Разгадка великой княжны. Исторический детектив

– Не верю я вашим гороскопам! – отмахнулась она. – Кто возьмет власть? Крошечная партия хулиганов и лавочников. Им, видите ли, евреи мешают торговать. Так пусть учатся торговать лучше.

– Все решают не лавочники, и не численность партии, а идеи. И финансовый капитал. Идеи фашизма неотвратимо охватывают всю Европу. А Германия к тому же жаждет реванша. Новая мировая война неизбежна.

– И никто не способен Гитлера урезонить? А Англия?

– Англия? Ей-то зачем? – фыркнул Петр Петрович. – Ей только на руку война на Востоке. Урезонить нацистов могут только коммунисты.

– А социал-демократы?

– Помните Горького? «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах…» Вот вся немецкая социал-демократия, как, впрочем, любая другая. Проголосовали за первую мировую войну, трусливо проголосуют и за вторую. Но их и спрашивать никто не будет. Гитлер со своими противниками поступит просто: часть запугает, остальных перебьет. Это очень решительный парень. Но все дело сейчас в том, что его поддерживают или готовы поддержать наши эмигранты – монархисты, русские фашисты, часть РОВСа, зарубежная православная церковь, князья, графья и прочая, и прочая… Но знаю, и советское правительство тоже не сомневается, что и в среде эмиграции немало порядочных людей. Им судьба Родины небезразлична.

– «И прочая!..» – передразнила Новосильцева. – Графья, понимаете ли. Не забыли о моем происхождении? Думаю, после того, что я здесь услышала, вам надеяться не на что.

– Не могу с вами согласиться, – улыбнулся Петр Петрович. – Мое начальство считает вас и Василия Филипповича настоящими русскими людьми, патриотами, для которых спасение России важнее политических предпочтений.

– Разболтался, будто на митинге в Петрограде… – проворчала Новосильцева. – Вижу я, как вы меня уважаете и цените. За моей спиной!.. Мужа втянули черт знает во что.

– Василий Филиппович все объяснит, – примирительно произнес Сергачев.

– Значит, бродяжка из Берлина вам уже не интересна?

– Настоящая оказалась? – загорелся Петр Петрович.

Покачав головой, Новосильцева вздохнула, походила по комнате и остановилась перед Петром Петровичем.

– Верите ли, – совсем другим тоном призналась она. – Впервые в жизни не могу сказать ни «да», ни «нет». Хотя не спала всю ночь от Берлина. Скажите мне в последний раз: ее личность действительно так важна для Москвы?

– Очень важна, – подтвердил Петр Петрович. – Среди русских эмигрантов, особенно в высшем монархическом совете по-прежнему нет единства. Великий князь Кирилл хоть и объявил себя царем, но его мало кто признаёт. Много таких, кто считает более достойным великого князя Николая Николаевича, дядю царя. Но если появится реальная дочь Николая Второго…

– Разве салический закон ей не помеха?

– В законе о престолонаследии Павла Первого есть лазейка. Я вам говорил.

– И Россия примет идею монархии?

– Шутите? – усмехнулся Петр Петрович. – Россия едва излечилась от этой идеи. Россия знает одно: сражаться в случае войны! Однако если враг притащит нам из-за границы царя, это смутит некоторые умы. Особенно среди неграмотного крестьянства, еще недавно желавшего одновременно и царя, и советскую власть. Да и коллективизация, особенно ускоренная, нанесла мужику немало травм.

– Значит, мне снова ехать в Берлин, – недовольно сказала Новосильцева. – Вы и ваше начальство, надеюсь, не забыли, что семью содержит только муж, а горничной я доплачиваю за круглосуточное проживание, пока катаюсь по другим странам.

– Нисколько не забыли! – заверил Петр Петрович.

– В Германии всё дороже, – напомнила Новосильцева.

– И это будет учтено. А теперь позвольте откланяться.

– Ступайте! Видеть вас не хочу.

4. Шуцман Халльсман спасает Неизвестную

– Я тебе этого никогда не прощу! – прошипела Новосильцева, когда Петр Петрович ушел. – Нет, я сама виновата. Нельзя было связываться с этим большевиком.

– Что-нибудь удалось прояснить? – поинтересовался Разумцев.

– Не увиливай! Ты даже не представляешь, в какую беду можешь нас втравить. Простой заводской мастер, хоть и бывший офицер, никакого навыка конспирации, никаких основ безопасности…

– Вот и поможешь, – примирительно улыбнулся муж.

– Никогда! – отрубила она. – Завтра же откажи этому наглому мальчишке.

– Уже поздно, – виновато вздохнул Разумцев. – Я дал слово.

– Он дал слово! – разъярилась Новосильцева. – В наши времена даже твое слово ничего не стоит, если на весах благополучие и жизнь ребенка.

Она замолчала.

– Налей мне коньяку, – приказала она.

– Как? С утра? – поразился Разумцев.

– А кто меня до этого довел? Легкомысленный, безответственный человек.

Она одним духом осушила рюмку. Помолчала.

– Скажи честно, он шантажировал тебя? Угрожал открыть мои старые связи с чекистами? Грозил местью белых, если ты не согласишься?

– Ни единым намеком! – твердо заявил Разумцев. – Просто рассказывал о другом.

– Выкладывай все, – потребовала Новосильцева. – Соблазнял, обещал убежище в Советской России, да? Деньги, жилье, безопасность.

– Нет, ничего не обещал.

– Так почему же ты сдался?

– Не сдался, Дуняша, а согласился. Подумал, что можно спасти много людей от бессмысленного истребления.

Вербовочный подход к Разумцеву Петр Петрович сделал еще до встречи с Новосильцевой. Ему пришлось несколько раз запрашивать центр, прежде чем он получил разрешение подробно сообщить Разумцеву о деталях операции советской разведки.

По основной легенде, Пьер Легран – свободный репортер. Но для белых военизированных и монархических организаций он – тайный представитель во Франции подпольной «Внутренней русской национальной организации» (ВРНО) в Советской России. В ВРНО входят не только мелкие чиновники, бывшие офицеры, торговцы, юнкера, но и крупные советские госслужащие вплоть до ответственных работников наркоматов. Особенно воодушевилось руководство РОВСа, узнав, что к ВРНО примкнули видные военачальники, в основном, из числа бывших царских генералов и старшего офицерства.

Но нашлось в РОВСе и немало скептиков. У многих на памяти была еще судьба Бориса Савинкова, которого чекисты выманили из-за границы легендой о сильном террористическом подполье. Но как только он ступил на землю РСФСР, скрутили, выкачали из него самые ценные сведения и вышвырнули из окна третьего этажа тюрьмы.

На ту же удочку глупо попался бывший одессит Шлема Розенблюм, больше известный под именем Сиднея Рейли, английский разведчик, о котором ходили легенды. На самом деле, это был самый бесполезный агент. Одним талантом обладал Рейли – сочинять сказки о своих подвигах. Вся его карьера в действительности состояла из сплошной цепи неудач. Как и Савинков, он доверчиво схватил приманку, поспешил в Советскую Россию готовить массовые диверсии и теракты с помощью несуществующего подполья. Его тоже чекисты сначала выпотрошили, а потом расстреляли. А чтобы у начальства Рейли не возникло опасений, что знаменитый агент МИ-6 заговорит на допросах, поменяли события местами. Сначала инсценировали смерть Рейли на границе при переходе, а затем вывернули его наизнанку.

Так что информации Сергачева поверили не все. Поэтому РОВС отправил в Россию своих инспекторов. Те встретились с фальшивыми руководителями фальшивой подпольной организации и убедились: подполье существует, расширяется, крепнет и скоро превратится в силу, способную осуществить государственный переворот и восстановить власть белых. Конечно, если заговорщиков поддержит РОВС и монархические военизированные организации.

И опять в РОВСе нашлись скептики. Послали еще нескольких инспекторов. Новые убедились, что за это время подпольный центр набрал еще больше сил.

– Они что там, в твоем РОВСе, совсем с ума посходили? – удивилась Новосильцева. – Нужно совсем потерять разум, чтобы даже мечтать о перевороте в России сейчас.

– Ты не права. Все очень серьезно, – не согласился Разумцев. – За РОВСом большие деньги, союз должен их отработать. Планы готовы. Сначала РОВС организует сотни диверсий на железных дорогах, заводах, шахтах, электростанциях, теракты против крупных руководителей, видных инженеров и даже ученых. Значит, будут большие жертвы. Одновременно в Лондоне или в Париже создается правительство в изгнании, которое тут же будет признано всеми странами Европы, которые неудачно участвовали в интервенции. На территориях Румынии и Польши создадут отряды вторжения, в которые запишется немало людей…

– Не понимающих, что их ждет на самом деле, – подхватила Новосильцева.

