Разгадка великой княжны. Исторический детектив

– Знаю, – кивнула Новосильцева. – Сумасшедший дом в Дальдорфе.

– Да, так тоже называют, – согласился сержант. – Уж очень много хлопот она задала в Елизаветинской. То вообще молчит, ни на один вопрос не отвечает, даже на врачей не обращает внимания. Целыми днями прячется под одеялом. То огрызается, отказывается от еды, всех посылает к чертям. Словом, уважаемая госпожа Чарка…

– Чарская.

– Да, простите. Короче, врачи записали меланхолию, депрессию, еще что-то… Потерю памяти, дальше не помню.

– Значит, не дает скучать персоналу.

– Об этом, уважаемая фрау писательница, вам лучше поговорить с персоналом, – заметил Халльсман. – Я – что? Было еще приказано мне разослать ее фотографии и отпечатки пальцев по участкам Берлина, потом по другим землям по всей стране. Ничего, все без толку. Среди преступников или разыскиваемых не числится. Допрашивали о родственниках. Ответила: никого. Вроде как сирота. Родители умерли, братья и сестры тоже. Мужа тоже нет. Одна, стало быть. Но доктора установили: рожала. Где ребенок? Говорит, умер. Мы предложили, давай отыщем твоего женишка, пообещали, что заставим его позаботиться о ней. Вот тогда я впервые увидел, как она смеется – лучше бы не видел. Смеется, будто рыдает. Мы дали объявления в газеты, что вот, имеется такая потеряшка. Десятки людей приходили на опознание – без результата. Прекратили опознавания. Она потребовала. Точнее, даже запретила.

– Запретила? – удивилась Новосильцева. – Она там вами командовала?

– Еще как! – усмехнулся сержант. – Должен сказать вам, фрау Чарская, манеры у этой фройляйн утопленницы… – он засмеялся.

– Какие же?

– Будто все вокруг у нее в услужении. Сначала отказалась работать. А там у каждой сумасшедшей обязанность каждый день трудиться на рейх, простите, на республику. Она же их всех кормит. Правильно?

Возражать Новосильцева не стала.

– Да и работа такая, одно удовольствие, если все равно делать нечего. Шитье там, починка одежды, из прачечной гладить приносят. Так эта штучка – ни в какую. Вместо работы изволила выбрать прогулки в больничном саду. И то – по желанию. Но и тут поставила свои условия. Выйдет гулять только тогда, когда в садике не будет никого. Как вам такое?

– Да, необычное поведение, – согласилась она. – А в каких условиях ее содержат?

– Как всех. Палата Б на пятнадцать душ. Больных душ, значит, – уточнил сержант. – Пятнадцать сумасшедших баб. Среди них ходячие овощи, но есть и бывшие воровки, наводчицы, женщины нехорошего поведения… Днем они еще ничего, ну, может, поцапаются да и сразу затихнут. Их бромом там поят. Но все равно, навидался я ночью. Тогда все и начинается. Вопли, рыдания, ругань… Барышня с первого дня потребовала себе лучшее место – в стороне от всех, у окна. Сначала и она, конечно, страдала. Днем отсыпалась. Это когда остальные прибираются и работают. Потом привыкла. Соорудит себе убежище из подушек, вроде пещеры, нырнет туда, в одеяло замотается. Спит.

– Откуда вам известны даже такие мелочи?

– Так мне как раз поручили установить ее личность. Вот и устанавливал, приходил, наблюдал, как себя ведет. Медсестер опрашивал, докторов. А уже как она врачей измучила!

– Очень интересно.

– Сначала ею обычные доктора занимались. Потом взялись психиатры. Так она просто издевалась над ними. Ее спрашивают, слышит ли она голоса в голове. Или картинки какие видит необычные вокруг – людей там, животных фантастических или ангелов. Смеется. Говорит: «Боюсь, по части картинок вы меня превзошли, доктор». Дерзкая, да.

– Значит, не сумасшедшая?

– Нет, конечно. Но с вывихами в голове. Еще диагноз ей поставили: душевное страдание от переживаний. Как вам? – возмутился сержант. – Да все мы, кого биржевики разорили, душевно страдаем каждый день! Меня взять. Скажу честно, страдаю. Есть отчего. Спасибо, вы явились и немного мои страдания уняли.

– Обращайтесь, если понадоблюсь, – рассеянно произнесла Новосильцева. – Надо полагать, господин Халльсман, другие больные и персонал возненавидели эту особу. За те, привилегии, что она себе выторговала.

