Разгадка великой княжны. Исторический детектив

– Мне нужно знать главное: она самозванка? На ваш профессиональный взгляд. Как я понимаю, у самозванцев есть свои особенности психики, поведения, обращения с окружающими, привычки, наконец, устремления… Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – подтвердил доктор. – Безусловно, у самозванцев имеются свои стереотипы поведения. Их множество. Но модели поведения самозванцев, при их разнообразии, все равно можно свести к нескольким основным. Главное, все они настаивают на аутентичности роли, которую для себя выбрали. Но мадам Чайковская ведет себя настолько необычно, что я не могу заявить со всей определенностью: она самозванка. Но одновременно я не могу утверждать противоположное. Заниматься ее прошлым, реконструировать ее жизнь не входит в мои обязанности и не отвечает моим целям.

Доктор помолчал.

– Вот еще, совсем забыл отметить еще одно обстоятельство, очень важное. У больной обнаружено редкое ортопедическое заболевание – hallus valgus.

– Статическая деформация стопы с искривлением большого пальца наружу, – сказала Новосильцева.

– Именно. Говорит, что она страдает вальгусом с детства. А это встречается очень редко. Значит, врожденный hallus valgus может стать дополнительным аргументом в дактилоскопии личности. Особа, персону которой вы устанавливаете, имела hallus valgus?

– Мне это неизвестно. Как она вообще к вам попала?

Тут доктор посмотрел на свои ручные часы.

– Вынужден прервать нашу беседу. Я и так потратил с вами больше времени, нежели отведено. Сейчас у меня назначен на прием другой пациент.

– Хорошо, доктор. Я могу подождать. Скажите, когда снова подойти к вам?

– Через час приму вас снова, фрау Новосильцева. Вам есть чем заняться?

– Чем же я могу заняться в лечебнице? – пожала плечами Новосильцева.

– Вы можете отдохнуть в больничном садике. Я вам покажу, – доктор подошел к окну. – Кстати, вам повезло. Вон фрау Чайковская, сидит на солнышке.

Подойдя к окну, Новосильцева увидела аккуратный небольшой парк – зеленые газоны, на которых желтели первые осенние листья; извивы дорожек, усыпанных гравием; наполовину оголенные буковые и липовые деревья. Вдоль дорожек скамейки, занятые пациентами и, очевидно, посетителями.

– Которая она?

– Да вот же, как раз напротив. Третья скамья слева от центральной дорожки.

Новосильцева внимательно всматривалась в худую, даже истощенную женщину, с бледным лицом, – впалые щеки, искривленный рот, узкие плечи, выдвинутые вперед, словно у подбитой птицы. Опять же, по-птичьи, она быстро поглядывала по сторонам; ежилась и укутывалась в большую черную шаль в ярких красных цветах. На ногах мягкие больничные туфли, была она не в больничном халате, а в своем, довольно широком, который не мог скрыть ее худобы.

– Какая же она… истощенная! – вырвалось у Новосильцевой.

– Это еще что! – отозвался доктор Бруннер. – Когда она поступила к нам, то весила тридцать шесть килограммов при росте в сто шестьдесят сантиметров. Вдвое меньше нормы.

– В чем только жизнь держалась!

– Именно. Но постепенно отходит, набирает вес. Доктор Руднев готовит ее к операции. У нее развился туберкулез левой лучевой кости, рука почти не действует. Прогноз очень неопределенный.

К пациентке подошла дама – тускло, даже бедно одетая, высокая. Но издалека было видно – миловидная, даже красивая суровой красотой. Пациентка вскочила – шаль соскользнула с плеч. Женщина бросилась навстречу даме, и Новосильцева убедилась, что левая рука у пациентки не действует – она обняла даму только правой, а левую прижимала к груди. Что-то знакомое показалось Новосильцевой в лице посетительницы. Похоже, она ее когда-то встречала, но хорошо разглядеть лицо дамы Новосильцева не могла, ее застилала пациентка.

– Вам знакома эта посетительница, доктор?

– Разумеется. Это мадам Боткина. Татьяна Боткина. Она раз в месяц навещает фрау Анну. Из Парижа, как и вы.

– Это какая же Боткина? – задумалась Новосильцева.

– Мадам Боткина – дочь известного лейб-врача Евгения Боткина, расстрелянного большевиками вместе с царской семьей.

– И что она здесь делает?

– Странный вопрос, – хмыкнул доктор. – Вы же видите – пришла навестить свою давнюю подругу.

– Но это же не она! Это не Анастасия! Совершенно не она! Могу поклясться всеми святыми, – взволнованно заявила Новосильцева. – Я много раз видела великую княжну, в самых разных обстоятельствах, знаю ее внешность, лицо особенно, в подробностях, в деталях. Я абсолютно убеждена – это не она!

На что доктор только пожал плечами и улыбнулся – дескать, что я могу сказать? Да ничего.

– Может, вам стоить рассмотреть ее поближе? – предложил доктор. – Время и обстоятельства порой сильно меняют людей. Можете себе представить: недавно на улице ко мне обращается совершенно незнакомый юнец. «Дядя Людвиг!» – говорит. Какой я ему дядя? Решил, что он будет деньги вымогать – так сейчас у молодых на каждом шагу принято. Ну, пригрозил ему, что позову полицейского. А он клянется, что он – Томас, сын моей сестры Греты, она в Кельне живет. Ну, какой Томас? Того помню пятнадцатилетним, худым, белоголовым, а тут передо мной тридцатилетний громила, брюнет, с плохо выбритыми синими щеками, нос перебит, как у боксера, горбится, будто на ринге. Снова грожу полицией. Смеется. И только по смеху узнал его. На всякий случай расспросил, как выглядит мать и что у нее под левым ухом. Правильно ответил, красная родинка в виде фасолины. Хромает на левую ногу от подагры. Привел его домой, заставил позвонить в Кельн – все верно. Хоть с Гретой переговорил впервые за десять лет. Он и сейчас у меня живет, вторую неделю. Хотя, признаюсь, когда вхожу в квартиру, первая мысль: что этот громила делает у меня? Так что в реальной жизни по-разному бывает.

Раздался стук в дверь, вошла сестра Агнесса:

– Графиня фон Тиссен ждет уже три минуты, – буркнула она, неодобрительно глядя на Новосильцеву.

– Так я могу зайти к вам еще раз, герр доктор?

– Да, если угодно, – доброжелательно улыбнулся доктор Бруннер. – Ровно через час. Устроит?

– Вполне.

Она застегнула пальто, надела шляпку, поправила ее перед зеркалом, опустила вуалетку и вышла.

В газетном киоске у выхода купила номер журнала «Ла ви паризьен» и направилась в парк.

Ей пришлось побродить по дорожкам, пока освободилась скамья, с которой хорошо были видны обе женщины. Усевшись на скамейку, глянула на обложку. На ней были изображены две модницы, рассматривающие на выставке картину с изображением полуголой дамы и ведущие диалог: «Неужели она и в самом деле позировала такой раздетой?» – «Нет, конечно, но она хочет, чтобы все в это поверили». Держа журнал перед собой, Новосильцева внимательно наблюдала за обеими женщинами на скамейке.

Если рядом с Неизвестной была Татьяна Боткина, то и ее Новосильцева не узнала бы, если бы даже встретилась лицом к лицу. Детей царского врача Глеба и Татьяну она видела всего несколько раз. Анастасию – в возрасте семнадцати лет. Она была плотной, даже толстоватой. Фигурой, видно, пошла в деда Александра Третьего. И при этом необыкновенно живой, проказливой, с ее лица почти не сходила улыбка, она вечно шутила и поддразнивала родных и всех окружающих. Ничего общего фигура царской дочери, крепкая, набирающая силу, не имела с костлявым существом, сидящим рядом с рослой, спокойной Боткиной, в которой царственного достоинства было больше, чем в несчастной незнакомке, в которой, казалось, и тела не было – одна оболочка в белом пушистом халате, в черных больничных пантуфлях, в нитяных носках.

Боткина о чем-то тихо говорила. Неизвестная, на лице которой застыли грусть и даже страдание, отрицательно качала головой. Боткина извлекла из сумки несколько фотографий. Неизвестная выхватила их правой рукой, рассыпала на землю. Живо подняла, прежде чем за ними наклонилась Боткина. И стала внимательно рассматривать, снова отрицательно качая головой. Потом внимательно всмотрелась в одну, и вдруг лицо ее озарилось такой радостью, что Новосильцева ощутила странный толчок в груди. Глаза неизвестной вспыхнули, потом она прищурилась и искоса, лукаво посмотрела на Боткину. Вот в глазах пациентки, пожалуй, можно было обнаружить что-то знакомое, но это ничего не значило. На свете найдутся тысячи и даже миллионы людей со сходными чертами лица и глазами.

На входной площадке больницы показалась монахиня, посмотрела на свои ручные часы и ударила два раза в колокол, висящий у двери.

– Abendbrod, – произнесла какая-то пациентка в больничном халате, проходя мимо Новосильцевой.

Она почувствовала голод. Вряд ли ее здесь накормят, но, быть может, чашку кофе не пожалеют, она заплатит.

Боткина и неизвестная медленно прошли мимо. Новосильцева прислушалась: обе говорили по-немецки. Впрочем, ничего странного: они в Германии, госпиталь немецкий, русских в Германии не очень жалуют, подозревая во всех большевиков.

Держась на расстоянии, Новосильцева последовала за ними и выбрала в столовой место, чтоб держать обеих в поле зрения.

– Прошу вас, милостивая госпожа, – подошла официантка, типичная динстмедхен при белом фартуке и с кружевным белым чепчиком.

– Я здесь с визитом, – предупредила Новосильцева.

– Это не имеет значения, госпожа, – любезно ответила медхен. – Здесь кормят всех.

– Но я не вижу цен в меню.

– Здесь никто не платит.

– И чаевых не подают? – поинтересовалась Новосильцева.

– Подают, но нам запрещено брать. Здесь лечебное учреждение, а не коммерческое.

Она выбрала чашку чая и два бутерброда с сыром и ветчиной. И продолжила наблюдать за Незнакомкой и Боткиной. Но больше ничего интересного для себя не отметила.

Незнакомка по глоточку, медленно поглощала манную кашу, отказалась от творожного суфле, отодвинув его Боткиной, которая, как и Новосильцева, жевала бутерброды. Отпивая чай, она роняла слова, в которые неизвестная жадно вслушивалась и даже засмеялась. Лицо ее чудесным образом осветилось, но в этот момент она бросила взгляд на Новосильцеву. Легкая тревога промелькнула по ее лицу, она нахмурилась, вгляделась в Новосильцеву внимательнее, но потом ее брови расправились, она снова обернулась к Боткиной. Через несколько минут сделала жалобное лицо. Не доев, она вздохнула, обе поднялись и покинули столовую.

Новосильцева глянула на часы и тоже поднялась.

Доктор Бруннер сам распахнул перед ней дверь, помог снять пальто и повесил его в свой шкаф. В нем Новосильцева с удивлением успела заметить коричневую рубашку с прикрепленной к рукаву красной повязкой, а на ней черная свастика в белом круге. Тут же коричневые галифе и начищенные сапоги.

– Прошу, – доктор пригласил ее за круглый столик, на котором стояли чашки с кофе и на тарелочке два крошечных штруделя.

– Австрийское постепенно входит в моду, – с легкой усмешкой заметила она, беря штрудель.

– Это тоже, но совсем немного, – весело согласился доктор. – Скорее будущий вождь нашего народа превращается в полноценного немца, которому стоит подражать.

– Даже его акценту? Иногда мне кажется, что он говорит по-турецки.

– Было. Но он уже почти избавился от австрийского произношения. Да и какое это имеет значение? Главное, камрад Гитлер и его соратники Рем и Штрассер выведут Германию из того унижения и позора, в который ввергли ее предатели и социал-демократы.

– Я не очень разбираюсь в политике, – сообщила Новосильцева. – И это понятно для жительницы Франции.

– Но ведь вы принадлежите к друзьям Германии? Я правильно вас понял?

– Принадлежу. В той степени, в какой Германия оплачивает мои услуги.

– Именно – Германия! – воскликнул доктор. – Вот цель и смысл. Хочу надеяться, что вы будете помогать моему отечеству и тогда, когда мы покончим с властью еврейских плутократов и вернем Германию немцам.

– Это зависит от того, насколько аккуратно новая Германия будет оплачивать мои счета, – уклончиво отозвалась Новосильцева.

Она сделала несколько глотков. Кофе, к ее изумлению, оказался настоящим. Доктор ее удивление отметил и удовлетворенно кивнул.

– Наше заведение дорогое.

– Я погуляла по Берлину, – сказала Новосильцева. – Никогда не видела столько унылых, изможденных людей.

– Мы, немцы, привыкли голодать, увы, – вздохнул доктор. – Для большинства это стало обычным состоянием. Еще со времен кайзера, который во время войны приучил нас к военному коммунизму. До сих пор от него не опомнились. Но скоро все изменится, – пообещал он доверительным тоном.

И, взяв кофейник, снова наполнил чашки.

– Должен вам признаться, мадам Новосильцева, я, непонятно почему, испытываю к вам симпатию и даже доверие. Хотя нахожу ваш визит более чем странным. Ну, скажите на милость, зачем политической полиции, самому советнику Вайсу понадобилась эта замухрышка, которая сама не знает, кто она такая?

– Мне неизвестны цели начальства, – холодно ответила она. – Оно ими не делится с простыми агентами. Моя задача – установить, по возможности, кто она такая на самом деле.

Доктор покачал головой, сделал глоток и предложил:

– Прошу вас, берите второй штрудель. Мне нужно заботиться о своем весе.

И Новосильцева не заставила себя упрашивать, подумав, что доктор не так уж и похож на поросенка.

– А что вы на самом деле думаете о ней?

– Кое-что я вам уже рассказал.

– Но я не получила исчерпывающего ответа на свой вопрос.

– Боюсь, такого ответа вам никто не даст.

– А как она вообще у вас оказалась?

Доктор подумал, потом открыл секретер, достал папку с надписью «Фройляйн Унбеканнт (Чайковская)», открыл, перелистал.

– Это ее дело, различные наблюдения, назначения, вам это ничего не даст, – сказал он, перелистывая бумаги. – Чисто врачебная информация.

Он отложил папку.

– Если я не ошибаюсь, вся эта история началась зимой двадцатого года, кажется, в феврале. Полиция Берлина выловила из канала утопленницу, еще живую, откачали. Она упорно отказывалась себя называть – не просто забыла свое имя, а скрыла его. Ее сначала определили в Елизаветинскую больницу для бедных, потом в институт нервных и психических болезней в Дальдорфе с легким диагнозом: невроз на фоне спорадической депрессии и физической усталости.

– В институт? – удивилась Новосильцева.

– Для бедных, – усмехнулся доктор. – Обычный сумасшедший дом. Там кто-то из пациентов якобы нашел в больной сходство с царской дочерью. В больницу зачастили русские эмигранты, что привело пациентку в тревогу, перешедшую в ужас. У нее развилась мания, она считала, что ее ищут большевики и евреи, которые под видом эмигрантов хотят ее схватить и отправить в Советскую Россию, а там расстрелять.

– То есть, она никого не убеждала и не доказывала, что является Анастасией? – уточнила Новосильцева.

– Я уже говорил, по-моему: все наоборот. Если же она действительно Анастасия, то этот факт она старается скрывать. Это не вяжется с поведением самозванки.

– Вот как? – Новосильцева с удивлением посмотрела в двояковогнутые очки доктора. – А ведь здесь, действительно, что-то есть, не так ли, господин Бруннер?

– Лично у не нахожу того, что вы ищете. Хотя… можно, наверное, допустить, что в некоторых случаях демонстративное сокрытие личности – способ утверждения ее.

– А что вам еще известно?

Доктор снова взял папку, задумчиво перелистал страницы, потом решительно ее захлопнул и завязал тесемки.

– Скажу вам по памяти и по слухам. Она появилась здесь, в Германии, якобы их Румынии, куда попала из России. Как я уже сказал, в Дальдорфе к ней повадились эмигранты, некоторые требовали от нее признания, что она дочь царя. Другие требовали признания в противоположном, чем несколько раз довели ее до нервных срывов. Она теряла время от времени память, здоровье стало резко ухудшаться. К тому же должен сказать, что она переболела не только менингитом. При осмотре на ее теле обнаружены следы ранений от ударов твердым предметом, вероятно, прикладом винтовки по голове и лицу, следы штыковых ударов, возможные следы пороховых ожогов. Так что на самом деле на ее долю выпало немало неприятностей – это объективная картина. Вы бы посмотрели на ее челюсти. После таких травм остается только удивляться, как только кости выдержали. Впрочем, – тут доктор, не стесняясь, грубо хохотнул. – Говорят, твердолобость – фамильная черта Романовых, которые на самом деле Гольштейн-Готторпские с примесью Гессен-Дармштадтских. Они до конца своих дней не понимали, что вокруг происходит. Кто эта особа, окажись она Анастасий? На три четверти немка, на четверть датчанка, а есть ли в ней вообще русская кровь – Бог весть.

– У нас… точнее в России, – поправилась Новосильцева, – национальность определяется не по крови. А по вере и культуре. Даже большевики перестали определять национальность по классовой принадлежности.

– И напрасно! – с силой возразил доктор. – Раса, кровь определяют все!

– Ну, я не настолько подготовлена, чтобы вести столь сложные дискуссии, – отступила Новосильцева. – Одно могу сказать: Россия – не Германия, ей свойственна полиэтничность. Русскими могут быть люди любого национального происхождения. Потомки эфиопа или шотландца стать выдающимися поэтами. Лучшим составителем словаря живого русского языка оказался чистокровный швед. Среди выдающихся русских немало этнических немцев. Кстати, и во мне есть немного немецкой крови.

– Да, – неожиданно согласился доктор. – Но это ваши местные проблемы.

– Полагаю, уже не мои. У меня французский паспорт, – напомнила Новосильцева.

– Паспорт французский, а сами-то кто? – ворчливо заметил доктор Бруннер. – Не сочтите за обиду, но вы, русские, как евреи. В том смысле, что слишком плохо ассимилируетесь. Правда, я встречал и таких русских, кто ради денег или карьеры готов стать хоть мусульманином, хоть хасидом.

– Такие есть везде. В любых странах.

– Есть, – согласился доктор. – Короче говоря, родственники царя, различные свидетели, всякие придворные утверждают совершенно противоположное о личности нашей пациентки.

– Скажите, любезный доктор, а кто оплачивает содержание мадам Чайковской?

Вздохнув, доктор, покачал головой и ответил, прижав руку к сердцу:

– Мадам Новосильцева, – прочувствованно произнес он. – Я очень хочу вам помочь. Я даже… только не удивляйтесь! Не удивляйтесь, я даже увидел в вас в чем-то близкую душу, хотя как посторонний человек и как врач не имею к тому никаких оснований, на первый взгляд. Но ваш вопрос относится к категории коммерческой тайны. А это, в отличие от тайны врачебной, – святое.

– А вы намекните, – с лукавинкой глянула на него Новосильцева. – Я никому не скажу. Честное слово. Как говорят в Швейцарии, тайна вкладов гарантируется.

Доктор оглянулся по сторонам, будто ожидал увидеть в кабинете еще кого-то. Потом наклонился к Новосильцевой и прошептал:

– Содержание Незнакомки, сироты, никому не известной, одинокой особы, полусумасшедшей, у которой нет ни родственников, ни друзей, ни высоких покровителей… Ее содержание оплачивает датский королевский двор! Поняли? Но, – он прижал палец к губам, – не подведите меня.

Потрясенная, Новосильцева даже привстала.

– Всем заправляет датский посол в Берлине Херлуф Цаале. Инкогнито. Конспирирует, наводит туман. Но я знаю его, как облупленного. Слишком заметная фигура.

– Это обстоятельство, – произнесла она, – много должно означать.

– Не знаю, – покачал головой доктор. – Пусть сами разбираются. Для меня ясно одно. Эта дама – не мошенница из простого люда. Фройляйн Унбеканнт – несомненно, родилась и воспитывалась в привилегированной высокопоставленной семье. Начиная с ее редкой чистоплотности и заканчивая ее безукоризненными манерами – все ее поведение, обращение с персоналом, с больными говорит об одном: она аристократка. Это в крови. Этого невозможно достичь упражнениями или дрессировкой даже за несколько лет. Видели бы вы, как она царственно и в то же время мило разрешает мне навестить ее! И разговаривает так, словно я полгода добивался у нее аудиенции. Как благодарит меня за каждый пустяк – так благодарит своего слугу королева, подчеркивая простотой и доступностью разницу в положении. Она страшно больна, ее мучают ночные страхи, припадки ужаса и потери сознания. У нее начинается сепсис, и если доктор Руднев ее не спасет, она скоро умрет. Но воспитание запрещает ей обнаруживать свои чувства перед посторонними. Иногда даже мне приходится клещами вытаскивать из нее признания о самочувствии. Еле передвигаясь, пребывая постоянно в субфебрильной температуре, принимает посетителей, демонстрирует приветливость и любезность, даже шутит.

Тут доктор Бруннер спохватился.

– Кажется, милостивая госпожа Евдокия, я рассказал вам достаточно. Даже больше, чем следовало. Выводы делайте сами.

– Вряд ли я сейчас смогу сделать какие-либо выводы, – с сомнением произнесла Новосильцева.

– В любом случае желаю вам успеха.

Он подошел к платяному шкафу и достал ее пальто.

Без стука отворилась дверь, вошла медицинская сестра, другая, – глаза вытаращены, брови на лбу.

– Что такое, Герда? Что вас так испугало? – спросил Бруннер.

– Доктор!.. – выдавила из себя сестра. – Полиция!

Бруннер бросил взгляд на Новосильцеву, она недоуменно пожала плечами и затрясла головой.

– Что им нужно?

– Они насчет фрау Чайковской…

– Так проси, пусть заходят.

Вошел полицейский и без приглашения уселся перед доктором.

– Вы держите в вашей больнице некую даму, которая именует себя фрау Чайковской, – заявил он, грозно глянув на Новосильцеву и указав взглядом на дверь.

Она послушно закивала, надела пальто, медленно двинулась к двери и остановилась, задержав пальцы на пуговицах.

– Именно так, – ответил доктор. – Но что из этого следует? Почему вас заинтересовала наша пациентка?

– Ваша пациентка, – заявил полицейский, – не имеет документов. В полиции она проходит как крайне подозрительная личность неизвестного происхождения.

– Фрау Чайковская – больной человек, ее происхождение медицине не интересно.

– Вы соображаете, доктор, что говорите? – повысил голос полицейский. – А если она воровка? Или убийца? Одна такая недавно зарезала и ограбила целую порядочную немецкую семью, у которой была в услужении. До сих пор не поймали. А если она у вас скрывается? И никакая она не Чайковская, а та самая Марта Кнайль? У вашей ведь нет документов?

– Нет.

– Последнее предупреждение, доктор. Если через неделю у вашей больной не будет документов, то обещаю вам твердо: она отправится за решетку!

Новосильцева застегнула, наконец, пальто, кивнула доктору и тихонько вышла из кабинета.

3. Сложность родственных отношений

Т. Е. Мельник-Боткина

Постояв немного у выхода на лестницу, Новосильцева с удовольствием вдохнула холодный вечерний воздух, пропитанный горьковатым ароматом осенних листьев. Следовательно, королевский двор Дании. Что за дело датской монархии до какой-то бродяжки, к тому же даже не имеющей документов. Ее ведь и в самом деле могут отправить в тюрьму. Король Христиан об этом догадывается? Уж посол Цаале знает о порядках в Германской республике. Минутку, а причем тут вообще Дания? Еще понятно было бы участие Англии. Король Георг V – дядя Анастасии, там полно кровных родственников ее матери. И почему не берлинские родные тетки, сестры императрицы Александры. Можно предположить, что Цаале действует от имени всех родственников. Опять не вяжется: она по-прежнему числится Незнакомкой, точнее, какой-то фрау Чайковской.

Ясно, почему Дания. В Дании живет вдовствующая императрица Мария Феодоровна, мать Николая Второго. И ее дочери, великие княгини Ольга и Ксения. Нет, только Ольга с мужем, никак не аристократом, простым полковником Николаем Куликовским. Хорошенькое дело. Если они ее содержат, то почему? Постороннюю содержать незачем. А свою тем более незачем прятать под чужим именем.

На стоянке в стороне от здания она увидела такси.

– Свободны?

– Да, уважаемая фрау. Вам в город? Прошу вас.

Водитель вышел, открыл перед Новосильцевой дверь, но она не торопилась садиться. На ступеньках показалась Боткина, с ней – давешний полицейский. Боткина была явно расстроена, она пыталась что-то втолковать шуцману, тот недовольно морщился, потом кивнул, взял под козырек и ушел. Оглядевшись, Боткина увидела такси и подбежала к Новосильцевой.

– Прошу прощения, мадам, за беспокойство, – заговорила она. – Вы, очевидно, направляетесь в Берлин?

– Вы не ошиблись, – приветливо улыбнулась Новосильцева.

– Могу я попросить вас о любезности взять меня с собой? Я опаздываю на парижский поезд. Разумеется, свою половину поездки я оплачу, – торопливо добавила она.