– Истребление, конечно.

– Тем не менее, кровавая каша заварится.

Из всего, что успел узнать в РОВСе его новый член бывший капитан Разумцев, Новосильцева сделала вывод, что в руководстве полного единства нет. Одни думают, что подпольный центр – идея подозрительная. Другие уже сегодня рвутся пересечь границу СССР. А у ОГПУ свои цели: нанести упреждающий удар. Для этого снова выманить в Россию наиболее крупные фигуры и обезглавить РОВС.

– Так вот куда девался генерал Кутепов, – поняла Новосильцева. – Не зря ходили слухи о его похищении. Теперь хотят повторить тот же фокус с Миллером. И ты?..

– В деле генерал Скоблин, муж Плевицкой, и Сергей Третьяков – тот, кто был министром в правительстве Колчака, так что доверие ему полное.

– С ума сойти, даже Третьяков агент ОГПУ, – удивлялась Новосильцева. – А Наталья-то! Вот тебе и курский соловей, как ее называл Николай Второй.

– Не понимаю, что тебя удивило. Сюда приезжали от имени подпольного центра бывшие царские генералы убеждать Миллера, что игра стоит свеч.

– Я удивляюсь несопоставимости. Певичка, любимица всей белой эмиграции – и агент страшного красного ОГПУ! Узнать бы, на чем ее взяли.

– Да не все ли равно, – заметил Разумцев.

– Все равно, – согласилась Новосильцева.

Пообедали на кухне. Мари-Жанна ушла с ребенком на прогулку, а Новосильцева потребовала от мужа еще одну рюмку коньяку.

– А как твое расследование? – спросил он.

Она с сомнением покачала головой.

– Темное дело. И обещает быть гнусным.

– Ты так и не узнала ее?

– Вот именно сейчас я поняла: точно не она, – решительно ответила Новосильцева. – Но есть несколько деталей в ее пользу, не очень существенных. Поеду в Берлин, проверить для чистоты результата. Пока ни о чем больше не спрашивай.

Выйдя на свой ежедневный патрульный маршрут вдоль Ландверского канала от центра, где располагался полицай-президиум, и в направлении к западной части города, сержант полиции Людвиг Халльсман с ужасом пришел к выводу, что его жизнь кончена. Самый достойный выход – пуля в висок, как подобает настоящему слуге германского государства. Полицейскому тем более. Особенно с таким образцовым послужным списком, как у него. За десять лет ни одного взыскания, только поощрения начальства. А недавно обещали направить на офицерские курсы. Но какие уж тут курсы – всё, тупик, пропасть под ногами, отвернуть в сторону не удастся.

Проходя мимо арочного Бендлерского моста, сержант подумал: вот и другая возможность покончить и с катастрофой, и с позором, но… Нет, ведь на нем мундир, который внушает уважение каждому доброму немцу. Утопиться – значит, унизить честь мундира, замочить и замарать грязной водой канала.

Вчера весь Берлин и вся Германия сошли с ума. И вместе с ними потерял разум и надежды сержант Халльсман. Подобно сотням тысяч берлинцев и немцев других городов он несколько месяцев назад словно сорвался с цепи. Германия, где бушевала чудовищная инфляция, где бутылка шнапса утром стоила миллион марок, а вечером десять миллионов, и большинство бедняков можно было назвать поэтому миллионерами, повально бросилась богатеть. Биржа, различные чековые и инвестиционные фонды, другие держатели ценных бумаг, которые стали продаваться на каждом углу, вдруг остервенело начали предлагать доверчивым немцам неслыханный дисконт за различные акции и другие активы. В считанные месяцы в стране безработицы и разрухи, ежедневных, чуть не массовых убийств и грабежей, политических кровопролитий, была выстроена целая пирамида Хеопса, только финансовая. Немцы кинулись за доступным каждому богатством, продавая ради ценных бумаг последнее – вещи, драгоценности, земельные участки, квартиры, дома, фермы… Сержант Халльсман продал двухкомнатную с кухней и замечательным чуланом, с туалетом в квартире и даже с ванной. И вместе с женой и ребенком переселился в конуру в мансарде в предвкушении, что скоро купит настоящий особняк за городом. Потом, обуянный еще большей жадностью, продал конуру и влез в сумасшедшие долги, чтоб купить дополнительно акции «Круппа и Тиссена», предприятия надежного, как скала. Семью отправил в деревню. Сам ночевал в чулане борделя, за которым приглядывал вместе с напарником.

Финансовый пузырь, в котором оказалась вся Германия, продолжал надуваться. Но всему приходит предел. И в одну ночь пузырь оглушительно лопнул. Все будущие богатства, ради которых люди отдали последнее, превратились в пепел. Небольшая кучка финансистов и биржевых пройдох ограбила все остальное население, баснословно разбогатев на финансовом крахе страны. Дельцы, обещавшие обогатить всех желающих, присвоили всё, нанеся Германии такой сокрушительный удар, какой не нанес бы и внешний враг.

Сегодня сержант Халльсман ночевал в борделе в последний раз – так он сам решил, и твердо. Ему уже не выбраться. И хотя на службе обещали платить уже не обесцененными бумажками, а только что введенной рентмаркой и даже возрожденными пфеннигами, выхода все равно не было. Чтоб расплатиться с долгами, не хватит всей жизни.

Неожиданно он ощутил сильный толчок – что-то мягкое, пахнущее духами едва не сбило Халльсмана с ног. Он очнулся.

– Ох, господин офицер! Простите меня, загляделась, куда не следует.

Перед ним стояла, поправляя шляпку с вуалеткой, невысокая дама в дорогом клетчатом пальто с шалевым воротником. Она весело, без капли смущения улыбалась ему прямо в лицо. В изумрудных глазах сверкали дерзкие искорки. Нет, вроде из приличных.

Сержант прижал два пальца к каске.

– Не офицер, уважаемая фрау или фройляйн. Сержант Халльсман, шестой участок, к вашим услугам.

– Не против воспользоваться вашими услугами, – заявила красавица, продолжая нахально улыбаться.

Сержант вгляделся в нее внимательнее. Нет, она точно не из тех, кто зазывает клиентов в отели. Даже не из дорогого борделя. Но в любом случае не местная. Своих подопечных он знал хорошо.

Нахалка неожиданно положила свою ладошку на лапу полицейского и с чувством пожала ее.

– Вы, конечно, решили: вот такая легкомысленная ходит по улицам, нарушает правила движения, и вы будете правы, офицер!

– Не решил, милостивая госпожа. Со всяким может случиться. Спокойно следуйте своей дорогой, к вам никаких претензий нет.

– Благодарю вас! Я так и думала, что вы меня не арестуете.

– Сегодня – нет, – уже недовольно сказал Халльсман и сделал шаг в сторону, чтоб отвязаться.

– Ой! – воскликнула дама. – Что это у вас под ногами?

Сержант глянул на землю и остолбенел. У правого сапога лежала новенькая, словно только что из банка, банкнота в сто рентмарок.

Он растерянно огляделся по сторонам. Люди спокойно проходили мимо, никто не предъявлял на купюру прав.

– Может, это ваши деньги, вы обронили… – пролепетал сержант.

– Ни в коем случае! – уверенно заявила дама, широко раскрывая глаза. – Мои деньги на месте. Я проверяла.

Теперь зеленоглазая нахалка стала чем-то нравиться сержанту. Он снова огляделся, медленно поднял купюру и стал рассматривать ее.

– В таком случае, – убито произнес он, – необходимо составить протокол, оформить деньги как находку. И вернуть владельцу, когда он объявится. Вы согласны быть свидетелем, подпишете протокол?

– Какой еще протокол? Какому владельцу? – изумилась дама, ее густые черные брови взлетели. – Ведь владелец – вы!

– Ошибаетесь, уважаемая госпожа, – промямлил несчастный сержант.

– Нет, это вы ошибаетесь! – энергично возразила дама. – Я своими глазами видела, как эта купюра выпала из вашего кармана.

И она указала, из какого. Из правого кармана шинели, откуда никакая бумажка вообще вылететь не могла.

– Своими глазами? – все-таки усомнился сержант. – Из этого кармана?

– Именно из этого, – заявила дама. – Я никогда в таких случаях не ошибаюсь. Если угодно, составьте протокол. Я с удовольствием подпишу как свидетель: лично видела, что деньги выпали у вас.

Но сержант все еще не решался. Потом все-таки сказал:

– Если вы подтверждаете, что из моего кармана, то в таком случае не пострадают интересы никакого другого лица.

– Ничьи! Никакого лица! – радостно подтвердила дама.

Он медленно положил банкноту в тот самый правый карман и уже не вынимал из него руку.

– В таком случае, – повеселел сержант, – позвольте вас чем-нибудь отблагодарить за ваше острое зрение и внимательность.

– О, не откажусь! – обрадовалась дама. – Чашечку кофе. И, если можно, два эклера. Нет, – спохватилась она, – один. Это такое мучение – следить за фигурой, – пожаловалась она, капризно скривив яркие губки.

Незаметно оглядев ее ладную фигурку, сержант подумал, что такая и впрямь требует больших трудов. Он пригласил даму в локаль «Веселая обезьяна», вполне приличное заведение, где он сам столовался бесплатно, но скромно – две сосиски с тушеной капустой и ячменный кофе с маленьким сухим кексом, иногда кружка имбирного пива.

– Самый лучший кофе даме и кремовый эклер, – приказал он официанту Фрицу, немедленно подбежавшему к столику. – А мне, как всегда. У тебя сегодня сосиски с кошатиной или с собачатиной?

– Есть и те, и другие, – невозмутимо ответил официант. – Какие предпочитаете?

– Смотри у меня! – пригрозил Халльсман. А даме, раскрывшей глаза от изумления, пояснил: – Шутка. Мы здесь так шутим много лет. Но тут все настоящее для уважаемых господ. Неужели вы думаете, я не отличу свиную сосиску от собачьей? Но для публики попроще пойдут и собачка, и кошечка. Времена такие. Но не на моем участке.

– Какой ужас… Как же изменилась жизнь в Германии!

– Она всегда была трудной для простых немцев, а после войны – особенно. А не похоже, что вы немка.

– Я приехала из Франции, – сообщила дама и протянула руку. – Лилия Чарская, писательница.

Он осторожно пожал ее мягкую лапку.

– Чарская… – он вежливо наморщил лоб. – Кажется, моя жена читала ваши книги. Вы про индейцев пишете, да?

– Сомневаюсь. Я публиковалась, в основном, за границей и то до войны. В стиле имажинизма.

– А это приличная литература? – смутился сержант.

– Очень. Приличнее не бывает.

– Так я понимаю, вы приехали, чтоб про Германию написать. Напишите, как нас всех тут обокрали. Жизнь – собаке позавидуешь, и то не всякой.

– Это будет не имажинизм, – дама откусила крошечку от пирожного и запила глотком кофе. – Меня другое интересует. Все, что случилось семнадцатого февраля двадцатого года в девять вечера. Как раз ваше дежурство.

Сержант вспомнил моментально, потому что подобных случаев с тех пор на его службе больше не было. Но засомневался.

– Не знаю, имею ли право… Есть инструкции, предписания разные. Надо бы в них заглянуть сначала. Вдруг там какой запрет.

– Не стоит, – посоветовала Чарская. – Только время зря тратить.

И прежде чем сержант открыл рот, добавила удивленно:

– Вот интересно! Вы обронили еще сто марок. Вот, на столе. Я хорошо видела: они выпали прямо из вашего рукава.

Действительно, около его тарелки светилась радужными узорами и цифрой «100» еще одна новенькая банкнота. Теперь сержант почти не удивился чуду, но подумал, что надо бы на всякий случай осмотреть всю свою одежду до нижнего белья.

– Я все хорошо помню, – сказал он.

Ландверский канал. Берлин

Был февраль, шел отвратительный ледяной дождь пополам со снегом. Проходя мимо моста, сержант Халльсман услышал крик, потом плеск воды. Он бросился к ограде канала, включил электрический фонарик и увидел спину утопленника в воде. Очевидно, самоубийца не рассчитал и глотнул лишнего воздуха. Течение медленно увлекало тело вниз.

Халльсман ни секунды не раздумывал. Прыгнул в лодку, через минуту уже вытащил утопленника за волосы – это оказалась женщина. Уложил в лодку, подхватил шаль, которая плавала рядом. Скоро был на берегу, где его уже ждали другие полицейские и небольшая толпа любопытных. Он осторожно положил тело на землю. Длинные мокрые волосы облепили лицо утопленницы. Она закашлялась, выплюнула воду и открыла глаза.

