Царская Фрейлина

Людмила Шигапова

Царская Фрейлина

Глава 1

Санкт-Петербург, 1744 год

- Осип, подай воды.

Рука молодого мужчины, распростертого на смятых простынях широкой кровати, безжизненно свесилась вниз.

- Поворачивайся, тетеха! Горит внутри!

- Держите, барин. – Жилистый, отменного здоровья малый, тридцати пяти лет отроду, в застегнутой на все пуговицы ливрее денщика, пряча осуждающую ухмылку, поднес, обтерев рукой дно, полный ковш. - Водица студеная, прямо из колодца.

- Сейчас поднимусь! – Мужчина, опираясь на ладони, попытался встать, но, не удержавшись, с глухим стоном рухнул назад.

- Эко, вас, Никита Сергеевич! Погодьте, подмогну. – Отставив ковш в сторону, Осип подскочил к хозяину.

- Я сам! – отмахнулся тот и неуклюже перевернулся на живот. – Не подмогну, болван, а по-мо-гу. Сколько тебя учить! – Не сумев подняться, отчитал он денщика.

- Дык, словами кидать – не саблей рубать!

- В этом ты мастак. Но говорить научу, – прижав щеку к подушке, не открывая глаз, продолжал ворчать Никита, набираясь сил, чтобы встать с постели. - Найму учителя словесности.

- Пошто такое наказание, барин? Не ребятенок какой, умишко понапрасну напрягать.

- Не перечь. Как-никак, у князя в услужении.

- Премного тем возрадован, ваше сиятельство, об ином и не помышляю.

- То-то же! Денщик гвардейского капитана многое уметь должен.

- Чай, не шибко покудова провинился! – обиделся слуга.

- Споришь по любому поводу.

- Сами отвечать велите! – снова не сдержался Осип.

- Какая необходимость так вопить? Канонада от тебя в ушах! – со стоном повернул голову Никита. – У-у-ух! Затяни окно – слепит, глазам больно.

- Может, яблочков моченых, аль ряженки? Верное средство, – без особого сочувствия предложил Осип, но приказ исполнил: задернул тяжелый занавес наполовину, так, чтобы солнечные лучи не хозяйничали на подушке с обессиленной головой.

- Довольно болтать, подай же воды! – Никита, наконец, уселся на край кровати, оттолкнув руку денщика, бросившегося помогать, свесил ноги и жадно приник к посудине.

- Хороша водица! Убери. – Он вернул слуге наполовину опустошенный ковш. – Нет, погоди! Еще напиться.

- Пойду яблочков принесу.

- Пустое. – Никита плеснул на лицо остатки воды. - Сказывай!

- Че сказывать-то?

- А то не знаешь! Мне из тебя клещами тащить?

- Зачем клещами? Вот, пожалуйте. – Осип, стянув с плеча полотенце, протянул его хозяину.

- Ну? – утираясь, потребовал тот. - Больно нерасторопен. Муштра по тебе плачет!

- Я, вашбродь, ту науку сполна ужо прошел!

- Могу батогами угостить, - для красного словца припугнул хозяин. - Говорят тебе, сказывай!

Услышав нетерпеливый окрик, денщик принялся докладывать:

- Стало быть так: аккурат к тому часу, как на улице кучерский галдеж да скрип господских саней, с балов по домам возвращающихся, стих, приволок вас на своем плече здоровенный басурман, весь чернявый, с кинжалом на боку. Вас тащить, барин, недюжинная силища надобна. А человече тот крепкий малый оказался, однова справился.

- Значит, под утро... Знатная была попойка, - довольно крякнул капитан. - Дато – верный товарищ и храбрый солдат, справно службу несет. Хоть и горец, а почище тебя по-русски говорит. – Он пытливо уставился на слугу: - Поведал что человек тебе?

- Не с руки мне лясы точить с пришлым, - взбрыкнул Осип. - Басурман, он и есть басурман. Ввалился, без всякого разговору, скинул вас на постелю, подушку подправил, да ушел восвояси. Правда, велел, будто без него не разумеют, за капитаном.

- Так и должен поступать ординарец со своим командиром, - удовлетворенно кивнул Никита и прищурился. – А ты, братец, смотрю, жутко знатным заделался. С людьми и говорить тебе не с руки. Гордыню-то поубавь! Али, помочь?

- Чего вы гневаетесь понапрасну, помалкивал я, как и наказывали.

- Вот и теперь помолчи. Помоги одеться!

Не менее двух часов ушло, чтобы привести в порядок взлохмаченного гуляку в надлежащий гвардейскому офицеру вид. Завершающим штрихом Осип потянулся за напудренным париком, но князь отстранил его со словами:

- Чай не барышня аллонжи наверчивать. Да и ты не камеристка. Оставь как есть. – Он взбил пятерней непокорные пряди. Обойдусь треуголкой. Тащи. Да поторапливайся.

Хоть и покрикивал на слугу молодой хозяин, но жаловал его за расторопность: тот, как истый служака, успевал управляться с делами лакея, привратника, конюха, вестового, при надобности - кухарки и плотника.

- Хорош, Никита Сергеевич! – оценил бравую выправку капитана денщик, напоследок пройдя щеткой по мундиру. - Хоть сейчас под венец!

- А вот хомут надевать на меня не спеши, - приосанился Никита, поправляя бахрому на эполетах. - Непозволительная то для меня роскошь, точнее сказать, каторжная обуза.

- Посыльный от Дарьи Капитоновны давеча приходил, - поспешил доложить Осип. - Просили к вечеру быть. Одёжу какую готовить?

- На вечер у меня другие планы.

- Вы бы женились ужо, барин, сладу нету с этими посыльными. Вон опять гора эпистолярий.

- Надушенные, с бантиками?

- Ведомо, - закатил глаза денщик.

- Других нет?

- Никак нет! С сердечками есть.

- Выброси! Ну, или сожги в печке.

- И не глянете?

- Там ничего нового. Сплошь галиматья!

- Говорю, жениться вам надоть, - сев на своего конька, нараспев продолжил увещевания Осип. – Ни об чем не беспокоясь, осядете в родовом гнезде, приведете в избу молодую княгиню, обзаведетесь, как положено, наследником, чем потрафите вашему почтенному батюшке и станете самым что ни на есть настояшным сиятельным князем. Тогдась и …

- Вот ведь настырный! - прервал разглагольствования денщика капитан. – Ишь, как тебя понесло сладкоголосого! Будешь докучать, перво-наперво тебя обженю.

- А я чем виноватый? – как ужаленный, подскочил слуга. Глаза его, казалось, вылезут из орбит: – Чем, скажите на милость, не угодил хозяину грозному?

- На досуге и пораскинь умишком своим, - принимая на плечи епанчу, назидательно поднял палец князь.

- Мне жениться, барин, не положено. Я человек служивый.

- Вот и я на государевой службе! – и, более не рассуждая, коротко бросил: - Я - в полк! Буду поздно.

Выйдя на крыльцо казенного деревянного дома на Васильевском острове, закрепленного за их фамилией еще императором Петром, младший князь Галицкий вдохнул полной грудью. День выдался ясный, безветренный, воздух был чистый, без промозглости. Колокол Андреевской церкви пробил дважды. Запряженные сани с обитым красным сукном сиденьем уже поджидали. Сидевший на облучке кучер Никифор из отставных солдат, служивший до ранения в войне со шведами конюшим при кавалерийском полку, привстал с места, салютуя хлыстом молодому господину. В другое время князь с большим удовольствием проехался бы верхом, но недавняя оттепель вкупе с последовавшими за ней холодами превратила укатанные полозьями дороги столицы в сплошной каток, чересчур опасный для ног его породистых скакунов, коих насчитывалось уже три головы.

С недавних пор Никита загорелся мыслью иметь собственные конюшни с непременно лучшими лошадьми. Увлечение не из дешевых, но в средствах он не был стеснен. К тому же, привезенные из Пруссии тракененский жеребец и кобылки, великолепной своей статью не шли ни в какое сравнение с деревенскими тяжеловозами, резвыми степными лошадками гусарского полка или кирасирскими голштинцами, к коим привыкла петербургская публика. Сумей он получить от них потомство, выгоду обретет немалую. А там, глядишь, и улучшит кровь скрестив новое поколение с бербером, арабом, или даже ахалтекинцем!

- Да! Безусловно, ахалтекинцем! – воскликнул князь вслух, и, поймав удивленный взгляд Никифора, расположился в санях, велев трогать.