– Да, право на привилегии, вообще, дается от рождения, – согласился сержант. – Но я вас удивлю, мадам. Никто к ней плохо относиться не стал. Никто не дрался с ней, не шпынял ее, не устраивал ей пакости. Как раз наоборот. Заинтересовались, даже стали сочувствовать, некоторые старались подружиться. И сестры, и больные. Беседовали с ней по ночам, книги ей таскали, выслушивали, если ей вдруг душу хотелось облегчить.

– Вот-вот! Это самое интересное, – встрепенулась Новосильцева. – Подробнее можете? Что она о себе рассказывала?

– А это уже не ко мне, – ответил сержант. – В полиции дело ее скоро закрыли. Торчать там ежедневно мне никто не дал бы. Как закончили с опознанием, которое так и не получилось, то меня вернули к моим обязанностям. Вам бы с медицинскими сестрами поговорить. С теми, кто ближе всех стал к ней.

– И кто же это?

– Ну, конечно, Эрна Бухольц. Она родом из России, из Литвы, точнее; бывшая учительница. А здесь горшки за психами выносит. Она ей и книжки таскала, журналы там разные с картинками.

– Фройляйн Унбеканнт много читала?

– Запоем. Она по ночам почти не спала. Читала, с сестрами обсуждала что-то там. В основном, с Эрной. Еще с Теой Малиновской.

– Тоже русская?

– Точно не знаю.

Новосильцева постучала ложечкой в чашке.

– Могу я вас попросить о любезности?

– Сколько угодно.

– Вы, поняли, конечно, для чего я вас так подробно расспрашиваю.

– Давно понял. И вы сами обмолвились. Для книжки. Вы же книжку собираетесь писать. Об этой ненормальной. Има… – как там, забыл?

– Имажинизм.

– И про меня там будет? – застенчиво поинтересовался сержант.

– Если не возражаете.

– Чего уж возражать, – ухмыльнулся сержант. – Знаменитым стану. Может, пригодится.

– Не все люди готовы идти на откровенность с писателями. И не все писатели способны увидеть на земле потерянные деньги. Скажу откровенно, сержант, на всех желающих не напасешься.

– Это уж точно.

– Вот о чем вас попрошу. Поговорите с Эрной, подготовьте ее, скажите, чтобы была со мной откровенна и ничего не боялась и не скрывала.

Физиономия сержанта приняла хитрое выражение, он молча глядел на Новосильцеву и ждал. «Ну и наглец», – подумала она, положила на стол на этот раз только десять рентмарок, которые тут же были накрыты лапой сержанта.

– Мне надо сначала ее отыскать, – пояснил он. – Придется потратить время, походить, убедить ее, как следует.

– Только не запугивайте.

– Будет сделано в лучшем виде. Как вам сообщить ее адрес?

– В отель «Адлон». Оставьте записку на имя мадам Чарской.

– Постараюсь поскорее. Может, уже завтра. Теперь прошу меня извинить: служба. А вы закажите себе еще пирожное. Или кекс. Кофе тоже можно, один. Все будет за счет заведения, – ухмыльнулся он.

– С чего такая честь?

– День хороший выпал. Я же вас пригласил сюда в гости.

Он откланялся, надел каску, подошел к официанту и что-то сказал ему, показывая на Новосильцеву. Официант кивнул, принес кофе и один эклер.

Она не торопилась, обдумывая услышанное. Потом вышла, хотела пройтись до трамвая, но стал накрапывать дождь.

Поискав взглядом такси, обнаружила машину недалеко от кафе. Шагнула к нему, как вдруг увидела, что водитель достал фотокамеру «лейка» и сквозь ветровое стекло стал ее фотографировать. Она опешила, потом вскипела и решительно шагнула к машине. Шофер тут же положил камеру рядом. Взревел мотор, проскрежетали шестерни коробки передач, машина рванула с места, едва не врезавшись в небольшую толпу, собравшуюся вокруг уличного фокусника-шпагоглотателя. Увернувшись, такси задело тротуар, вильнуло в сторону, прибавило скорость и скрылось за углом.

За весь вечер она так и не решила, с чем связана слежка – с ее расследованием или с операцией ОГПУ, в которую вздумалось вляпаться Разумцеву.

5. Звездный час Клары Пойтерт

Фройляйн Унбеканнт в больнице

Квартира наполнилась чадом, и Эрна Бухольц, тяжело переваливаясь на плоских ступнях, поспешила спасать гренки. На сегодня ее ужином были ячменный кофе и ломтики поджаренной булки. Ее Эрна купила с уличного лотка за полцены, потому что булка была слегка тронута плесенью. Не страшно: обскоблила, остальное уничтожит сковородка. Пятнадцать пфеннигов сэкономила.

Она уже налила в чашку горячую бурую жидкость, как задребезжал механический звонок. Пока тащилась к двери, звонок провернули еще раз.

На пороге стояла невысокая красивая дама в меховом берете и в шикарном бандо – в полупальто бежевого сукна, прошитом по горизонтали сверку донизу узкими полосками коричневого меха.

– Фрау Бухольц? – спросила она, внимательно рассматривая медсестру.

– Да, это я. А вы… Полагаю, мадам Чарская?

– Разрешите войти?

– Прошу, – Эрна, сняв цепочку, распахнула дверь. – Сержант Халльсман предупредил.

Гостья вошла и остановилась, оглядывая комнату, которая была одновременно кухней, столовой и спальней. Она подошла к столу и поставила на него большой пакет из коричневой бумаги.

– Могу я предложить вам чашку кофе? – спросила Эрна.

– Благодарю вас, с удовольствием, – учтиво ответила дама, слегка потянув носом. Запах ячменного кофе напомнил ей о конюшне. Эрна чуть подняла бровь, и Новосильцева поняла: хозяйка очень наблюдательна и обидчива.

– Попробуем разнообразить ужин, – весело предложила Новосильцева. – Вы не против?

Эрна смущенно пожала плечами и отступила на шаг. Не обращая на нее внимания, Новосильцева достала из пакета завернутый в вощеную бумагу кусок клубничного пирога, за ним сверток с уже нарезанной ветчиной, корытце с заливной рыбой (карп, вроде бы), две плитки шоколада, пакетик с настоящим, уже смолотым кофе. И под конец бутылку красного кьянти.

– Боже мой, – Эрна бессильно опустилась на табуретку. – Такой роскоши я не видела с довоенного времени. Уж извините меня.

– Ваши гренки оказались очень кстати, – подбодрила ее Новосильцева. – Будем хрустеть бутербродами с ветчиной, – добавила она по-русски.

– Будем хрустеть, – повеселев, тоже по-русски отозвалась Эрна.

После первых бокалов за знакомство и за все хорошее Новосильцева узнала, что Эрна – русская, как и ее муж, только оба унаследовали фамилию немецких предков. И жили в Курляндии, теперь в Литве, подобно миллионам других русских, сотни лет, чуть ли не со времен Ярослава Мудрого, но революция все перевернула – Литва откололась от России. Муж умер, детей нет, а Эрна, учительница русского языка, оказалась в Германии, где с трудом нашла себе место обслуживающей медсестры в сумасшедшем доме в Дальдорфе.

– Специфическое место, даже я могу понять, – заметила Новосильцева.

– Особенно для особы, которая вас интересует, – добавила Эрна.

– Да, мне хотелось бы узнать как можно больше о фройляйн Унбеканнт. И решить хотя бы для себя, кто же она на самом деле.

Эрна покачала головой, положила обратно на блюдечко кусок недоеденного пирога и вздохнула:

– Очень трудный вопрос. Право, не знаю, с чего и начать.

– С чего угодно.

Медленно, обдумывая слова, Эрна стала рассказывать.

Уже с первого взгляда Незнакомка вызвала у Эрны чувство глубокой жалости. Слабенькая, истощенная, с огромными голубыми глазами, которые испуганно перебегали с предмета на предмет. Она напоминала мышку, которой удалось вырваться из когтей свирепого кота. Но тут же попала в мышеловку, и теперь ей спасения нет.

Долгое время она пряталась в углу огромной палаты Б, потом стала потихоньку выходить на прогулки, обмениваться двумя-тремя словами с надзорными медицинскими сестрами. Постепенно оттаивала, потянулась к тем, кто ответил дружелюбием и сочувствием. Ее постоянно мучила бессонница, и в такие ночи Незнакомка выходила к дежурным сестрам, заговаривала с ними. Скоро короткие разговоры перешли в долгие задушевные беседы.

– Но я должна вам сразу сказать, чтобы вы имели представление, мадам Чарская, – прервала сама себя Эрна. – Нужно было ее понимать. Это не просто слабая, исхудавшая, несчастная больная. Скажу больше. Она совсем не была сумасшедшей. Так, некоторые отклонения в психике.

– Они, полагаю, найдутся у каждого, особенно у тех, кто испытал революцию, гражданскую войну, скитания на чужбине, потерю родных, безработицу… – согласилась Новосильцева.

Эрна всплакнула, но тут же сдержала себя и пальцами вытерла уголки глаз.

– Надо было видеть ее, – сказала она. – Особенно, когда она раскрывала душу. Тут главное. Мы уже с первых дней поняли: она – не из простых, а дама из высшего общества. Даже не сомневайтесь.

– Дама?

– Именно. В ветхом больничном халате, в пожелтевшей сорочке, лицо испуганного ребенка… И все равно дама. Да, совсем забыла, а это важно. Ведь она специально пыталась изменить свою внешность, намеренно уродовала себя. Будто боялась преследования.

– Каким же образом?

– У нее не хватало нескольких зубов, словно их ей выбили, – пяти, кажется. Так она потребовала удалить ей еще шесть, и среди них почти все здоровые. Стоматолог отказал, но она настояла. После удаления внешность, действительно, изменилась. Но и с этим перекошенным лицом она выглядела в высшей степени благородно. Сути своей никто не способен скрыть, как ни старайся.

Медсестер больше всего поражали ее манеры. Казалось, она с рождения привыкла повелевать. Она осмеливалась обращаться к сестрам и врачам не с просьбами, а с приказаниями. И тут же учтиво, с улыбкой благодарила, если ей шли навстречу. А если не шли, то обливала отказавшего презрением. И проходило немало времени, прежде чем провинившийся заслуживал ее снисхождение или прощение.

В благородном происхождении Незнакомки Эрну убедила и ее исключительная чистоплотность. Каждое утро, невзирая на погоду и отсутствие горячей воды, она по полчаса плескалась около умывальника.

– А ванну просто обожала. Раз в десять дней больным полагается ванна с горячей водой. Она добилась разрешения принимать ванну через день. Причем холодную, даже зимой. И почти ни разу не пропустила.

Новосильцева вспомнила, что императрица Александра приучала девочек именно к холодной воде – английское воспитание.

– Еще требовала менять ей постельное белье через три дня, но согласилась на перемену каждую пятницу, вместо одного раза в месяц, как принято. Сначала ей отказали, но она закатила такой скандал, что мы сочли за благо уступить. И что в благодарность? Царственный кивок. И ни слова.

Поначалу она подружилась с Теой Малиновской. Теа бывала в России, и оказалось, что больная может говорить о России часами. О Петербурге, Москве, о высшем свете, о привычках особ, приближенных к царю. О Кремле, Красной площади, о соборе Василия Блаженного, кремлевских соборах. Шутила, высмеивала разные смешные случаи из жизни великих князей и княгинь, причем каждого называла не только по именам, но и по семейным прозвищам.

– А на каком языке она все это рассказывала Малиновской?

– На немецком. Она говорила неплохо, с небольшим русским акцентом, но иногда пренебрегая грамматикой. Когда у нее поднималась температура, тогда казалось, что в ее речи проскальзывает австрийский или баварский акцент. Еще больше поражало ту же Малиновскую, а потом Берту Пфальц: больная прекрасно была осведомлена о жизни семьи кайзера, особенно о жизни принца Генриха Прусского и его супруги Ирены.

– Принцесса – родная сестра императрицы Александры, – заметила Новосильцева. – Но о семье кайзера много писали в газетах и в журналах.

– Я тоже читаю газеты и журналы, – с легкой обидой сказала Эрна. – А уж те, что мы приносили фройляйн Унбеканнт, читали мы все. Нет, это не были газетные сплетни и не выдумки. Настолько правдоподобны и убедительны были ее истории.

Однажды, будучи в хорошем настроении, она разговорилась с Малиновской и предложила ей вместе бежать в Африку.

– Зачем? – удивилась Новосильцева.

– Говорила: лишь бы подальше от Европы, особенно от Германии и от России. Утверждала, что за ней охотятся большевики и евреи.

– Даже так?

– Настолько была убеждена, что даже избегала некоторых наших врачей, которые, кстати, относились к ней особенно тепло и заботливо.

В те дни, вспоминала Эрна, по больнице неожиданно прошел слух, что часть пациентов скоро переведут в Бранденбург, в тамошнюю лечебницу. А это уже не институт, это самый настоящий сумасшедший дом. Тюремный режим, смирительные рубашки, два врача на всех и десяток громил-санитаров. Девушка страшно испугалась – она уже у нас привыкла и решила, что Дальдорф для нее самое безопасное место. Тогда-то она и стала упрашивать Теу Малиновскую бежать в Африку. Там записаться во французский иностранный легион медсестрами. В легион можно записаться под любым именем, и никто тебя не найдет. Она якобы училась на курсах медсестер, только не закончила, когда жила в России.

Эрна долго прислушивалась к беседам и присоединилась к ним.

– Но когда Незнакомка, заказывая себе немецкие и английские книги, заказала вашу…

– Мою? – изумилась Новосильцева.

– Да, вашу. Лидия Чарская, «Княжна Джаваха».

– Нет, – смутилась Новосильцева. – Тут ошибка, вернее, недоразумение. «Княжну Джаваха» написала Лидия Чарская. А я – Лилия.

– Но ведь вы тоже писательница? – пытливо посмотрела на нее Эрна. – Так сказал полицейский.

– Скорее, литератор, довольно мелкий. Так, два-три рассказа в провинциальных газетах. Лидии Чарской составить конкуренцию не могу.

Заметив, что Незнакомка читает русскую книгу, Эрна подошла и заговорила с ней по-русски. Та сначала испугалась, потом шепотом ответила. И с тех пор многими ночами, когда вокруг не было никого, они разговаривали по-русски.

– Так она, значит, знает русский? – поразилась Новосильцева. – Она говорила по-русски? Говорила, как иностранка?

– Нет, как натуральная русская, даже с простонародными словечками и шутками. Поверьте, я же учительница русского языка. Могу определить, чужой вам этот язык или нет.

– Вы сообщили мне сейчас чрезвычайную вещь, – взволновалась Новосильцева. – И вы, наверное, стали подозревать в ней великую княжну?

– Что вы! Нет, – махнула рукой Эрна Бухольц. – Ни в коем случае. Сплошная загадка, а не пациентка. Так и не назвала своего настоящего имени. Ни родственников, ни места рождения, ни жилья. Утверждала, что все забыла. Только одно сказала про семью: все погибли. Так что мы все считали ее потеряшкой. Возможно, на нее было нападение – вся избита и в шрамах. Или похищение, ограбление, требование выкупа – она же не из простых. А, может, все сразу. Полиция долго ею занималась. Даже объявления в газеты давала. Много приходило людей по объявлению. Никто не опознал. Но она даже не пыталась найти своих. Наоборот, такое впечатление, что скрывалась. Не от полиции – полиция ее уже нашла, она не была преступницей.

Все резко изменилось, когда в палате оказался журнал «Берлинер иллюстрирте». Кто его принес, Эрна уже не помнила, кажется, Берта Пфальц. Но это уже не важно. На столиках в коридоре и в других палатах лежали старые журналы с картинками, они кочевали из рук в руки, наверное, и Незнакомка их видела. Но в этом журнале была напечатана большая статья о семье Романовых под названием: «Могла ли спастись одна из дочерей царя?» И тут же фотография всей семьи, довольно известная, официальная, еще довоенная.

Когда Берта Пфальц положила журнал перед Незнакомкой, та, увидев фото, побледнела, пошатнулась и едва не упала в обморок. Берта успела ее подхватить. Когда больная пришла в себя, она взяла журнал, уединилась в углу и перечитывала статью с десяток раз, непрерывно плача.

В ту ночь не было никаких бесед. Фройляйн Унбеканнт взяла журнал с собой в постель. Тогда гремела гроза, сверкали молнии, все спали неспокойно, многие бредили, кричали во сне. Бредила и Незнакомка, стонала, вертелась с бока на бок и рыдала, не просыпаясь.

– И знаете, что интересно? – усмехнулась Эрна Бухольц. – Она бредила по-английски.

– Не по-русски? – удивилась Новосильцева.

– На чистейшем британском.

– Вам удалось что-нибудь понять?

– Ничего. Отдельные слова, без связи. В основном, звала мать.

Наутро Незнакомка, бледная, едва державшаяся на ногах, отказалась от завтрака. Попросила дополнительную дозу успокоительного, но ей не дали.

Почти весь день она просидела сначала в саду, потом ее от холода загнали в холл, где она пробыла до вечера, не выпуская из рук журнал. От ужина, впрочем, не отказалась, а лекарство на ночь выпила с жадностью. А ночью снова вышла к сестрам – успокоительное на нее не подействовало.

– Мы с Бертой сидели на посту. Девушка подошла к нам, развернула журнал с фотографией Романовых, потом сказала что-то вроде: «И ведь ни у кого нет доказательств, какая из дочерей могла спастись». Берта спросила:

– А вы как считаете?

Она не ответила.

– Я думаю, – предположила Берта, – что спаслась эта, – и указала на одну из старших, кажется, на Татьяну.

– Нет, – возразила девушка. – Не эта спаслась, другая.

– Кто же, по-вашему? – сестрам даже стало весело.

Она только улыбнулась и, не сказав ни слова, забрала журнал и ушла в свой угол.

– Разве в статье не было сказано, какая могла спастись? И не названо ее имя? – спросила Новосильцева.

– Назывались разные, – ответила Эрна.

Этот случай сильно изменил отношение к Незнакомке, привнес долю острого интереса. И она сама добавляла остроты – понемногу, словно невзначай.

В одну из ночей она сидела на своей кровати, укутавшись в одеяло и уставившись с тот самый журнал. Она теперь с ним вообще не расставалась, и доктора опасались, не разовьется ли у нее мания.

Посидев так часа с два, она подошла к Тее Малиновской, развернула перед ней журнал с фотографией Романовых. Долго молчала, словно чего-то ждала. Скоро сестре Тее это надоело. Она хотела уйти, как вдруг фройляйн спросила:

– Кто-нибудь из этих девушек вам не кажется знакомой? Никого не напоминает?

Теа сильно удивилась:

– Никто. И никого.

Тогда фройляйн подошла с тем же вопросом к Берте. Та тоже ответила отрицательно.

– Когда пришел мой черед, – сказала Эрна, – я как-то по-новому на все посмотрела. И тут меня озарило. Я увидела сходство! С Татьяной. И сказала.

Но фройляйн Унбеканнт отрицательно покачала головой и ушла.

Постепенно и новый интерес к ней ослабевал. Но с журналом она по-прежнему не расставалась.

– И вдруг в один из дней в нашей палате Б произошел переворот. Можно сказать, революция, – усмехнулась Эрна Бухольц. – Появилась Клара Пойтерт. Старая наша пациентка, постоянная головная боль. Она все перевернула вверх дном. И больница уже никогда не смогла жить, как прежде.

Крикливая Клара Пойтерт Незнакомку раздражала, и она стала Клару избегать.

По палате расхаживала высокая, костлявая особа с длинными руками, остроносая. На ее лице мышцы так и прыгали, причем одновременно. С хозяйским видом она разговаривала с больными, покрикивала на них, командовала. С сестрами общалась, как со старыми знакомыми.

Так оно и было. Скоро и фройляйн Унбеканнт узнала, что Клара Пойтерт – привычная обитательница Дальдорфа. И раз в год ее сюда водворяет полиция, как правило, за нарушения порядка, за мелкие хулиганства, оскорбления, доходящие до драк. От ареста ее спасала больничная справка, которую Клара в опасные моменты с гордостью показывала полицейским.

– Здесь не сказано, что я полностью сумасшедшая, – торжествовала она. – Но все равно я вам не по зубам.

И Клару каждый раз отправляли в Дальдорф, где персонал ее встречал, как свою.

Она долго и критически приглядывалась к Незнакомке. Потом однажды подошла к ее кровати. Девушка читала книгу Чарской, раскрытый журнал с фотографией Романовых лежал рядом.

– Как звать? – спросила Пойтерт. – Я Клара. А ты?

– Не знаю, – после долгого молчания ответила Незнакомка.

– Забыла, что ли? – прищурилась Клара. – А, да. Слышала, что тебе по голове поленом съездили. Муж, поди? Или хахаль?

– Не знаю, – равнодушно ответила фройляйн Унбеканнт. – Оставьте меня.

– Все благородную из себя строишь? – упрекнула ее Клара. – Кто же ты на самом деле? Кронпринцесса, не ниже, да?

И, не дождавшись ответа, выхватила у девушки книгу. Перелистала.

– О! – удивилась она. – Да ты русская!

– Немедленно верните книгу, – процедила Незнакомка. – И убирайтесь. И никогда не смейте ко мне подходить.

– Возьми, возьми. Да не кипятись ты так, я же по-дружески. Жалко, сидишь, как сова на суку, с тобой никто и не говорит. Скучно ведь, да?

Не сводя с Клары ненавидящих глаз, Незнакомка ждала.

– Ну, не дуйся, не дуйся, – примирительно сказала Клара. – Я же тоже двинутая. Понимать надо. Вот сейчас меня упаковали вообще ни за что. Соседка подняла вопли, будто я сперла у нее кошелек. Какой кошелек! – возмутилась Клара. – Никаких денег в нем не было. Не там искали, – доверчиво шепнула она, наклоняясь.