Сорока-огневица

Развернувшись, она припустила по перелеску, уворачиваясь от ветвей деревьев и перескакивая торчащие из земли корни. Мокрая от пота футболка липла к телу, но руки сводило, словно от холода. Паника билась в груди крохотным огоньком, но Василиса не позволяла ей разгореться по-настоящему. Она старательно держалась середины перелеска, не приближаясь ни к дороге, ни к полю, и припадала к самой земле, оказываясь на прогалинах.

Неожиданно выстрел раздался прямо перед ней, и Василиса рухнула на землю прежде, чем осознала, что случилось. Звук не походил ни на щелчок, с которым выплюнул пулю пистолет Степана, ни на уверенное «так» автоматной очереди. Тут скорее прозвучал злой окрик. Оружие рявкнуло — и Василиса впервые поняла, что это не просто фигура речи.

А сразу следом раздался крик:

— Выходи, говнюк! Урод старый!

И снова выстрел. Дробь с шорохом пронеслась сквозь тонкие ветки, сшибая листья. Василиса плотнее прижалась к земле, уткнулась лбом в сочную траву. Добегалась…

— Выходи, сказал!

Голос звучал бы грозно, если бы не был так по-мальчишески тонок и не дрожал от еле сдерживаемой истерики.

— Ну!

Новый выстрел — и рой злых дробинок пролетел так низко над головой Василисы, что она ощутила ветерок. Ситуация ухудшалась. Стремительно. Василиса повернула голову, не поднимая её, прикидывая, куда можно спрятаться, но ничего толком не разглядела за травой.

И в этот самый момент раздался другой голос. Стариковский, чуть дребезжащий от еле сдерживаемого смеха:

— Чичас дедушка выйдет! Чичас дедушка так выйдет, что ты себе полны порты надри…

Говоривший осёкся и замер, глядя на Василису. Василиса тоже замерла, разглядывая старика: низенький, худенький, костлявый, с кудрявой белоснежной бородкой, в которую набились травинки и опавшие листья. Он сидел, скрючившись, под кустом шиповника, и комкал что-то невидимое в руках. Его пронзительно-голубые, цвета весеннего неба, глаза вмиг заледенели, а из голоса пропало веселье:

— С ними?

— Нет! — выкрикнула Василиса в ответ.

Ружьё тонкоголосого стрелка снова рявкнуло, и дробь взрыхлила землю справа от Василисы.

— Ага! — выкрикнул стрелок. — Сволочь!

Василиса не успела ничего больше сказать, как старик оказался возле неё и дёрнул за ворот футболки, понукая встать на ноги:

— Давай-кось, подымайся!

Василиса послушно вскочила, готовая бежать, но не успела сделать и шагу, как почувствовала, как что-то упало ей на плечи, и старик выкрикнул в самое ухо:

— И-эх, молодая-легконогая, выноси!..

И она побежала. Это вышло как-то само собой. А потом старичок залихватски свистнул, и всё исчезло. Деревья замелькали слева и справа с такой скоростью, что Василиса даже не успевала разглядеть их. Её ноги, казалось, едва касались земли, а в лицо бил ветер.

Бешеная гонка продлилась секунду или две. Василиса только успела понять, что они очутились на крохотной полянке посреди дремучего леса. Потом её колени подогнулись, она упала и несколько раз беспомощно перекувырнулась. Она тут же вскочила на ноги, а крохотный старичок очутился прямо перед ней. Миг — и его тщедушная фигурка вдруг выросла, сделавшись на голову выше Василисы. Он цепко ухватил её за ухо и вывернул, дёргая из стороны в сторону:

— Куда это понесло тебя, оглашенная, а?!

— Пусти! — взвизгнула Василиса.

И пальцы у неё на ухе расслабились, отпуская и давая возможность отойти на шаг. Старик тоже отпрянул, удивлённо глядя на свою руку. Пошевелил пальцами и подул на них, как будто только что случайно схватился за горячую сковородку. Потом поднял взгляд на Василису и поинтересовался миролюбиво:

— Нешто ведьма?