В ближайшем участке ее напоили горячим кипятком, переодели в сухое. Одежда ее висела около печки – черная шерстяная юбка, какие носят бедные работницы, прачки или торговки овощами. Простые черные чулки, но блузка из тонкого полотна, с кружевами. Высокие шнурованные ботинки почти не ношены. И еще ее шаль – тоже для бедных. И все. На одежде никаких фабричных меток, похоже, все домашнего изготовления. Как она, раздетая, оказалась на мосту под таким дождем, в такой холод?

Она сидела между двумя полицейскими и доктором, испуганно съежившись и обхватив плечи обеими руками, с виду ей было лет двадцать. На нее сыпались вопросы, но она не отвечала, только вздрагивала каждый раз, мигая огромными голубыми глазами, словно ожидая удара после каждого вопроса. Наконец, сержант Халльсман схватил ее за плечо, встряхнул и крикнул:

– Ты понимаешь, что ты – самоубийца! А это преступление. Тяжкое. За решетку отправишься. Прямо отсюда. Отвечай, когда спрашивают.

В глазах ее выступили слезы. Лицо, и без того перекошенное, сморщилось, словно печеное яблоко. Женщина всхлипнула, прикрыла левую часть лица ладонью и с трудом произнесла:

– Я ни о чем не просила… Я не просила меня спасать.

Выговор у нее был явно не берлинский.

– Иностранка, что ли? – спросил ее сержант. – Или из Саксонии? Может, кашубка? Или русская? Кто ты? Назови свое имя! Адрес! Работаешь или уволена?

Незнакомка отчаянно затрясла головой.

– Я ни о чем не просила, – прошептала она.

Больше она не произнесла ни слова.

Тем временем ее одежда высохла. Ей предложили переодеться. Она не торопилась, умоляюще глядя на мужчин. Когда полицейские снова вошли в комнату, сержант обратил внимание, что она довольно миловидна, только страшно худа. Удивительно, но руки совсем не рабочие, изящной формы.

Она уже не тряслась, только смотрела исподлобья перед собой, прикрывая ладонью часть лица.

– Да не старайся ты, – сказал ей гебрайтер Шуман. – Все равно вытащим из тебя всю подноготную. Может, ты убила кого. Свое дитя, например.

Она крупно задрожала и затрясла головой:

– Нет-нет-нет!.. Я никого не убивала.

– Все вы так говорите, пока из вас признание не выбьешь! – заявил Шуман. И обратился к доктору. – Что будем с ней делать?

– На Лютцовштрассе ее. Для начала, – решил доктор. – А там посмотрим.

В протоколе спасенную записали как «фройляйн Унбеканнт», то есть Неизвестная. Так она прошла и по документам Елизаветинской больницы для бедных на Лютцовштрассе, куда ее доставил Халльсман.

Там ее еще раз осмотрели, теперь очень подробно, как требует врачебная инструкция, взвесили, измерили рост, размеры ноги, записали словесный портрет.

– Всего в ней было пятьдесят килограммов при ста шестидесяти сантиметрах, – вспомнил сержант. – Пушинка. Дама желает еще чашечку? – он тут же пожалел о своей щедрости, но было поздно.

Дама не отказалась, и сержант продолжил, пропуская мелкие детали, чтобы поскорее отвязаться.

На ее худеньком теле обнаружилось множество шрамов, лицо частично изуродовано. Потом врачи определили: очевидно, от удара тяжелым предметом, быть может, прикладом ружья. У фройляйн были сломаны челюсть и носовая перегородка, выбиты шесть зубов, явно расплюснуты губы, что, конечно, несколько изменило ее первоначальную внешность. За ухом справа обнаружилась вмятина, в нее можно было вложить палец. На спине под правой лопаткой след от ожога, похоже, косметического.

Неожиданности начались, когда Халльсман приступил к дактилоскопии. Незнакомка не давала сделать отпечатки, норовила выкручивать пальцы и даже попыталась укусить сержанта за руку, но он справился. Когда ее начали фотографировать, она крутила головой, гримасничала, явно стараясь изменить внешность. Но, в конце концов, и тут справились.

– Это в Елизаветинской больнице вы все делали? – спросила дама.

– Нет, фотографировали уже в государственном институте здравоохранения и опеки. Туда везут бедных, неимущих, потерявшихся. Это в районе Виттенау, на северо-западе.