Сорока-огневица

Жара свалилась на неё сразу и вдруг. Голова пошла кругом, как будто невидимый кинооператор крутанул ручку настройки, сбивая фокус со всего мира. Василиса пошатнулась, но устояла. Огляделась вокруг растерянно.

Всё, до чего дотягивался взгляд, выцвело и утратило тени. Реальность сплющилась, став объёмной картинкой из детской книги-игрушки, нелепой пародией на саму себя, настолько топорной, что хватало одного взгляда, чтобы распознать подделку. Воздух загустел, Василисе никак не удавалось вдохнуть полной грудью, она поймала себя на том, что дышит часто и мелко, как усталая собака.

Над травой прокатился заблудившийся порыв ветра, но его прикосновение не принесло облегчения. Даже наоборот, он словно был ещё горячее, чем неподвижный воздух.

Беспокойство усилилось. Выросло за миг, как катящийся с горы снежный ком. Василиса убрала за ухо прядь мокрых от пота волос, потом завертелась на месте, пытаясь смотреть во все стороны разом. Только не на небо, ставшее вдруг бездонным и одновременно плоским. Словно мир накрыли тяжёлой глиняной тарелкой, небрежно выкрашенной в тёмно-синий.

Всё вокруг не притихло — оцепенело. Смолкли птицы. Упали в траву насекомые, придавленные жарой. Все боялись, бежали и прятались, только она одна позволила себе быть неосторожной. Упустила из вида что-то важное. По спине пробежал холодок, волоски на шее встали дыбом. Ощущение взгляда в спину ударило по нервам. Василиса рывком развернулась.

Никого. Пустое поле, деревенские дома вдали, извилистая тропинка на пологих склонах. И чувство опасности. Василиса обернулась ещё раз. Что-то мелькнуло… Лёгкая тень на самом краю зрения.

Ещё один резкий разворот, попытка проследить движение — и ничего.

Пусто. Только жаркая хмарь и стискивающая горло паника.

Инстинкты сходили с ума, требовали одновременно смотреть и жмуриться, бежать и прятаться. Василиса закружилась, часто моргая из-за разъедающего глаза пота. И увидела.

Она мчалась огромными звериными прыжками. Похожая на скелет, засунутый в побуревшую от времени кожу толстяка, и совершенно, отвратительно нагая. Колени с каждым шагом били по обвисшему животу. Дряблые груди мотались из стороны в сторону. Редкие лёгкие стариковские волосы торчали вокруг головы наэлектризованной короной.

А перед ней катилась волна жара. Будто открыли заслонку самой огромной печи в мире. Будто разъярённый дракон выдыхал пламя. Будто… Василиса подняла руку, заслонила лицо. Кончики ушей закололо. Воздух обжёг глотку, заставляя надсадно кашлять. Глаза пересохли, слёзы испарялись, едва скатываясь на щёки. Василиса закричала, но крик растворился в дрожащем от жара воздухе над пожухшей травой. Она из последних сил подалась назад…

Земля ушла у неё из-под ног. Василиса ткнулась носом в землю, осознала, что уже не может сделать вдох, и почти с облегчением провалилась в беспамятство.

2

Вода лилась тонкой струйкой прямо на голову. Прохладная, живая… Василиса вытянула губы трубочкой и с наслаждением проглотила несколько капель, попавших в рот. По горлу словно наждаком прошлись, в животе забурлила тошнота. Она фыркнула, дёрнула головой и к тошноте добавилось головокружение.

— Москвичка, — раздался голос у Василисы над головой. — Внучка Сороки.

Услышав фамилию, Василиса попыталась открыть глаза, но не разглядела ничего, кроме цветных пятен. На голову вывалилась новая порция воды, а тот же голос продолжил:

— Под полудницу попала.

— Полудница так себя не ведёт! — попыталась выдохнуть Василиса, но из глотки вырвался только тонкий и надсадный, как гудение ветра в старой трубе, свист.