Потом его взгляд скользнул ещё ниже, на завёрнутое в полотенце Перо, которое Василиса заткнула за ремень, и он добавил:

— Да, гляжу, не из этих, не схватилась за ножичек-то.

Василиса отступила ещё на шаг и спросила:

— Не из каких?

— Не из тех, да не из других. — непонятно пояснил старик, ещё раз взглянул на свои пальцы и спросил: — Тебя как звать-то, дочка?

— Василиса. — буркнула Василиса и тут же добавила мягче: — Я из дергунов, внучка Клавдии Ивановны. А вас как?..

— А меня-то кто звать будет? — старичок широко улыбнулся, показав крепкие ровные зубы, и добавил: — Я так, дедушка лесной. Сам явлюсь, коли надобность будет.

И он рассмеялся, явно довольный своей шуткой, но резко прервал смех и спросил:

— Клавдия Ивановна — это Сорока которая?

И, не дожидаясь ответа, кивнул самому себе:

— Сорокина внучка выходит…

Василиса заметила, что лес вокруг изменился. Из дремучей неприветливой чащи он превратился в чащу густую, почти непролазную, но странным образом уютную и светлую. Лесной дедушка, явно смягчившийся после знакомства, протянул руку за ближайшее дерево и вытащил оттуда орех: большой, тёмно-коричневый. Такому посреди лета взяться было неоткуда.

— Сороку-то кто не знает? Личность известная. А у тебя, гляжу, денёчек-то непростой выдался?

Он сжал орех пальцами, и скорлупа легко лопнула. Лесной дедушка взял Василису за руку и вытряхнул её на ладонь ядро: крупное, увесистое, источающее приятный запах.

— Угостись-ка, — проговорил старичок, кивая головой. — Да расскажи дедушке-то толком, куда-то тебя понесло одну в такое время.

***

Василиса не могла точно сказать, что так на ней сказалось: не то начла уже привыкать к тому, что мир сошёл с ума, не то орех оказался не просто вкусным угощением, но к тому, что с ней завёл беседу «лесной дедушка», перед этим промчавшийся на ней же верхом и оттаскавший за ухо, она в итоге отнеслась философски. Ну, бывает такое в мире. Наверное. Если уж полицейские о полудницах беседуют…

Кроме того, после угощения она почувствовала себя лучше: в голове прояснилось, тягучая ноющая боль перестала выкручивать мышцы, а глаза больше не казались распухшими и высохшими. Она даже смогла спокойно и последовательно рассказать лесному дедушке обо всём, что с ней случилось после того, как она сошла с автобуса. Старичок выслушал Василису внимательно и не перебивая, иногда только качая головой и вздыхая. Дослушав, он вздохнул ещё раз:

— Зря сомневаешься. Полудница то была, она самая. Исковеркала её Анка, в отместку за старое-то, недоброе с нею сотворила, да…

Василиса поёрзала, устраиваясь удобнее на мягкой палой листве, и вздохнула:

— Кто эта Анка вообще такая хоть?

— А ты не знаешь? — всплеснул руками лесной дедушка. — Эх, память-то ваша короткая… Ну слушай, расскажу…

АНКА-РАЗБОЙНИЦА

То не нами поставлено, не нам и менять: есть явичи, а есть навичи. Явичи — это всякая тварь смертная: люди да волки, да коты с собаками, птицы небесные, букашки малые, да древа вековые… Все явичи — друг другу родня, все связаны, да друг без друга не могут. А навичам смертный предел не отмерян, да и роднёй они явичам не приходятся: они в лесах, болотах да полях хозяйствуют, за избами приглядывают. Навичи явичам — что старшие братья: когда накажут, когда помогут, когда шутку замыслят… Но речь-то не об этом.

Что навичи, что явичи – вольные, своей-то судьбой распоряжаются, да есть заветы, которые они преступать не могут. А коли преступят — так уж добра не жди. Коли явич найдёт лазейку с того света сбежать, то кто к родным его вернётся? Верно, упырь! Ни явич, ни навич, а так, злоба одна.

Нет, Анка не упырь. Ты старших поменьше перебивай, тогда побольше узнаешь.

Анки-то никакой вовсе существовать не должно было. Не то ей было на роду написано… Написана ей была любовь несчастная, с моста полёт, да русалочьи волосы до пят. Влюбилась Анка. Без памяти влюбилась, да в женатого. А тому бы, ежели по совести, ей отказать стоило — да гнилой человек оказался. Попользовался девкой, а после посмеялся, осрамил при народе.

Анка терпеть не стала, вышла той же ночью на мост, да с него и сиганула в Дон. Дон-то тогда полноводнее был, шире да холоднее… Да не померла Анка. Должна была помереть — ан нет. Водяной вмешался, навич. Не то красоте девкиной покорился, не то ещё по какой причине — того не ведаю. Знаю только, что не дал ей помереть. Выволок, стал быть, на берег, подальше от людского жилья, уложил на бережку. Думается мне, она бы и так среди живых не задержалась. Но в ту пору рядом случился Кудеяр. Кудеяр-то тебе известен?

Ох, лютый был разбойник, лютый! Да мал того — слова заветные ведал. Колдуном был, если проще говорить, да каким колдуном! Увидел он Анку да водяного на берегу. Не стану брехать, нет у меня понятия, о чём они говорили, да, видать, друг дружку понять сумели. Передал водяной, паршивец, Анку Кудеяру с рук на руки, а тот уж применил свои умения-разумения…

Вернулась Анка к живым. Красивая, зараза, вернулась, да лютая — лютее самого Кудеяра. Да к ведьмовству талантливая. Люди нынче, слыхал, болтать любят, что обязан ученик лучше своего наставника стать, да вот с Анкой так и получилось. За неполный год Кудеяра за пояс заткнула. И мороки наводить умела, и глаза отводить, и клады прятать так, чтобы золото в руки не давалось без слова тайного… И искать клады тоже наловчилась. В реке Красивой Мече и меч отыскала, сто лет как потерянный. Добрый меч, прадедовский, да только его она во зло обратила.

Полилась кровушка рекой. Грабили, резали, невинных били-терзали без счёта. Нонешние люди зверями бы назвали, да где ж они таких зверей видали?.. А пуще всех Анка лютовала. Она, говорят, первым-то делом к ненаглядному своему пришла, к предателю. Никого не пощадила из его сродников: ни детей, ни стариков. Всех истребила под чистую. Надеялась, что успокоится, как в крови умоется. Да только крови чем больше льёшь — тем меньше кажется, что пролил. Никогда её не бывает довольно.

Словом, дошли вести об них аж до самого государя. Тот терпеть не стал, отрядил стрельцов покарать негодяев, да где там? Кудеяр с Анкой-то мал того, что каждую пядь земли знают в своих местах, с каждым камнем знакомы, да в любом болоте будто дома, так ещё и ворожат, следы путают! Так бы стрельцы и сгинули мал-помалу, никого не поймавши, но местные помогли. Устали они от Кудеяра и Анки, устали, озлобились на них, и победила та злоба страх перед разбойниками. Выследили они Кудеяра с Анкой, да стрельцам выдали.

Ох, побоище было… Одолели государевы люди Кудеяра. Голову ему отсекли, брюхо вспороли, да бросили зверям на пропитание. Не заслужил он похороны, какие тут среди явичей приняты, и покоя посмертного.

А Анка вот смогла утечь. Не то морок навела, не то повезло ей — везучая она была, будто и сама заговоренная! — утекла. Исчезла. И не простила. Ни стрельцов не простила, ни местных тоже, ни государя.

Сказать страшно, что Анка тута творила…

За золотом не гналась уж, ни к чему ей золото было. Что имела — попрятала, да стала только смерть одну добывать. Носилась по полям, по лесам, по болотам, да всюду, где она являлась — всё мёрло, всё подчистую. Будто задумала всех явичей, любого роду-племени, искоренить. А ещё — поля жгла. Чтоб тот, кто от её булата несчастливого, порабощённого, не помер — голода уж не пережил…

Тогда-то и решила полудница поправить то, что водяной натворил. Не она одна, конечно, там уж многие навичи против Анки были, да полудница ярее всех оказалась. Как прилипла она к Анке, даже по ночам не отступала, палила зноем, духотой морила, мучала. Анке бы в ножки полуднице поклониться, да покаяться… Но куда уж там! Не было в Анке ни смирения, ни разумения, ничего доброго, что в явичах бывает. Умирала Анка, да не останавливалась, только лютее становилась. Уж и оружие едва держать в руках могла — а всё не успокаивалась.

Так её стрельцы и словили. Измождённую, сухую, мёртвую почти. А она — всё одно не сдавалась. Так на месте головы своей буйной и лишилась. Коня своего в камень обратила, да сама не успела. Рухнула на бережку над Доном, да издохла. И никто по ней не заплакал…

5

Лесной дедушка пожевал губами и закончил:

— Как уж Анка вернулась — того не ведаю, да брехать не хочу. Одно скажу: она это сотворила с полудницей, она. Отомстила ей за давнее.

Он коротко махнул рукой, покачал головой и отвернулся. Василиса тоже посмотрела в сторону. Выходит, с того света каким-то образом вернулась ведьма-разбойница, озлобленная на весь мир и жестокая, и теперь замыслила… что?

Василиса посмотрела на старика и осторожно коснулась его руки:

— Дедушка… А чего она хочет?

— А чего ей хотеть?.. — раздражённо бросил лесной дедушка, но тут же смягчился: — Да чего хотеть-то, дочка. Крови, смерти, да государевым людям отплатить за унижение.

— Так государя-то больше нет?

Лесной дедушка посмотрел на Василису долгим задумчивым взглядом и ответил, покачав головой:

— Государя нет. А государство, которое стародавнему наследует — есть. Ему она и отплачивать будет.

Крыть было нечем, и Василиса промолчала. Лесной дедушка, кажется, тоже полностью утратил к ней интерес и сидел, задумчиво перемигиваясь с лучиками солнца, пробивающимися через кроны деревьев. Над лесом разлилось спокойствие, но теперь Василиса чувствовала, что в нём нет подлинного умиротворения: спокойствие было сиюминутное и настороженное, даже напускное.

Наконец, она спросила:

— А что мне дальше делать? Подскажете, дедушка?

— Подсказать-то… — он замер на секунду, пытливо глядя на Василису, и проговорил медленно: — Не по чину мне подсказки давать. А сама чего хочешь?

Настал черёд Василисы размышлять, глядя на игру листвы и света. Впрочем, ей не потребовалось много времени, чтобы сформулировать своё желание:

— Спрятаться.

И лесной дедушка вдруг оживился. Широко улыбнувшись, он заговорил тихо и доверительно:

— Гляди, внучка Сорокина, сама решила, я не неволил! В лесу ты уже укрылась, покуда тут безопасно, но надолго ли — того не ведаю. Но знаю место одно заветное, забытое…

Он решительно поднялся на ноги и дёрнул Василису за футболку:

— Вставай. Вставай, идём.

***

Никогда ещё Василисе не доводилось ходить по лесу так свободно. Она словно по широкому коридору шагала, и не приходилось ни пригибаться, уворачиваясь от тянущихся к ней ветвей, ни следить, чтобы не споткнуться о вывернувшийся из земли корень. Обернувшись, Василиса заметила, что деревья позади них смыкают ветви, снова превращая ухоженный парк в непролазную чащобу.

Наконец, впереди показалась поляна. Выйдя на неё следом за своим лесным дедушкой, Василиса огляделась и сразу поняла, что людям путь туда заказан. Здесь, под идеальным кругом безоблачного неба, правили навичи. На мягкой зелёной траве никогда не бывало ни обёрток от шоколадок, ни смятых пластиковых стаканчиков. Деревья не слышали никакой музыки, кроме пения птиц, а в кристально прозрачном прудике, таком же круглом, словно циркулем выведенном, не удили рыбу и уж тем более не тушили окурки.

— Место это — заповедное. — строго повторил лесной дедушка. — Не для явичей оно.

Он присел на корточки перед самым прудиком и до локтя закатал рукав рубахи, после чего продолжил:

— Окромя одного случая. В старину сюда девки ходили, кого любовью покорёжило. Брошенные, нелюбимые, обманутые… Я им самолично дорогу открывал.

— И зачем они сюда ходили? — спросила Василиса, присаживаясь рядом.

Не удержавшись, она коснулась поверхности пруда кончиками пальцев. Вода в прудике оказалась ледяная, и Василиса отдёрнула руку. По поверхности побежали круги, как от шагов паука-водомерки, но уже через миг вода успокоилась, снова превратившись в идеально гладкое зеркало.

— Топились. — буркнул лесной дедушка и, поймав удивлённый и недоверчивый взгляд Василисы, объяснил: — Ты не гляди, что он… без разбега перескочишь. Тута глубины… До самого Дона он идёт под землёй. Потому и удобен, случись беда.

Василиса не совсем поняла, о какой беде речь, но лесной дедушка объяснять не стал: опустив руку в воду, он поболтал ею, как будто размешивая что-то, а когда поднял, она с удивлением увидела, что на поверхности воды осталась воронка, от которой, серебрясь, тонкой линией мчались вниз, в неведомые тёмные глубины, пузырьки воздуха. Лесной дедушка подождал немного, наклонился и крикнул прямо в это не спешащее затянуться отверстие:

— Девоньки! Девоньки-и-и!..

Ничего не произошло, и он пробурчал недовольно:

— Не слыхать им или что? Девоньки-и-и!..

Потом прислушался, удовлетворённо кивнул и отступил от воды на шаг. Василиса посмотрела сперва на него, потом на прудик с тянущейся невесть куда нитью воздушных пузырьков, но спросить ничего не успела. В тёмной глубине мелькнула, стремительно приближаясь, какая-то тень. Сперва ей показалось, что это рыба, но чем ближе она становилась к солнечному свету, тем отчётливее Василиса видела, что это человек.

Или… или кто-то на него похожий.

Вздрогнув, она поднялась на ноги и отступила от воды, инстинктивно вставая позади лесного дедушки. Тот хмыкнул:

— Да не боись…

Поверхность пруда упруго выгнулась, становясь похожей на гигантскую линзу. Потом застыла на миг и лопнула, без брызг и плеска. И на берег ступила русалка.

Василиса почувствовала, что к горлу подкатил ком, а желудок сжался. Не то, чтобы русалка выглядела как-то особенно ужасно, просто… Просто из воды вылезла мёртвая девушка. И не мёртвая в то же время. Крепкая, ладная, бледная и совершенно нагая. Наготу, правда, прикрывали длинные, до пят, волосы, отчётливо отдающие зеленью. Гладкая, как у дельфина, кожа отливала то зелёным, то синим, в зависимости от игры света и тени. Зато глаза, широко распахнутые и обрамлённые длинными пушистыми ресницами, ни на свет, ни на тень не реагировали — всегда оставались одинаково тёмными, почти чёрными, маслянисто поблёскивающими. Она скривила губы, показав два ряда чуть заострённых зубов, и зашипела на лесного дедушку:

— Одурел, старый?! Не знаешь, что тут творится? — потом она бросила быстрый взгляд на Василису и добавила: — А это кто ещё такая? Из этих, пришлых?

— Ты не бузи, Ульянка. — десной дедушка примирительно поднял руки. — По делу мы тут. Это вот Василиса, с Дергунов она.

Русалка посмотрела на Василису по-настоящему, и она почувствовала, как побежал по коже мороз. Ульянка шагнула вперёд, сощурила глаза и выплюнула:

— Да хоть откуда… Лучше времени не нашла, чтоб утопиться?! Дура ты или что?! Всё к бесам летит, а она по мужику страдает! Ополоумела?!

— Не бузи, сказано! — лесной дедушка разом раздался в плечах и стал выше ростом. Лес вокруг согласно зашумел ветвями, когда он продолжил низким, рокочущим голосом: — Сама в своём-то уме, Ульяна? Позабыла, перед кем стоишь?

Русалка отпрянула, и лесной дедушка снова стал собой: таким, от которого у Василисы поджилки не тряслись и желания сбежать не возникало. Он продолжил прежним, нормальным голосом:

— Дурная ты девка, Ульянка. Сорокина внучка это. Здешнего рода.

Ульянка кивнула, и лесной дедушка продолжил:

— Бабку её Анка скогтила, а сама она укрытия ищет. Не откажешь в милости, Ульянушка?

Поджав губы, русалка покачала головой, потом махнула рукой и процедила сквозь острые зубы:

— Не откажу, дедушка.

Она посмотрела на Василису без прежнего раздражения, но и без доброты, фыркнула и проговорила:

— Идём.

После чего прыгнула в воду и зависла на поверхности пруда, неторопливо двигая руками и ногами. Лесной дедушка повернулся к Василисе:

— Иди, Сорокина внучка. Не бойся, не обидят. Иди, иди. Можа, свидимся ещё с тобою!

И, улыбнувшись, он резко крутанулся на месте и исчез, превратившись в лёгкий ветерок, качнувший ветви деревьев. Василиса проследила его взглядом и повернулась к Ульянке. Та тоже оторвалась от разглядывания деревьев и произнесла, покачивая головой:

— Чудной он… Идём, как там тебя! Времени в обрез!

— Василиса меня зовут… — буркнула Василиса и, решившись, прыгнула в воду.

Холод обжёг кожу, дыхание выбило из лёгких, но Ульянка не дала ей продышаться, тут же цепко ухватила за руку и отчеканила:

— Вдохнула, глаза закрыла! Готова?

Ответить Василиса не успела: Ульянка нырнула и утянула её за собой. Они помчались в тёмные глубины, скрывающиеся под поверхностью кристально чистого, почти идеально круглого лесного прудика…

***

…и с брызгами вылетели на поверхность совершенно в другом месте. Русалка разжала пальцы, и, прокатившись по песку, Василиса рухнула на спину и закашлялась. Перевернулась на четвереньки, фыркая и сплёвывая воду. Огляделась.

Холодный воздух обжигал кожу. Темнота… нет, не была полной. Сверху, через трещину в земляном потолке, лился слабый рассеянный свет. Также сверху свисали длинные толстые нити древесных корней. Василисе даже удалось разглядеть массивный, похожий на бревно предмет чуть в стороне. И копошащиеся вокруг него тени.

— Ульянка! — проскрипел в полумраке старушечий голос. — Кого приволокла?!

Василиса оглянулась. Русалка, которая притащила её в это место, неторопливо отжимала волосы, стоя на песке у кромки воды. Она никак не среагировала на фразу.

— К тебе обращаюсь, Ульяна! — в голосе невидимой старухи добавилось угрозы. — Отвечай, когда спрашивают!

Знать бы, кто там вещает из темноты!

Василиса зажмурилась, давая глазам привыкнуть к темноте, и медленно раскрыла веки. Старый трюк сработал. Тени превратились в нечёткие серовато-зелёные силуэты русалок. А бревно, вокруг которого они копошились…

Мокрые волосы у неё на голове зашевелились, а по рукам прошла короткая судорога. Она сглотнула, сделав над собой усилие. То, что она приняла за бревно, уставилось на неё страшными вытаращенными глазами. Слабый свет отражался от пышных усов и бороды из потускневшего металла. Идол. Самый настоящий, древний. Быть может, даже помнящий времена, когда ни её самой, ни русалок, ни Анки-разбойницы в помине не было. И назвать его неживым язык не поворачивался — шестым чувством Василиса ощущала волны силы, исходящей от него. Сила воли. Она вдруг поняла, что это — не просто удобное словосочетание, которым можно обозначить твёрдость чьего-то характера. И сила, и воля — понятия куда более сложные. И от этого понимания мороз бежал по коже.

Облизнув губы, Василиса поднялась и встала, сложив руки, как примерная ученица перед директором.

— Это Василиса. — равнодушно ответила Ульянка, пальцами расчёсывая влажные волосы и не глядя в сторону идола.

От группы копошащихся возле теней отделилась одна. Тоже русалка, Василиса ясно разглядела её длинные, отливающие зеленью волосы, но при этом иная — тяжёлая и кряжистая, похожая больше на жабу, чем на дельфина. Её кожа, в тех же зелёно-синих разводах, что и у Ульянки, была явно дряблее и кое-где обросла бородавками. Да и в лице осталось меньше человеческого: нос почти исчез, а зубы, которые она скалила в неприятной холодной улыбке, были уже не просто заострёнными, они превратились в крохотные треугольники, часто торчащие из бледных дёсен.

— Да хоть кто! — рыкнула она, и Ульянка добавила:

— Сорокина внучка.

— Соро-о-окина… — пробулькала горлом старая русалка и скривилась, словно ей в рот засунули что-то омерзительное и заставили проглотить.

Старая русалка подошла ещё ближе, и Василиса против воли стиснула рукоять Пера, торчащую из промокшего полотенца. Это от внимания старухи не укрылось, и она зло уставилась на Василису, бормоча:

— Ничем Анки не лучше — такая же злая и глупая. Железом нам грозить удумала, у нас-то дома сидючи, пугать решила…

— Ты её сама пугаешь, Велена! — повысила голос Ульянка, становясь с Василисой рядом.

А Василиса отступила на шаг от них обеих, заставляя себя убрать руку с ножа. Ну в самом деле, что она, воевать с ними собралась? А русалки у Велены за спиной заволновались, переговариваясь всё громче…

— Простите! — громко сказала Василиса и поклонилась, как подсказывало всё то же шестое чувство.

Поклонилась она всем разом: Велене, русалкам… и тому, от кого почувствовала вдруг одобрение, невесомое, как лёгкий порыв ветра. Хотя это было движение воли, а не движение воздуха — ощутила она его ясно. Понять бы только, как дальше себя вести?

— Что, напросилась в гости? Уболтала дурака лесного? — хмыкнула Велена.

Василиса посмотрела на неё и ответила угрюмо:

— Я не просилась.

— Да какая… — встряла было Ульяна, но Василисе удалось её перебить:

— Мне главное — чтобы Анка в Дергуны не пришла.

По толпе русалок прошёл ропот, постепенно нарастающий, и Василиса подумала: сколько их, зеленоволосых, из Дергунов? Любовь — штука злая, беспощадная.

А вот Велена вдруг стушевалась, бросила на Василису быстрый взгляд исподлобья, потом обернулась на свою паству. От Василисы не укрылось, как она оскалила треугольные зубы быстрым, едва различимым движением губ, прежде чем ответила:

— Коли так — оставайся. У нас не отыщут тебя.

Сказав, она развернулась, чтобы уйти вглубь грота, но голос Ульянки заставил её замереть. Молодая русалка громко произнесла: