким серебряным позументом подол расходился в стороны, открывая нижнюю юбку без вышивки.

— Но у меня нет другого, — растерянно сказала она.

— Знаю, — Глаза Екатерины блестели. — Сделаем так, чтобы оно у тебя появилось.

— Но мне нужно идти!

— О, я хорошо изучила привычки моей дорогой крестной. Она все равно заставит тебя томиться в приемной покое не менее часа. Уж лучше мы проведем часть этого времени с пользой.

— У меня нет ни служанок, ни портнихи, ни нужного материала, чтобы хоть что-то придумать!

— У тебя есть я, — перебила Екатерина. — Ну же! Доверься мне. Мы ничего не теряем. Как любит, играя в карты, говаривать посол Речи Посполитой господин Огинский: «Пан или пропал!»

Она метнулась к сундуку и откинула крышку.