Никите Сергеевичу Галицкому, наследнику старинного рода, пришлась по душе военная служба, куда он подался по настоянию отца, верно служившего царю Петру. Старик считал, что не выйдет из Никитки, смазливой рожей дурманившего баб, толку, покуда не хлебнет солдатской муштры, и едва отпрыску минуло девятнадцать лет, направил его в Петербург под присмотр генерал-лейтенанта Ушакова, ведавшего Тайной канцелярией. За год с небольшим молодой Галицкий поднаторел в розыскных делах, но мечтал о настоящих боевых подвигах с ристалищами да победными маршами. Ушаков не стал препятствовать сметливому пареньку и, пророча ему блестящую карьеру, выхлопотал место поручика в гвардейский полк, где тот вскорости за особые заслуги получил повышение до капитана.

Удалось Галицкому проявить себя и на полях сражений. В августе сорок второго года бил шведов в составе сводного гвардейского отряда армии фельдмаршала Ласси. Особых военных наград за этот поход преображенцам не выдали, зато в полку за молодым капитаном закрепилась репутация, но отважного и доблестного офицера, пусть горячего, порой неукротимого, но надежного товарища. Те, кто видел его в деле уважительно отмечали: Где Галицкий встал - неприятелю крест целовать. А рядовые солдаты рассказывали друг-дружке всяческие байки, отмечая, что в бою капитан - лютый зверь, а на привале – душа человек.

Не желая обременять себя семейными узами, двадцатитрехлетний потомок благородной фамилии надеялся вне службы как можно дольше предаваться беззаботной холостяцкой жизни, которая радовала отсутствием всяких условностей, опасными приключениями, бравурными похождениями и шалостями. Не гнушался капитан, прославившийся молодецкой удалью, и дружеских, нередко со знатными потасовками попоек, картежных баталий до утра и сладостно-жарких ночей в женских объятьях.

Исправно посещая светские собрания, удалой князь становился центром магнетического притяжения. По тому, как благоговейный шепот сменял праздные разговоры в присутственных местах, становилось понятно – Галицкий явился. Исполинский рост и широкий разворот плеч выделяли его из толпы; выразительные глаза, меняющие цвет от небесной голубизны до морской синевы, и невероятно обаятельная улыбка делали его неотразимым. Грива золотых волос, которую он из чистого бунтарства не прикрывал париком и оттенял камзолами исключительно темного бархата, вопреки модным красному, лазоревому, или розовому, сияла медовой приманкой для многочисленных особ женского пола, которые, точно пчелки, слетались к нему со всех сторон. Незамужние девицы, томно вздыхая, стайкой кружили подле. Вдовы, да и замужние женщины оказывали бравому гвардейцу особые знаки, порой довольно откровенные и даже бесстыдные.

Галицкий не был похотливым сластолюбцем, но и воздержанием не отличался. Полюбовниц своих не бил, на ласковые речи не скупился, одаривал разными драгоценными побрякушками, но без сожаления расставался, быстро уставая от их назойливого внимания и требований, потому и прослыл среди дворянской братии ветреным гулякой, балагуром-сердцеедом. Однако называть его повесой, бесцельно прожигающим жизнь на деньги богатого родителя, не приходилось. Верность долгу Никита Сергеевич соблюдал неукоснительно, чтил величие и незапятнанность княжеского титула, хотя продолжить славный род Галицких не спешил.

Не доезжая до ледовой переправы через Неву, ведущей в сторону расположения Лейб-гвардии Преображенского полка на углу Миллионной улицы и Зимней канавки, Галицкий велел Никифору свернуть к Зданию Двенадцати коллегий. Среди прочих строений оно выделялось не только внушительными размерами, но и густым карминным оттенком фасада, который в народе именовали не иначе как цвет раздавленной блохи. Отсчитав слева-направо шесть корпусов, Никита проследовал в нужный ему седьмой. Он, как уговорился на днях, направлялся к своему давнему другу, потомственному дворянину Льву Нарышкину. Тот не единожды укорял, что негоже князю, пусть молодому да холостому, срамить знатную фамилию неподобающе скромным домишком, и обещался помочь подобрать приличный особняк, непременно каменный и в центре столицы. Хотя муштра вверенных ему людей, рейды, дежурство во дворце занимали все время Галицкого, и он привык к строгому быту, не тяготился отсутствием в доме роскоши и кучи слуг, все же решил прислушаться к словам друга, сведущего в светских приличиях столицы.

Приоткрыв дверь отдельного кабинета Льва Александровича Нарышкина, в который тот, получив должность при Юстиц-коллегии, въехал менее недели назад. Никита, просунув голову, по-свойски обратился к другу: