Разгадка великой княжны. Исторический детектив

Новосильцева быстрым взглядом окинула ее потертое пальтишко с полысевшим воротником, заметила поношенные в морщинах ботики, которые, тем не менее, были тщательно начищены; фетровая шляпка-горшок – такие не носили уже лет шесть – потеряла свой первоначальный цвет.

– С большим удовольствием, – радушно ответила Новосильцева. – Однако при одном условии: никакой платы, раз уж нам все равно по пути.

– Даже не знаю, как благодарить вас, мадам, – нерешительно произнесла Боткина.

– Никак не надо благодарить. Будем считать, что вы моя гостья – пусть на время пути.

Когда машина тронулась, Боткина сняла свой ужасный горшок, поправила темные с проседью волосы, сняла нитяные перчатки – палец левой был аккуратно заштопан – и протянула руку:

– Позвольте представиться…

– Боткина Татьяна Евгеньевна, – произнесла по-русски Новосильцева, улыбнулась и пожала широкую крепкую ладонь.

Брови Боткиной взметнулись вверх.

– Вы меня знаете? – она тоже перешла на русский. – Мы знакомы?

– Нет, но надеюсь с вами познакомиться. Евдокия Федоровна Новосильцева, графиня. Бывшая. Я видела вас несколько раз в Тобольске, в тот самый год.

– Вот как! – передернула плечами Боткина.

– Той самой весной. Восемнадцатого года.

– Вот оно что… – едва заметно кивнула Боткина и отвернулась к окну. Некоторое время она разглядывала деревья, бегущие назад, потом обернулась к Новосильцевой.

Лицо Боткиной было неподвижным, глаза сухими, и Новосильцева отметила ее сильный характер: эта женщина умеет скрывать, и вытащить из нее что-либо непросто.

– У вас, кажется, есть еще брат, если не ошибаюсь, Глеб?

– Есть. Только живет в Америке. Сумел пустить там корни, – сообщила Боткина, и было видно, что отвечает она лишь из вежливости.

Они замолчали, глядели в окна, иногда улыбались друг другу, потом Новосильцева стала рассказывать о себе, о муже, о дочери. Боткина постепенно начала оттаивать. И когда авто остановилось у вокзала, Новосильцева предложила:

– А не выпить ли нам по чашке кофе с дороги? Ваш поезд скоро?

– Еще целый час. Но уговор – теперь плачу я.

– Нет, – возразила Новосильцева. – Сегодня вы по-прежнему моя гостья. Зато при следующей встрече я вам припомню все! – засмеялась она.

Боткина тоже улыбнулась.

– Почему-то мне кажется, что такой случай непременно представится, – сказала она.

– Уверена, что это не последняя наша встреча, – заявила Новосильцева.

За кофе она пожаловалась, что собиралась лечь в «Мариенхаус», но ей предложили настолько неудобное время, что, видимо, придется ехать на Женевское озеро или в Баден-Баден, хотя это и очень дорого.

– Нет, пожалуй, придется отказаться, не потянем, хотя, говорят, на здоровье экономить нельзя, – закончила она.

Видно, Боткина почувствовала к ней доверие, потому что призналась, как давней знакомой:

– У меня тоже такой возможности нет. Пока, во всяком случае. Мой двоюродный дядя Сергей Дмитриевич занимает довольно серьезное положение в среде русских эмигрантов, он председательствует в Союзе помощи, это почетно, но на моей жизни никак не сказывается. Я вынуждена давать уроки русского и французского, мой муж Сергей Мельник имеет работу, но много времени тратит в другой эмигрантской организации. Мы не бедствуем, однако и в Баден-Баден не планируем, – она улыбнулась. – И все же надеемся на лучшее. Одно радует: Глеб хорошо устроился за океаном, рисует для разных журналов и газет и пишет туда же, причем английский у него всегда был хорош.

– Вы кого-то навещали в «Мариенхаусе»?

Помолчав, Боткина едва заметно кивнула.

– Да, – равнодушно ответила она. – Знакомую. Точнее, подругу.

– Я видела вас с ней. Такое чувство, что вы давно знакомы.

– Давно, – ответила Боткина. – Теперь уже кажется, целую вечность. А еще точнее, между нашей последней встречей в Сибири и новой здесь прошла вечность. Несколько эпох.

– Некоторых людей время совершенно не меняет. Одну свою знакомую я не видела двадцать лет, а прошлой зимой встретила – как будто вчера расстались, нисколько не изменилась, только пара морщинок прибавилась, ей они даже идут, придают особый шарм.

– Бывает и так, наверное, – согласилась Боткина. – В моем случае все оказалось сложнее. Впрочем, не будем об этом. Вряд ли вам интересно.

– Напротив, Татьяна Евгеньевна, мне очень интересно, – возразила Новосильцева. – Дело в том, что в Екатеринбурге мне пришлось сталкиваться с семьей императора. Вместе с другими людьми я помогала им, как могла и чем было возможно. Мы приносили семье продовольствие, даже табак для Николая Александровича. Мои спутники готовили побег, но опоздали: семью и вашего отца расстреляли раньше.

– Тогда вы должны были узнать великую княжну! – вырвалось у Боткиной.

– Вы говорите о даме, которую навещали?

– О ком же еще! О великой княжне Анастасии. Это она. Для меня нет никаких сомнений.

– Для вас нет сомнений… – медленно произнесла Новосильцева. – А вот мне приходилось быть в те времена близко с княжной, совсем рядом много раз. Ее, раненую, едва живую, избежавшую расстрела, я держала на руках. И у меня, к сожалению, возникло другое впечатление от наблюдения за пациенткой. Совершенно противоположное. Жаль, видимо, я огорчила вас.

– Нет-нет! – воскликнула Боткина и прикоснулась к руке Новосильцевой. – Вы нисколько меня не огорчили. Я уже привыкла, что ее не все узнают. Когда я впервые здесь ее увидела, тоже испытала разочарование, даже шок. Я ведь поначалу вообще не хотела встречаться с особой, которая официально обозначена как фройляйн Унбеканнт. Мне приходилось читать в газетах, что в сумасшедшем доме в Дальдорфе какая-то больная начала бредить на тему спасенной Анастасии. Слухи крепчали, кто-то ей поверил. Бывшая фрейлина императрицы Софья Буксгевден, ее в семье называли Изой, специально туда ездила на опознание, там разыгралась отвратительная сцена; Буксгевден, прекрасно знающая семью, заявила твердо: сумасшедшая – самозванка. И я так тоже считала, была уверена, что это одна из таких. Через некоторое время ко мне явилась Зинаида Толстая, подруга императрицы, вся в слезах: она якобы узнала в сумасшедшей Анастасию! Я и тогда отмахнулась. И вдруг, представьте себе мое удивление, мой дядя, скептик по натуре, который занят таким ответственным делом и совершенно не склонен к авантюрам и на дух не переносит всякие байки о воскрешении Романовых… Так вот, Сергей Дмитриевич Боткин вызвал меня к себе и со всей серьезностью попросил съездить в Берлин и разобраться на месте. Дело в том, что великий князь Андрей Владимирович, по образованию юрист, тоже ведет расследование. Он не стал бы тратить время на какие-то басни, слухи, лжесвидетельства и никогда бы не поверил спектаклям, даже хорошо разыгранным.

– И к каким же выводам пришли Сергей Дмитриевич и великий князь?

– Пока окончательно ни к каким. Они ждут моих выводов. Я стала своего рода главным экспертом. Оба мне доверяют, учитывая мой изначальный скепсис ко всей этой истории. Еще месяц назад я была абсолютно уверена, что бедняжка Анастасия расстрела не избежала.

– Избежала! Но в больнице я увидела совершенно другого человека! – воскликнула Новосильцева.

Боткина покачала головой – то ли с сожалением, то ли с огорчением.

– Такое же впечатление было и у меня. Ведь какой я помню Анастасию? Крепенькую, коренастую, с коротковатыми ногами… Разве можно избавиться от чувств, которые основаны на старых впечатлениях!.. Вот, к примеру, девчонкой Анастасия залезла на дерево и оттуда, издеваясь, корчит рожи и показывает язык часовым и даже императору, собственному отцу. Или, когда ей учитель ставит двойку, кидается в рев: ее никто не любит, все ее презирают и насмехаются из-за того, что она толстая… Она могла ни с того, ни с сего, просто шутки ради, вцепиться в волосы Марии и разодрать ей ногтями лицо – просто, чтобы дать пищу разговорам о себе. Или жалуется: «Ольга хотела стукнуть меня, но я увернулась от ее свинской руки». Или о своих школьных занятиях: «Сижу у окна и только одно вдохновение – ковыряю в носу левой рукой». Это она так шутит над самой собой. Помню, доносит отцу на сестер: «Ольга била Марию, и Мария орала на все Царское Село, как идиотка. Так ей и надо – она туфли через пятку надевает». И вдруг в больнице я вижу жуткое существо, внушающее мне ужас: истощенное лицо с искривленным ртом. Не женщина, а скелет, который еле передвигается. Уже хотела уехать. Как вдруг мне говорят: эта дама давно за мной наблюдает, просит подойти к ней, потому что я ей кого-то напоминаю. Она долго смотрела на меня, мучительно думала… И первой меня узнала. Но я все еще боялась подвоха, мне виделся искусный обман, хорошо поставленный спектакль. Но… глаза! Глаза ее отца, романовские, особые, огромные, сине-голубые, бездонные…

Боткина так разволновалась, что едва не смахнула со стола рукавом чашку.

– Но… – с сомнением произнесла Новосильцева, – согласитесь, найдется в мире много людей с похожими и даже с одинаковыми глазами.

– Одинаковыми?.. Да! – неожиданно согласилась Боткина. – Даже с одинаковыми глазами, но не с взглядом! – порывисто выдохнула она. – Взгляд – это душа, а одинаковых душ не бывает, каждому Господь дал свою.

Она замолчала. Новосильцева терпеливо ждала, не веря ни единому ее слову. «Если поверить ей, – думала она, – то я не должна верить собственным глазам. А я своим глазам верю».

Боткина вытащила платочек и аккуратно высморкалась.

– Простите… Вообще говоря, я в своей жизни навидалась такого, что меня удивить трудно. Я к ней ездила несколько раз. Да, она меня узнала, в первый же день, хотя не сразу, вспоминала постепенно, обрывками – меня, брата, отца. Вспоминала, как болела корью в феврале, когда произошла революция, а мой отец раздевал ее перед сном и называл маленькой. Согласитесь, это интимная деталь, никто, кроме нас, о ней не знал, и уже это упоминание следовало принять всерьез. Было еще несколько моментов, тоже чрезвычайно личных…

– Например?

– Например? – задумалась Боткина. – Ну, вот вам. Анастасия всегда очень любила сладкое, особенно, шоколадные конфеты. Однажды в Царском, где она и Мария патронировали офицерский госпиталь, Анастасия подарила одному раненому коробку конфет – вишню в шоколаде. И пока с ним беседовала, открыла коробку и так, невзначай, под разговор все конфеты и съела. Извинялась, конечно, но что уж… Да еще со свойственным ей лукавством пожаловалась, что ей никак не уследить за своим весом. Вот сейчас она вспомнила этот эпизод и снова шутила над собой…

Новосильцева тотчас согласилась:

– Да, это важная деталь. Но… тому было много и других свидетелей.

– И что же? – недовольно выпрямилась Боткина.

– Ничего. Ничего обидного я не хотела сказать, Татьяна Евгеньевна. Я только размышляю. Однако согласитесь сами: если есть другие свидетели, значит, об этом случае могло быть широко известно. Эта деталь уже не обладает уникальностью доказательства личности. А именно уникальность сведений в нашем случае может считаться решающей. Тех, сведений, которые нельзя или почти невозможно получить из других источников, например, из слухов. Или из печатных изданий.

В окно было видно, как к перрону подошел поезд на Париж. Кондукторы одновременно открыли двери вагонов и стали белыми салфетками протирать поручни. Пассажиры неторопливо направились к поезду.

– Еще полчаса, – торопливо сказала Новосильцева.

– А вы разве не едете?

– Я вас провожаю. У меня еще дела в Берлине. Может, еще по чашечке?

– Благодарю покорно. Только я предпочла бы занять свое место. Хоть и ждать, зато не волнуешься, что поезд уйдет без меня.

Она вытащила из сумочки скромную визитку и протянула Новосильцевой.

– Милости прошу, если понадоблюсь. И вообще заходите просто так. Рада была с вами познакомиться.

Новосильцева дала ей свою карточку, Боткина поднялась, протянула руку, но неожиданно снова села.

– Нет, не могу просто так уехать. Вы должны знать, с какого момента я узнала ее твердо и бесповоротно… Давно, когда мне исполнилось пятнадцать лет, мы всей семьей были приглашены на воскресную литургию в собор Царского Села. Мы с братом стояли рядом с дочерями Государя. Анастасия, она немного младше меня, стояла рядом, касаясь меня плечом. А я, надо сказать, тогда впервые надела длинное платье. И случайно наступила на подол. Анастасия, известная озорница, заметила это и легонько толкнула меня плечом так, что я едва не свалилась на какого-то пожилого господина впереди меня. Она же меня и подхватила, поддержала и в ответ на мое шипение бросила на меня свой особенный, только ей свойственный взгляд: лукаво, искоса, чуть подняв бровь и почти не улыбаясь. Вот и когда я встретилась здесь с ней в очередной раз, все еще не узнавая ее, она вспомнила тот случай и… снова взглянула на меня в той же неповторимой манере. И на ее лице, сильно изменившемся, снова появилась та же знакомая мне с детства лукавая улыбка. Это поразило меня так, что я даже покачнулась. Словно я находилась в темном лесу, внезапно озаренном солнцем, и я увидела каждую веточку, каждый листочек… И узнала ее руки – такие же точно, как у императрицы. У них обеих средний и безымянный пальцы почти одинаковой длины и форма ногтей совпадает. Ее походка – та же, мелкая, семенящая, словно она извиняется на ходу за свои проделки. Манера шутить, когда лицо внезапно озаряется, и я готова ее расцеловать, как родную… Вы понимаете меня?

– Кажется, понимаю, Татьяна Евгеньевна, – тихо произнесла Новосильцева, думая, что такой эфемерный довод, как взгляд искоса, вряд ли может служить доказательством. – А скажите, неужели никто из родственников не заинтересовался ею? Хоть бы на всякий случай, чтоб похоронить любые сомнения.

– Родственники… – с горечью произнесла Боткина. – Что вы можете знать о родственных отношениях внутри этой касты! Там нет того, что у большинства людей – привязанность или близость по крови, симпатии, любовь, преданность, верность, готовность помочь любому только потому, что человек близким путем пришел в этот мир. Нет, я насмотрелась на Романовых, всех великих князей и княгинь. А теперь и с Гессен-Дармштадтскими столкнула судьба. Для них родственники – это такая должность при дворе. Как место в министерстве или департаменте. Пока служишь, с тобой считаются. Когда ты уволен, то уже никому не нужен.

– Мне это трудно понять, – призналась Новосильцева. – Неужели ни у кого не нашлось капли сочувствия или хотя бы любопытства? Нет, я понимаю, – спохватилась Новосильцева, – было много самозванок, и это серьезный повод к осторожности. Но, тем не менее…

– Барон фон Кляйст, – сказала Боткина, – русский барон в Берлине… Он принял участие в судьбе несчастной. Обратился к ее родной тете, сестре матери, – принцессе Ирене Прусской и уговорил ее хотя бы посмотреть на Анастасию… – она замолчала.

– Опознала? – не выдержала Новосильцева.

– Принцесса сразу повела себя настолько недопустимо, даже оскорбительно, что ни о каком опознании не могло идти речи, – сообщила Боткина, нахмурясь.

Новосильцева внутренне усмехнулась, хотела промолчать, но бес ее дернул:

– Не совсем поняла: опознание не состоялось, и потому поведение Ирены Прусской вы расцениваете как недопустимое?

– Да, именно так: вы не поняли, Евдокия Федоровна, – обдала ее холодом Боткина, гордо выпрямившись. – Все наоборот. Принцесса повела себя ужасно с самого начала. Ничего хорошего из той встречи не вышло. Теперь единственная моя надежда на Ольгу Александровну, сестру царя. Это любимая тетя Анастасии. Княжна мне сообщила одно секретное словечко – шутливую кличку, которую тетя дала племяннице. Тут никто не станет кивать на слухи или известные всем сведения.

– Секрет?

– Именно. Семейный секрет. Ольга Александровна живет в Дании, по сути, в нахлебницах у королевского семейства, при ней ее муж – не князь и не аристократ вообще. Так что княгиня не заражена высокородной спесью, ее не душат условности, она простой добрый человек и, конечно, сердце ее не может не отозваться на судьбу племянницы, которая пребывает в столь ужасном положении. Я напишу ей сразу, как приеду, – она поднялась. – Теперь мне уже надо поторопиться.

Но, прежде чем попрощаться, Боткина спросила, пристально глядя Новосильцевой в глаза:

– Мне, признаться, не свойственно так откровенничать с незнакомыми. Но мне показалось, вы искренне заинтересовались судьбой несчастной княжны.

– Вы не ошиблись. Мало того, я хотела бы докопаться до истины.

– В таком случае не завидую вам, – усмехнулась Боткина. – Вас ждут большие разочарования, неприятные открытия и, быть может, личные трудности. Я подобное пережила и боюсь, что это только начало. Вы же слышали? Ей угрожает полиция. Из-за отсутствия документов, удостоверяющих подлинное имя. Это все герцог Гессен-Дармштадтский, ее дядя! Родной дядя, его происки, будь он проклят! Он и до вас доберется.

– Трудности меня не пугают, – просто ответила Новосильцева. – Был бы смысл. А скажите, Татьяна Евгеньевна, – спросила она, пожимая Боткиной руку, – почему вы с ней говорили по-немецки?

Неожиданно Боткина посмотрела на нее с нескрываемой враждебностью.

– Опять всё то же! Великая княжна не говорит по-русски.

Новосильцева опешила.

– Как так не говорит по-русски? Это же абсурд! Ведь я с ней говорила именно по-русски. И в Тобольске, и в Екатеринбурге.

– Это непросто объяснить, – отрезала Боткина. – Я могу опоздать. Прощайте.

Пожав руку Новосильцевой, она торопливо зашагала к поезду. Новосильцева вышла следом на перрон. Войдя в вагон, Боткина оглянулась, махнула ей рукой и скрылась. Новосильцева направилась к стоянке такси на вокзальной площади.

В своем гостиничном номере, собираясь на ночной поезд, она недоуменно размышляла над последними словами Боткиной. Налицо противоречие, которое разрешить в пользу великой княжны Анастасии невозможно.

Она помнила, что Александра Федоровна была внучкой английской королевы Виктории, юность провела при дворе бабушки, так что по воспитанию была скорее англичанкой, нежели немкой. С мужем она почти всегда говорила на английском, с детьми тоже, иногда на немецком и русском. С прислугой, конечно, по-русски, который так толком и не выучила. Но все равно! Анастасия не только достаточно хорошо говорила по-русски, они некоторые свои письма писала по-русски, она шутила по-русски и озорничала, можно сказать, тоже по-русски. Не может быть, чтобы великая княжна не знала родного языка. Хотя трудно сказать, какой язык для нее был родным. Отец наполовину датчанин, а другой половиной – почти чистый немец. Мать чистая немка, так что, по идее, родным языком Анастасии можно посчитать немецкий – язык матери. С другой стороны, Романовы – русская правящая династия. А император Александр Третий был таким яростным русофилом, каких и среди тогдашних националистов не сыскать. Странно все это. И насчет родственных отношений. Семья царя была обычной, нормальной, весьма дружная. Хотя…

Тут Новосильцева вспомнила удивительный эпизод из жизни Романовых, ей о нем рассказывал полковник Скоморохов.

Где-то в десятых годах царская семья находилась в Спале, на охоте. И там Алексей, катаясь на лодке, споткнулся, упал и сильно ушибся. Травма оказалась опасной для жизни, суставы ноги страшно отекли, жидкость не отходила, и мальчик ужасно страдал от невыносимой боли. Он так кричал круглые сутки, что слышно было на обоих этажах, и спастись от его криков было невозможно. Родные и даже прислуга затыкали уши ватой и старались проскочить мимо комнаты с Алексеем. Доктора стали говорить о смертельном исходе. Но Романовых посещали гости! Немецкие родственники, члены королевских домов Румынии и Греции. И, чтобы заглушить крики несчастного ребенка и не портить настроение гостям, Романовы решили устроить шумный домашний спектакль с музыкой, барабанами и буффонадой. Самый большой успех имела Анастасия – она играла мужскую роль, наряженная в армейские брюки отца, которые слетели с нее в точно рассчитанный момент, и все увидели егерские кальсоны, которые она взяла у отца. Этот эпизод вызвал особенно бурный восторг. Вместе со всеми хохотала и мать императрица Александра, скрывая в душе последнюю надежду. Она только что послала телеграмму в Сибирь Распутину с просьбой помолиться о сыне.

После спектакля ей принесли ответ. Распутин сообщал: «Пусть доктора не мучат дитя, маленький будет жить».

Через два часа крики прекратились, через час Алексей уснул впервые за несколько суток, а через два дня был здоров.

Так что Боткина права: принцип nobless oblige – положение обязывает – в этой среде важнее родственных привязанностей и чувств.

Любопытно, что ответит Боткиной любимая тетя Анастасии и что за секретное словечко знает пациентка «Мариенхауса». А ей самой, видно, придется еще раз приехать в Берлин.

Утром она была в Париже. Шофер донес ее чемодан до лифта, консьержка, полуслепая ото сна, поздоровалась и сообщила:

– У вас гость, мадам. Со вчерашнего вечера.

– Кто же?

– Тот милый месье, который месяц назад вышел из вашей квартиры со сломанной рукой.

– Он пришел к нам в квартиру со сломанной рукой, – сердито уточнила Новосильцева. – Тогда месье оказал мне и ребенку огромную услугу и заплатил за это переломом руки, а я дома оказала ему помощь.

– Он у вас ночевал.

– Что ж, превосходно.

Войдя в квартиру, она услышала из кухни голоса – мужа и Сергачева, они, видимо, завтракали не торопясь, день был воскресный.

– Вам ничего не нужно делать сложного, Василий Филиппович. Только держать связь с генералом Скоблиным.

– Неужели? – послышался голос мужа. – Скоблин, муж Натальи Плевицкой, тоже ваш агент? А ведь она своими песнями так искренне прославляет царскую Россию и белое воинство, проклинает большевиков.

– Очень убедительно проклинает, да.

– А какова роль Скоблина в РОВСе?

– Он один из самых приближенных генерала Миллера, теперь уже вашего главного начальника. От Скоблина нужно нам одно: в необходимый момент вывести Миллера на улицу, где его будет ждать авто с вами за рулем, вы отвезете его в указанное место. А в порту Марселя советский пароход… – Сергачев вдруг замолчал, видимо, услышал, как Новосильцева поставила чемодан на пол.

Из кухни вышел Разумцев и обнял жену.

– Евдокия Федоровна из Берлина вернулась! – крикнул он в сторону кухни.

Там сидел смущенный Петр Петрович – он поднялся, держа на весу правую загипсованную руку.

– Так, – зловеще произнесла Новосильцева. – Что здесь происходит?

– Вот, – Сергачев поднял правую руку, – приехал к своему лекарю гипс снимать.

– Во-первых, я вам не врач, – грозно сказала Новосильцева. – Во-вторых, снять гипс вы можете и сами, достаточно по нему ударить молотком. Лучше ответьте немедленно и честно: во что вы втягиваете моего мужа? Причем, без моего ведома. И кто вам такую наглость позволил?!

– Как раз за вашим одобрением я и пришел, – скромно опустил глаза Петр Петрович. – Василий Филиппович без вашего согласия не сделает и шагу.

– Рассказывайте! – приказала она Сергачеву. – Прошу максимально подробно, в деталях.

– Мне, вообще-то говоря, уже нужно идти, – неожиданно заторопился Петр Петрович. – Опаздываю на встречу, важный контакт.

– Струсили? – прищурилась Новосильцева.

– И это есть немножко, – признался Сергачев. – Вот Василий Филиппович все знает. Ведь вы же все равно учините допрос – так, Евдокия Федоровна?

– Еще какой! – пообещала она. – С пристрастием. Нет, какова наглость! Сначала пустите в избушку хвостик погреть, а потом и избушку отдайте, да?

– Мое руководство полностью доверяет вашей супруге, – Сергачев улыбнулся Разумцеву. – Полностью… Хотя и в известных пределах, – загадочно добавил он.

– В пределах?! – разъярилась Новосильцева. – Известных кому? Шпионы недоученные, мальчишки! А я, старая лиса, а на самом деле, старая дура сунула голову в ваш горшок с квашней, растрогалась, прослезилась… Вы хоть и молоды, Петр Петрович, но уже прожженный циник. Я вас ненавижу!

Петр Петрович согласно кивал головой, переглядываясь с Разумцевым, тот пожал плечами: он знал, что сейчас жене мешать нельзя, она должна высказаться.

– Вот! Заберите свою филькину грамоту! – она швырнула ему письмо с подписью Вайса. – И съешьте на моих глазах. Зачем я только взяла ее? Совсем потеряла разум. Решила, молодые соображают лучше. Оказалось, совсем не соображают.

– Не помогло? – расстроился Петр Петрович.

– Чуть не спалилась! Только след напрасно оставила.

Она уселась за стол и требовательно уставилась на Сергачева.

– Никуда вы не пойдете! Начинайте, – приказала она.

– Мне еще не приходилось есть бумагу, – признался Петр Петрович.

– Надо же когда-то начинать, – резонно заметила Новосильцева. – Ладно, давайте сюда, слабак. Я сожгу вашу подорожную.

– Следов не останется, – заверил Петр Петрович. – Германия накануне смены власти, Гитлер сломает и заменит всю государственную систему, о Вайсе никто и не вспомнит.