— Чего говоришь?

Кто-то наклонился над ней и слабо похлопал её по щеке. Василиса попыталась оттолкнуть руку, но тело слушалось с большим опозданием, поэтому она только махнула руками перед собой. И повторила, изо всех сил стараясь говорить отчётливо:

— Полудница так себя не ведёт!

— Вам-то откуда знать, как… — её собеседник осёкся и протянул таким тоном, будто случилось что-то важное: — Та-а-ак, понятно.

Он снова похлопал Василису по щеке, но на этот раз она успела отпихнуть его ладонь и с громким стоном села, помогая себе руками. И добавила, уже понимая, что вообще не стоило заводить этот разговор:

— Это не полудница была.

Человек, ливший ей воду на голову, присел напротив. Сперва она различила лишь его силуэт, но, стоило ей несколько раз моргнуть, как разглядела, пусть и будто сквозь мутное стекло, черты лица. Краснов, Степан Николаевич. Капитан, или кто он там, майор? Звание почему-то совершенно вылетело из головы.

— А вы, — вкрадчиво поинтересовался он. — Василиса Васильевна, откуда знаете, как полудница себя ведёт и как выглядит?

Василиса поглядела на него хмуро, пытаясь сфокусировать зрение, и буркнула:

— Бабушка рассказывала. Она у меня сказки любит.

—А сами видели её хоть раз до этого? — не отстал Степан.

Василиса не ответила. Она потёрла лицо ладонями и жестом попросила бутылку, которую полицейский держал в руке. Он терпеливо дождался, пока она напьётся, и спросил снова:

— Василиса Васильевна, видели вы когда-нибудь полудницу раньше? Своими глазами.

Зрение пришло в норму окончательно, горло перестало саднить, будто она закусывала битое стекло наждачкой. Василиса на пробу повела плечами и попыталась встать. Тело ныло, как после долгой тренировки, но неплохо слушалось, так что хоть это ей удалось.

Она представила, как отвечает ему честно. Говорит, что видела, один раз, в детстве. Когда только-только стало известно, что отец погиб, и она останется у бабушки не до конца лета, но куда дольше. Когда она выбежала в поле, зарёванная, и бежала, путаясь ногами в траве, пока не рухнула без сил на пригорке. Когда над ней показалась высокая фигура в белом платье, с распущенными волосами, почти до белезны выгоревшими на солнце, с венком из полевых цветов на голове. Когда она почувствовала жаркое прикосновение её ладони к макушке и услышала мягкий, похожий на шорох лёгкого ветра в траве, голос, поющий без слов…

Представила — но не сказала ни слова.

— Василиса Васильевна. — Степан поднялся следом и вздохнул. — Нам с вами нужно серьёзно поговорить.

Василиса рассеянно улыбнулась и поглядела влево и вправо, будто прикидывая, куда бежать. И проговорила, виновато опустив глаза:

— Полудница — это оружие какое-то? Я-то про другую, из мифов говорила. Мне бабушка рассказывала. Но я понимаю, что их не бывает, так что…

— Полудница, — перебил её полицейский. — Это полудница. Та самая. Вы её раньше уже видели?

Возможно, начни он задавать эти вопросы чуть раньше, Василиса ответила бы ему честно. Но она уже достаточно взяла себя в руки, чтобы начать осознавать, в каком мире находится. И что в этом мире бывает с теми, кто видит мифических существ в поле. Поэтому она ответила, встряхнув и пригладив мокрые волосы:

— Степан Николаевич, я прекрасно знаю, что никаких полудниц не бывает. И леших, и водяных. И нет, не видела я ничего своими глазами. У меня пропала бабушка, я не спала, я устала. Мне стало плохо в поле. Вот я и сболтнула чего-то непонятного. Спасибо вам, что вы меня спасли.

— Я вас услышал. — Полицейский холодно улыбнулся в ответ и махнул рукой в сторону машины: — Садитесь, я вас отвезу домой.

Василиса заколебалась, и он добавил с нажимом:

— Вы не дойдёте сами, а у меня нет времени вас пешком сопровождать… Пожалуйста, садитесь.

В его словах была доля правды — Василиса действительно чувствовала, что она не в силах идти обратно в Дергуны пешком, поэтому кивнула и направилась к внедорожнику. Уже садясь внутрь, она увидела, что Степан снова говорит с кем-то по телефону, но не стала даже пытаться прислушиваться. Навалилась усталость, руки и ноги стали словно варёные.

Она уселась на заднее сиденье и откинула голову на спинку. Мягко гудел кондиционер, гоняя по салону охлаждённый воздух, и можно было бы расслабиться…

Но одна мысль не давала ей покоя: это не могла быть полудница. Полудница выглядела не так. Полудница может быть страшна, да, но она — не чудовище. И она не вела себя таким образом. То, с чем ей пришлось столкнуться в поле, было каким-то монстром, а не духом, оберегающим поля от сглаза, а людей — от работы в солнцепёк.

И всё же…

Василиса повертелась, оглядываясь. В поле никого не было видно, только Степан продолжал разговаривать с кем-то, жестикулируя свободной рукой.

И всё же то, что она испытала прямо перед появлением чудища, «полуденный ужас», был тем же, что и в детстве. Мир выцветает, теряет объём, небо становится тяжёлым, твёрдым и низким, воздух превращается в кисель, а в голове не остаётся ни единой мысли, ничего, кроме панического желания бежать. Или прятаться. Отрывочные воспоминания, становились ярче, объёмнее. Становились настоящими.

Полудница так себя не ведёт!

— Василиса Васильевна…

Степан запрыгнул на водительское место и хлопнул дверью, заставив Василису вздрогнуть. Он привычным движением завёл двигатель и положил руки на руль, но трогать машину с места не торопился, задумчиво барабаня пальцами по мягкой оплётке и задумчиво глядя на виднеющиеся вдали деревенские дома, перед которыми мельтешили крохотные человеческие фигурки.

— Василиса Васильевна, — начал он по новой. — Я хочу, чтобы вы меня выслушали. И очень внимательно. Хорошо?

Василиса повернулась к нему и натолкнулась на сосредоточенный, серьёзный взгляд. И разглядела, сколько усталости плещется в его глазах — он явно не спал куда дольше, чем она, и, хотя скрывал эмоции под маской сосредоточенности, явно давно уже пребывал в напряжении. Одного этого взгляда хватило, чтобы она поняла: происходит что-то очень серьёзное.

А Степан тем временем продолжил:

— Я понимаю, в каком мире вы жили до этого. Духи — бабушкины сказки, магии не бывает, всё имеет рациональное объяснение, а если думаешь иначе — сходи полечись. Но!

Он стукнул по рулю всеми пальцами одновременно и продолжил:

— Духи реальны. Магия реальна. То, с чем вы столкнулись — это полудница. — он заметил, что Василиса готовится ему возразить, и повысил голос: — Я знаю, что она ведёт себя и выглядит неправильно! Просто поверьте, — Степан снова заговорил спокойнее. — Что это она.

Он снова посмотрел в сторону деревни, его рука легла на рычаг переключения передач, но трогаться он всё ещё не торопился:

— И самое важное, Василиса Васильевна. Ваша бабушка не потерялась. Она не заблудилась в лесу, ей не стало плохо в поле. Она пропала только потому, что она — ведьма. — Василиса попыталась возразить, но он поднял руку, прерывая её: — Это правда. И вы это знаете. И то, что вы — её внучка, вполне может означать, что и вы в опасности тоже. И это…

— Я не ведьма! — резко оборвала его Василиса. — Что вы вообще… Вы о чём вообще говорите? Я просто… Просто…

— Вы просто кое-что знаете и кое-что видите. — мягко перебил её Степан. — И ваша бабушка тоже кое-что видит. А ещё она знает кучу странных присказок, вся деревня бегает к ней лечиться, и иногда она может чувствовать опасность, которая кому-то в деревне угрожает. — он выдохнул носом и повторил: — Вы можете сказать, что это совпадения — хорошо, пусть будут совпадения. Но вы это знаете, что я говорю правду. И я это знаю. Вы — с очень высокой вероятностью ведьма, Василиса Васильевна. Может, не такая опытная, как ваша бабушка. Или не такая сильная. Может, отрицающая, такое часто бывает. Но вы — ведьма. И это может означать, что вы тоже в опасности.

Василиса почувствовала, как по спине побежали мурашки, а в руках и ногах поселился зуд. Она повертела стопами, по очереди подняв ноги, и несколько раз с силой сжав и разжала кулаки, после чего проговорила мягко, как стараются говорить с умалишёнными:

— Хорошо. — она улыбнулась одними губами. — Хорошо, как скажете. Не буду с вами спорить.

— Зря вы так. — вздохнул Степан.

Он всё же переключил передачу, и внедорожник, переваливаясь с боку на бок, пополз по заросшей травой колее через поле. Василиса схватилась за ручку над окном и хмуро уставилась в окно. Слишком много на неё нацепили ярлыков за один день. Сперва кликуша, теперь вот — ведьма.

— Вы можете со мной не соглашаться, ваше право. Мне, в общем-то, особенной разницы нет. Но вас ведьмой считаю не только я, и это уже — проблема.

— Что с бабушкой? Куда она пропала? — выпалила Василиса, резко повернувшись к Степану.

Но в ответ пусть только покачал головой:

— Просто запомните, что вы не в безопасности. Запритесь дома, никуда не ходите. Я с вами свяжусь.

— Шикарно… — буркнула Василиса, снова отворачиваясь к окну, и выпалила: — Вы точно из полиции?

— Да. — быстро ответил Степан, но тут же мотнул головой: — Нет. Не совсем.

На это Василиса ничего ответить не успела — дорога в последний раз вильнула на въезде в деревню, и машина вдруг оказалась посреди толпы. Деревенские, молодые и старые, собрались возле дома деда Пети и бабы Кати, и у Василисы сердце запнулось от радости: нашли?! Но через миг она сообразила, что обрадованными деревенские не выглядят. Скорее даже наоборот.

Она выскочила из машины ещё до того, как Степан успел затормозить, ввинтилась в толпу и протолкнулась к самому её центру. И замерла, не в силах вдохнуть.

Пузатая кружка, которую она принесла деду Пете из его дома, разбитая валялась на земле. А на лавке лежал Петрушка. Пётр. Обезображенная шрамами рука свешивалась до самой земли, а на белой футболке, в которой она видела его утром, цвели алые пятна крови. Дед Петя стоял на коленях. Он то и дело вытягивал руки вперёд, но тут же отдёргивал их, словно не смел прикоснуться к бледному, без кровинки, лицу внука. Рядом, понурясь, стоял Пал Саныч, засунув руки глубоко в карманы брюк.

— Что случилось? — спросила Василиса, повернувшись к старушке, оказавшейся ближе других, но та шарахнулась от неё, как от зачумлённой, мелко крестясь и беззвучно шевеля губами.

— Что случилось?! — повторила Василиса громче, и вокруг неё вдруг появилось пустое пространство.

Она посмотрела на Пал Саныча, тот беспомощно развёл руками и вдохнул, собираясь что-то объяснить, но над толпой вдруг прозвучал громкий визг:

— Вот она! Вот она, гадина, кликуша!

Баба Катя, красная и заплаканная, со сбившейся на сторону косынкой, неожиданно прытко подскочила к Василисе и влепила ей пощёчину. Василиса отшатнулась, запнулась о траву и села, больно ударившись копчиком.

— Змеища, тварь, Петеньку убила! Ты убила!

Василиса прикрыла голову руками, но баба Катя успела вцепиться ей в волосы и дёрнула, всем телом подавшись назад. Василиса вскрикнула, и старуха заверещала, изо всех сил пытаясь прижать Василису лицом к земле:

— Накликала, накликала! Как ты явилася, так и началось у нас тут беззаконие! У-у-у, змеища!

— Да прекратите вы! — вышел из ступора Пал Саныч, но робко, будто и сам не до конца верил, что надо прекращать.

— Убью! — взвыла баба Катя. — Убью стерву!

— Прекратите, ну что же вы…

Звук выстрела, сухой и резкий, словно обрезал все звуки разом. Пальцы бабы Кати исчезли с волос Василисы, толпа отхлынула от неё ещё дальше. Василиса подняла голову, вытирая слёзы боли и незаслуженной обиды, и оглянулась через плечо. Степан опустил руку с пистолетом, сунул его в кобуру на бедре и медленно, пружинистой походкой хищного зверя подошёл ближе. Он медленно обвёл столпившихся взглядом, задержавшись на покойном, и спросил:

— Что случилось?

— А вы, собственно… — подал голос Пал Саныч, и Степан продемонстрировал тому корочку:

— Капитан Краснов. Что у вас происходит?

— А, слыхал, да. Предупреждали, что из Москвы группа…

— Что случилось? — настойчиво перебил его Степан.

— Да вот… — участковый нервным движением поправил фуражку и проговорил, пока Степан помогал Василисе подняться на ноги: — Искали Клавдию Ивановну, ребята ходили по лесу. Клавдия Ива…

— Я в курсе. — перебил его Степан. — Что с парнем?

— Пырнули его. — развёл руками Пал Саныч. — В лесу. Какие-то парни, вроде местные, а вроде и чёрт его знает. Друзья его попытались спасти, да куда там, принесли уже покойного, а мы…

— Ясно.

Степан крепче сжал предплечье Василисы и снова посмотрел на собравшихся. Под его взглядом люди отступили ещё на полшага, а причитания, снова поднявшиеся было после слов участкового, стихли.

— Все расходимся по домам. Прямо сейчас. В области ЧП, действует организованная группа террористов. Повторяю: никто никуда не ходит! Никто никого не ищет! Это понятно?

Толпа заколыхалась, как заросли тростника на ветру, но никто не двинулся с места, так что ему пришлось повысить голос:

— Все, кто останется на улице, будут задержаны, как соучастники!

Угроза подействовала. Люди стали разбредаться, тихо переговариваясь, и Пал Саныч подошёл ближе к Степану.

— Капитан, мы Скорую вызвать не можем. Телефоны…

— Я вызову всех, кого надо. Телефоны работать не будут. — оборвал его Степан. — Тех, кто был с ним, соберите у себя, я подойду, побеседую. Задача ясна?

Участковый кивнул и отправился к своему дому, на ходу успокаивая стариков и старух, беспокойно вертящих головами. Степан проводил его взглядом и повернулся к Василисе:

— Идёмте. Вам тоже пора домой.

Он потянул её в сторону дома, но замер, когда голос подал дед Петя:

— Василиса…

Она повернулась на голос. Дед Петя всё так же стоял на коленях, глядя на лицо мёртвого внука. На лице его не было ни кровинки, черты заострились, и он будто разом постарел лет на двадцать, превратившись из пожилого, но ещё полного сил мужчины в глубокого старика.

— Ты не виновата. — глухо проговорил он. — Мы знаем, что ты не виновата.

Василиса не нашлась с ответом, и вместо неё ответил Степан. Его голос впервые прозвучал мягко:

— Идите в дом. Пожалуйста. Мы во всём разберёмся, мы поймаем тех, кто это сделал.

— Я останусь с Петру… с Петром. — проговорил дед Петя, и никто не стал спорить.

***

Степан ушёл, попросив Василису никуда не выходить, никому не открывать и ничего не предпринимать. Да у неё и сил не оставалось, чтобы двигаться с места — она упала на диван в комнате и затихла, как только закрыла дверь на замок. Портреты родственников со стены смотрели строго, но с пониманием.

Тело ломило после встречи с тем, что Степан упорно звал полудницей. Голова пухла от его рассказов о том, что волшебство реально. А душу рвало на части после встречи с деревенскими.

Пётр…

Василиса крепко зажмурилась, прижала ладони к глазам и давила, пока не исчез вставший перед глазами образ мёртвого тела на лавке и не поплыли под веками разноцветные пятна. Проверенный способ бороться с подступающими слезами.

Но от мыслей так просто было не избавиться. Глупые, горькие, они ползали в её голове по кругу. А вдруг и правда? Вдруг она виновата в гибели Петра? Вдруг накликала беду? Вдруг она — кликуша? Или ведьма? Раз уж целый не совсем капитан не только полиции сказал, что это всё правда…

С протяжным стоном поднявшись с дивана, Василиса подошла к шкафу и распахнула дверцу. Покрытое тёмными пятнами зеркало на её обратной стороне отразило комнату, окна с распахнутыми по случаю жары форточками, стол с засыхающим чабрецом… И Василису. Бледную, осунувшуюся, с тёмными синяками под глазами. Растрёпанные русые волосы торчали нелепым гнездом, губы дрожали.

Это так ведьма выглядит?..

Часть сознания, исковерканная фильмами, подсказывала Василисе, что ведьма должна быть либо молодой красоткой, перед которой такие, как Степан, падают штабелями, либо отвратительной древней старухой, без средних вариантов. С другой стороны, что-то, воспринявшее всё сказанное Степаном удивительно серьёзно, упорно нашёптывало, что ведьма может выглядеть вообще как угодно. Был и третий вариант. Если бабушка — ведьма, то она должна быть мудрой, сильной, знающей.

Но стоя перед зеркалом, Василиса не ощущала себя ни обворожительной, ни древней и злобной, ни тем более мудрой и сильной. Испуганной, усталой и растерянной — это да, это сколько угодно…

А если не ведьма, а…

— Кликуша? — произнесла Василиса вслух и наклонилась ближе к своему отражению.

Она заглянула самой себе в глаза и ощутила, как по коже побежал мороз. То, что плескалось в глубине её зрачков — что это? Страх, скорбь, усталость? Или одержимость? Или безумие? Резко отпрянув от зеркала, Василиса вышла в прихожую, подхватила рюкзак и вернулась с ним на диван. Потом зарылась внутрь, вытаскивая сменную одежду, бабушкин любимый кофе, который не продавался в местном магазине, яблоко, которое брала в дорогу… и нож в кожаном чехле.

Массивный кованый нож — широкое толстое лезвие и тонкий четырёхгранный хвостик, закрученный вдоль своей оси и загнутый в вытянутую петлю, формируя рукоять. Такие ножи зовут куябриками, а если стесняются странного слова — белёвскими ножами. Василиса свой звала Пером, имея в виду не бандитское «перо под ребро», а птичью фамилию. Чем ещё владеть Сороке?

Нож-спаситель. Нож-оберег. Коснёшься рукояти — и тьма отступает.

— Привет, Перо. — прошептала Василиса.

Если её обрывочные воспоминания о детстве чего-то стоят, если Краснов — не вооружённый безумец с поддельной корочкой, если она кликуша — нож обожжёт. Как тогда, в детстве. Но ничего не произошло. Перо отозвалось на прикосновение потной ладони приятной мягкой прохладой и только. Что тогда?

Василиса вытащила нож из потёртого кожаного чехла и снова подошла к зеркалу.

— Тогда я ведьма? — произнесла она тихо.

Ветер тихонько отозвался, зашуршав в печной трубе. Или не ветер.

И Василиса повторила снова:

— Ведьма?

***

Бабушка никогда не учила Василису чему-то загадочному и так, как это обычно представляют: рассказывая, показывая и объясняя. Никогда не произносила чего-то вроде «Мы ведьмы, внученька!» Она даже наотрез отказывалась обсуждать с ней то, что произошло в детстве. Было и было, чего мусолить? Клавдия Ивановна, которую знала вся округа, просто жила, предоставляя Василисе право наблюдать и запоминать. Или не наблюдать и не запоминать.

И теперь, стоя в пустом доме на окраине притихшей, будто вымершей, деревни, Василиса изо всех сил прислушивалась к собственным ощущениям. И поблекшим воспоминаниям.

Первым делом она разожгла печь, несмотря на то что дом и так прогрелся за летний день. Печь и огонь в ней — сердце дома, то, что делает его живым. Коротать время можно в любом сарае, случись такая необходимость, но без хоть какого-то пламени он так и останется просто стенами и крышей. Затем она выбрала из бабушкиных вещей платок. Не парадный, с хитрым узором и из яркой ткани, а повседневный, просто квадрат белой ткани, обмётанный по краям. Тот, что впитал в себя и пот, и кровь, и каждодневные мысли своей хозяйки. Не самый нарядный, но родной и уютный.

Потом Василиса долго сидела возле печи, комкая платок в руках, думая о бабушке и наблюдая, как медленно опадают за чугунной дверцей языки пламени. И убеждая себя, что не сходит с ума. Что она просто пользуется любыми возможностями узнать что-то о бабушке. Когда же от нескольких полен остались лишь раскалённые чёрные угли, переливающиеся то рыжим, то алым, она изогнутой кочергой распахнула дверцу и протянула к жару руку с зажатым в ней куском материи… и замерла.

Требовалось что-то сказать. Прошептать, как шептала бабушка, заветное слово.

Только вот какое?..

Василиса закрыла глаза и глубоко вдохнула. На выдохе медленно раскрыла веки и поглядела на угли по-новому. Не так, как смотрел бы на них человек, выросший в городе, привыкший прятаться за бетонными стенами и от палящего солнца, и от колючего ветра, и от дождей, и от снега. Мысленно Василиса вернулась в прошлое, на много столетий назад, когда жар печи был единственной преградой между лютым холодом, беспощадным голодом и людьми. Когда печь была спасительницей и хранительницей, а не приятной экзотикой. Она облизнула губы и автоматически, даже не задумываясь о своих действиях, склонила голову. Потом снова посмотрела на угли и прошептала:

— Это я, Василиса… — голос прервался, и печь одобрительно загудела трубой, словно подбадривая. Василиса продолжила, робея, как перед кем-то старшим и мудрым: — Помоги! Расскажи, что с бабушкой. Пожалуйста…

Она аккуратно расправила платок и положила его на раскалённые тлеющие угли. Уголки ткани затрепетали, сделав его похожим на пытающуюся взлететь птицу, затем задрожал весь платок… Ткань вспыхнула, словно была пропитана бензином. Жадные языки пламени вырвались из топки, раскрылись в воздухе двумя ослепительно яркими крыльями, потянулись к Василисе, словно намереваясь её обнять. Взвизгнув, она отскочила, и оранжево-алые крылья опали, плюнув искрами. Нервно дрожа всем телом, Василиса перехватила кочергу и осторожно, стараясь не приближаться к печи, захлопнула дверцу топки.

С кружащейся головой и на ватных ногах она дошла до дивана и села на него, откинув голову на спинку. Протяжно выдохнула. Перо словно само скользнуло ей в ладонь, и Василиса с благодарностью стиснула знакомый изгиб рукояти.