Разгадка великой княжны. Исторический детектив

– Именно так. Меня попросили поговорить с вами. Попросили из организации, с которой вы тесно сотрудничали, когда комиссар Яковлев был заместителем Дзержинского. О вас там помнят и весьма положительно, с благодарностью оценивают вашу помощь.

– Так значит, вы чекист?

– Пожалуйста, не так громко, – попросил Петр Петрович. – Сейчас эта организация называется по-другому.

– Стало быть, мы имеем вербовочный подход, – враждебно усмехнулась Новосильцева.

– Ну, нет, ни в коем случае! – запротестовал Петр Петрович. – Нет необходимости дважды делать одно и то же.

– Ошибаетесь, – отрезала Новосильцева. – Я покончила с прежней жизнью. Навсегда. И никакие ваши будущие угрозы…

– Евдокия Федоровна! – перебил ее Сергачев. – Для полной ясности: никаких угроз, никакого шантажа. Вы не тот человек, к которому можно подходить с угрозами. Мое руководство прекрасно понимает: если вас шантажировать, результат будет противоположный. Вы никогда не исполните нашу скромную просьбу, как следует. А она носит тонкий и деликатный характер.

– Спасибо за понимание, Петр Петрович, – уже дружелюбнее произнесла Новосильцева. – Но все равно вынуждена вам отказать. Больше не подходите. Вы должны усвоить простую вещь: я живу в другом мире – небольшом, скромном, но защищенном. И никакие тревоги, хлопоты или неприятности мне не нужны.

– Но вы еще не выслушали просьбу!

– И слушать не намерена, – отрубила Новосильцева. – А ежели продолжите ваши намеки или, не приведи Господи, приставания, я просто-напросто сдам вас в полицию. Или во французскую контрразведку.

Петр Петрович, слегка опешив, несколько секунд смотрел на нее. Потом неожиданно улыбнулся – широко и открыто.

– Нет, Евдокия Федоровна, вы этого никогда не сделаете.

– Отчего же? – с легкой угрозой повысила голос Новосильцева.

– По очень простой причине…

Он не договорил, потому что Новосильцева вскочила и в ужасе закричала:

– Лара! Лара! Детка! Нельзя! Стой!..

Мячик выскользнул из рук девочки и покатился на аллею. Она, хохоча и что-то крича, гналась за мячом. К ним на большой скорости приближался черный бьюик, он отчаянно сигналил. Но девочка его не слышала.

Опрометью Новосильцева бросилась к ребенку. Ее опередил Сергачев. В два прыжка он оказался около автомобиля. И выхватил ребенка прямо из-под колеса, до которого оставалось полметра. Он отбросил девочку на газон, она упала на спину и завизжала. В ту же секунду послышался глухой удар – бампером Сергачева отшвырнуло в сторону. Он упал на шоссе, машина с визгом остановилась и нависла над ним.

Хлопнула дверь, из бьюика выбрался толстяк в желтой кожаной куртке, в крагах до локтей, с сигарой в мясистом рту.

– Какого дьявола вы бодаете мое авто? – зарычал он и выплюнул сигару.

Сергачев, не отвечая, полуоглушенный, медленно поднялся. Попытался поднять правую руку, подхватил ее левой. Новосильцева бросилась к девочке, которая уже не визжала, а только хныкала. Торопливо ощупала дочку: цела. Потом подбежала к Сергачеву.

– Вы что же, мадам, – продолжал бушевать толстяк, – глаза дома забыли? Не жаль ребенка?

– Одну минуту, месье, не мешайте! – прервала его Новосильцева.

Она осторожно сняла с Сергачева пиджак, ощупала правый локоть и обнаружила острый край кости.

– Закрытый перелом лучевой кости, – сказала она.

– П-п-пустяки, – выговорил бледный до зелени Петр Петрович. Пот бежал ручьями по его мгновенно похудевшему лицу. – Д-до свадьбы…

– Помолчите! – приказала Новосильцева и обернулась к толстяку. – Приношу свои извинения, месье. Это моя вина.

Тот не ответил, внимательно осмотрел машину спереди и пожал плечами. На лакированном крыле и на радиаторе следов от удара он не обнаружил.

– К-крепкая машина, – сквозь зубы похвалил Петр Петрович.

– Моя любимая марка, – буркнул толстяк.

Вытащил новую сигару из золотого портсигара. Помолчав, достал из кармана куртки бумажник.

– Ваши извинения приняты, – заявил он. – С другой стороны, я немного опоздал с торможением, – он потряс в воздухе пятисотфранковой купюрой. – Если угодно…

– Ни в коем случае, месье! – воскликнула Новосильцева. – Но если вы готовы помочь, доставьте меня и моего друга в ближайший госпиталь.

– Охотно! В какой?

Петр Петрович наклонился к Новосильцевой и шепнул ей на ухо:

– Мне крайне нежелательно в госпиталь…

– Пусть так… Месье, нам лучше не в госпиталь. Я сама медик и могу оказать помощь на дому, так будет проще и быстрее.

– Прошу, – толстяк открыл заднюю дверь.

Во время поездки все молчали, только хозяин машины поглядывал на пассажиров в заднее зеркало и жевал сигару, так и не прикурив ее. Нянька сидела рядом с ним и всхлипывала. Она была убеждена, что ее выгонят.

Когда бьюик уехал, Сергачев посмотрел на верх дома и сказал:

– Третий этаж – не ошибаюсь?

Новосильцева усмехнулась:

– Следили за мной, конечно.

– Ну как же без этого? – признался Петр Петрович. – Сами понимаете.

– Понимаю.

Едва они вошли в квартиру, как нянька бросилась к Новосильцевой, ломая руки:

– Мадам!.. Я так виновата!.. Конечно, вы не можете простить меня, но Христос свидетель…

– Помолчите, Мари-Жанна, – приказала Новосильцева. – Налейте в таз теплой воды. И приготовьте кофе мне и месье. Он не только ребенка спас, но и вас. Так что вечером усерднее помолитесь Христу и поблагодарите его и заодно месье Леграна. Он заплатил переломом руки за вашу безалаберность.

– Благодарю вас, месье, – нянька с мольбой смотрела на Петра Петровича, вытирая кулаками слезы.

– Воду! – приказала Новосильцева. – Гипс я разведу сама. И подайте бинты. Потом кофе и займитесь ребенком.

Пока готовилась гипсовая смесь, Новосильцева аккуратно сняла с Сергачева жилет.

– А рукав придется разрезать. Рубашку новую получите, не хуже. Вы с моим мужем почти одной комплекции.

– Я готов потерять десять рубашек, лишь бы продолжить знакомство с вами, – с воодушевлением заверил Петр Петрович.

– Не обольщайтесь преждевременно, – отрезала Новосильцева. – Сюда садитесь, к окну, в это кресло.

Накладывая на локоть гипсовую повязку, она спросила вполголоса:

– Полагаю, легенда ваша не очень надежна, если вы отказались от госпиталя?

– Пока не очень, – признался Петр Петрович. – Я, собственно, только начал печататься. Надо было кем-то вам представиться, вот и представился крупным журналистом. Для разговора.

– Решили, что старую лису вам обмануть – пару пустяков, – проворчала Новосильцева. – И не таких псов повидала. Поопытнее, позлобнее.

– Нет, меня предупреждали: с вами надо откровенно и не юлить.

– А вы попытались! – упрекнула Новосильцева.

– Просто оробел, уж не взыщите.

– На первый раз прощаю. А вот и кофе.

Когда кофе был разлит по маленьким голубым чашкам полупрозрачного фарфора, Новосильцева спохватилась:

– Что же это я! Мари-Жанна! У нас остался коньяк?

– Полная бутылка, мадам, – прибежала из кухни нянька.

– Несите всю. И для меня рюмку.

Они выпили за счастливый исход, за здоровье ребенка. Потом нянька, которая была также прислугой за все, принесла бутерброды с сыром и марсельскими сардинами, и они выпили за здоровье друг друга. Глаза у Петра Петровича повлажнели и слегка заблестели. Новосильцева налила ему еще одну.

– Не много ли? – засомневался он.

– В самый раз! – заверила его Новосильцева. – Как раз наш случай.

Когда Петр Петрович дожевал бутерброд, Новосильцева посмотрела на него и туманно произнесла:

– Гляжу на вас и себя вспоминаю. Я случайно попала в разведку, под влиянием других людей, и потом жалела, что вовремя не ушла. Вам не приходилось жалеть?

– Ни разу, – ответил Петр Петрович. – На эту службу я попал сложным путем, но вполне осознанно.

– Были студентом, наверное. Маркса начитались, Ленина? Дальше легко представить: юношеский протест против чего угодно, лишь бы ощутить свою значимость.

– Маркса, признаться, я во время своего ученья вообще не читал. В ноябре семнадцатого в Москве вместе со своими товарищами юнкерами отбивал атаки Красной гвардии от Кремля. Когда большевики подкатили пушки, был ранен осколком, сумел добраться до квартиры родной тетки, она в Марьиной Роще живет. Сильно рисковал: муж у тетки большевик, а пока я валялся у них и выздоравливал, он стал чекистом. Но меня не выдал. Наоборот, пожалел.

– И обратил в свою веру.

– Да, причем это вышло как-то само собой. Маркса он мне не навязывал, но объяснил простую вещь, после чего у меня, ненавидевшего большевиков, мозги стали на место.

– Так сразу и стали? – усомнилась Новосильцева.

– Алексей Степанович – простой рабочий. И открыл мне глаза просто. Общество, сказал он, похоже на человеческий организм и существует и действует по тем же законам, как и обычный человек, каждый из нас. Если допустить, что накопленное богатство – своего рода жир, который для человека тоже богатство и накопление, то этот жир должен располагаться в организме равномерно. Иначе человек нездоров. Если жир в слишком большом количестве откладывается на животе, на печени, на сердце, такой человек долго не живет. Так и в обществе. Если огромное богатство скапливается в руках одной небольшой группы, такое общество нездорово, и будущего у него нет. Свое существование оно может продлить одним способом: убивая себе подобных, разжигая постоянные войны, захватывая чужие земли, богатства, рабов.

– Значит, всем поровну? – усмехнулась Новосильцева.

– Зачем же? Тоже не справедливо. Общественное богатство надо распределять по труду. В СССР сегодня самый большой заработок у тех, чей труд приносит наибольшую пользу: у ученых, инженеров, потом, понятно, идут военачальники, рабочие и остальные. Так мне дядька объяснял суть большевизма. Такой же простой, как в Библии: «Кто не работает, тот не ест». Власть должна принадлежать труду, а не капиталу. И всё. Постепенно Алексей Степанович привлек меня к своей службе. Пришлось закончить специальные курсы. И вот я здесь.

– Вы здесь, и сразу – неудача, – поддела его Новосильцева. – А французский откуда такой хороший? Даже отличный.

– Так бабка моя – француженка, Жакетта Легран. Думаете, все-таки неудача?.. Пожалейте меня, Евдокия Федоровна, а?

– Хорошо. Давайте так. Я вам ничего не обещаю. Точнее, обещаю, что ничего обещать не буду. Так с чем вы ко мне подошли? Что нужно вашим начальникам? Но сначала скажите, почему вы уверены, что я вас не выдам?

– Потому что мои начальники считают, что вы – порядочный человек, Евдокия Федоровна. Кстати, комиссар Яковлев, Василий Васильевич…

– Он женат? – перебила Новосильцева.

– Да.

– Дайте слово, что больше никогда не упомянете об этом человеке. Понимаете, о чем я, если вы действительно агент разведочной службы?

– Понимаю. Даю слово.

– Итак?

– Вы, конечно, лично помните семью царя Николая Второго.

– Еще бы! Очень хорошо помню. Мы с группой известного вам комиссара проследили семью с Тобольска до их последних минут жизни и даже после смерти в Екатеринбурге.

– И великую княжну Анастасию хорошо помните?

– Ее – лучше всех. А, вот вы о чем! – догадалась Новосильцева. – Я тоже читаю газеты. Вы о той сумасшедшей из Берлина? Так ведь таких Анастасий уже десятка полтора объявлялось, и все фальшивые.

– Скажите, Анастасия могла выжить?

– Да зачем она вам! – отмахнулась Новосильцева. – Живая, мертвая – советской власти не все равно?

– В том-то и дело, что не все. Сейчас сильно активизировались антисоветские белые организации. Их подпитывают и направляют, в основном, англичане. И немцы собираются лезть в большую политику, не очень для нас благоприятную. Хотя СССР имеет с Германской республикой большие торговые и другие, скрытые, но очень важные связи.

– Черный рейхсвер? Запрещенная подготовка германских авиаторов? Это уже не секрет, да и скандал давно затих.

– Сейчас серьезную опасность для нас представляет РОВС. Российский общевоинский союз ведет против СССР большую подрывную работу – диверсии, убийства видных государственных служащих, военных… С ним тесно смыкается Высший монархический совет. И хоть великий князь Кирилл объявил себя императором, люди, хорошо знающие закон о престолонаследии Российской империи, утверждают: если бы Анастасия вдруг оказалась живой, то именно она первой имеет право на трон.

– А где он, этот трон? В каком амбаре хранится? – съязвила Новосильцева. – И какое дело до него советской власти? Только дурак может всерьез мечтать о восстановлении династии.

– Трон – категория, конечно, мифическая. Но борцы за него вполне реальные. Война за него и против нас идет нешуточная, с кровью и большими жертвами. Кровь, в основном, льет Советская Россия.

– Столь велика угроза переворота? – удивилась Новосильцева.

– Даже малой угрозой пренебрегать нельзя. Маленькая дырочка разрушает самую мощную плотину, это вам голландцы подтвердят. Так вот, нам хотелось бы знать: та, которая объявилась в Берлине, самозванка или реальное лицо? Такое знание даст возможность для будущих комбинаций. Но прежде все-таки ответьте: могла ли Анастасия спастись?

– Не только могла. Она спаслась. В ту ночь я держала ее на руках – раненую, избитую, покалеченную, с выбитыми зубами, почти потерявшую разум…

– А вы можете подробней, с самого начала?

– Подробностей не так много. Есть свидетельства участников расстрельной команды. Когда убитые лежали на полу и их обыскивали, Анастасия вдруг страшно закричала и поднялась. На ней не было ни одной раны, пули, предназначенные ей, попали в сестру Татьяну, которая закрыла ее своим телом.

– Вам откуда известно о Татьяне? – живо спросил Сергачев.

– От самой Анастасии.

– А вы что там делали? И как туда попали?

– Группа известного вам комиссара намеревалась выкрасть Романовых из-под ареста и все-таки отправить в Москву, выполнить приказ Ленина. Но мы опоздали. Прибыли к увозу трупов в коптяковский лес, на сожжение. Мы последовали за грузовиком с мертвецами. А когда машина свернула в лес, в чащобу, в болото, где и застряла, то недалеко от машины, в кустарнике я и наткнулась на Анастасию. Мы ее забрали.

– Но как такое могло произойти? Как она могла бежать? – не отставал Петр Петрович.

– Очень просто. Она не бежала. Бежать у нее не было сил. Вы представьте обстановку. Густой лес, темень, едва только фары светят. Чащоба непролазная, болото, ямы, мочажина. Грузовик увяз. Мертвецов стали перегружать на пролетки, лошади перепуганы, рвут в стороны. Трупы падают на землю, их в темноте снова отыскивают, подбирают, снова грузят на пролетки, они снова норовят выпасть…

– Этого достаточно. Вполне она могла упасть в кустарник и там остаться.

– Она доползла почти до дороги. Там мы ее и нашли.

– А дальше что?

– Комиссар приказал солдату Чайковскому о ней позаботиться. Увезти в город и там спрятать. Всё. Больше мне ничего не известно.

– И какие у вас предположения? Версии?

– Это я должна вас спросить, – заявила Новосильцева. – Вы лучше должны знать, что с ней произошло дальше.

– Ошибаетесь.

– Вы, похоже, не готовились к выполнению собственного задания. Или ловите меня на чем-то? Мы же договорились: со мной – полная откровенность.

Петр Петрович покачал головой, погладил уже застывшее гипсовое полено и сказал озабоченно:

– Клянусь, не понимаю, о чем вы, Евдокия Федоровна.

– Поясняю. Большевики недосчитались Анастасии. И объявили усиленный поиск, на поимку девушки бросили большие силы. Искали в Екатеринбурге и других городах. В конце концов поймали. В Пермской ЧК ее уверенно опознал доктор Уткин. Слышала – правда или нет – в Пермь специально выезжал колчаковский следователь Соколов и убедился: Анастасию чрезвычайка поймала и расстреляла. Так что искать ее в Берлине или еще где нет никакого смысла.

– Ах, вы о том случае… вернее, операции, – туманно произнес Сергачев.

– Мама! – послышалось издалека, и Новосильцева спохватилась и побежала в детскую.

Она пробыла там полчаса, а все это время нянька вертелась около Сергачева, вытирая с чистых книг пыль, и переставляя без нужды статуэтки на комоде. Сергачев понял: крестьянская девка больше смерти боится, что ее выгонят, и ищет у него заступничества. При нынешней безработице ей только на панель.

– Как вы думаете, месье, – шепотом жалобно спросила Мари-Жанна, – мадам все-таки простит меня? Или просто так сказала…

– Простит, простит, – заверил Петр Петрович.

– Если она не будет без толку болтаться под ногами, – уточнила Новосильцева, входя в гостиную. – Уже шесть часов, Мари-Жанна, скоро вернется месье Базиль, а вы здесь ерундой занимаетесь. Готовьте ужин.

– На двоих?

Новосильцева вопросительно посмотрела на Сергачева, тот замотал головой и поднялся.

– Возражения не принимаются, – заявила она. – На троих.

Потом еще раз наполнила рюмки, и они выпили уже без бутербродов.

– Странно, что вы назвали расстрел великой княжны операцией, – сказала Новосильцева.

– Да, операцией, – подтвердил Петр Петрович. – Начальство, и не только местное, было очень обеспокоено. Трупы расстрелянных сожгли – доказательств уничтожения всех нет. А тут еще недосчитались двоих.

– Кого еще? – спросила Новосильцева.

– Мальчика. Тоже пропал бесследно. Возможно, тоже выпал, но спастись, конечно, не мог, истек кровью: гемофилия. Вот чекисты в Перми и решили инсценировать арест и расстрел княжны, чтоб выбить у белых возможность использовать ее персону в пропаганде и вообще, как знамя. Так что поимка Анастасии в Перми – операция прикрытия, чтобы дать всему миру понять: все появившиеся потом Анастасии – скорее всего, самозванки, – объяснил Петр Петрович.

– Но мертвой Анастасию никто не видел.

– В том-то все и дело.

– Так что вы от меня хотите?

– Немногого, Евдокия Федоровна. Эта берлинская девушка, которую называют по-разному, сейчас находится на лечении в больнице святой Марии. Не могли бы вы на нее взглянуть. А еще лучше побыть около нее некоторое время, внимательно понаблюдать, изучить получше, чтоб не было ошибки.

– Что же, – она подумала. – Это будет нетрудно. Пожалуй… пожалуй, я могла бы прокатиться в Берлин и полечиться в хорошей больнице, тем более, что мечтаю о хорошем отдыхе уже двадцать лет. Только ведь больница не бесплатная.

– Само собой, все расходы будут компенсированы, – поспешил добавить Петр Петрович. – В разумных пределах.

– Ах, оставьте. Хотя… Неизвестно, какими окажутся расходы. Мы живем довольно скромно и вынуждены считать каждый франк.

– Вот и замечательно, – обрадовался Петр Петрович. – Когда вы сможете?

Она не успела ответить. Открылась дверь – на пороге стоял муж.

– Ты вовремя! – заявила Новосильцева. – У нас, как видишь, гость. Познакомься, месье Легран из «Фигаро». А это мой супруг – Василий Филиппович Разумцев. Кстати, месье Легран приехал из России, только об этом никто не должен знать.

Разумцев ничего не сказал. Испытывающе и даже удивленно он смотрел в лицо Сергачеву. Потом подошел и молча пожал ему руку.

Что-то в поведении мужа не понравилось Новосильцевой. «Почему он на меня не посмотрел, как вошел, а сразу направился к гэпэушнику? Ведь любой муж в таком случае машинально смотрит на жену – дескать, кого привела?»

– Вы знакомы? – с подозрением спросила она.

Разумцев резко обернулся:

– Нет!

– Нисколько не знакомы! – поспешно ответил Сергачев, и она поняла, что оба врут.

– Значит, незнакомы, – вздохнула она. – Что ж, будем ужинать.

2. Конечно, не она

Анна-Анастасия

Изучив подпись и печать, доктор Бруннер повертел в руках листок и присовокупил с усмешкой, оглядывая Новосильцеву, словно увидел ее впервые:

– Признаться, мне еще никогда не приходили такого рода письма. Да еще в столь очаровательном воплощении.

Он хотел положить бумагу в ящик стола, однако Новосильцева аккуратно листок у него из рук выхватила.

– Этот документ принадлежит не вам, герр доктор.

– Так что вам нужно? – грубо спросил Бруннер.

– Мне необходимы сведения… все сведения, в том числе и чисто врачебные, подробные, об одной из ваших пациенток. Она…

– Стоп, стоп! – запротестовал доктор. – Никаких сведений! Ни о ком! Здесь лечебное учреждение, и, по нашим правилам и согласно врачебной этике, мы строго оберегаем наших пациентов от постороннего любопытства.

– Но подпись советника Вайса…

– Да пусть хоть подпись самого рейхсканцлера Штреземана! Мы правительственным бюрократам не подчиняемся. А полиции – тем более.

– Это вам только так кажется, доктор, что вы не подчиняетесь полиции, – заявила Новосильцева.

– Тем более, какой-то там Вайс… – брезгливо добавил Бруннер.

«Похоже, в Германии евреев ненавидят с каждым годом всё больше», – подумала Новосильцева.

– Ну, знаете ли, сегодня Вайс, а завтра Браун1, – многозначительно произнесла Новосильцева. – Но интересы германского государства превыше всего, не так ли? Об этом даже коричневые мальчики Рема и Штрассера распевают на улицах.

– Но вам-то какое дело до наших интересов? – неожиданно вскинулся доктор Бруннер. – Вы не немка, даже не француженка!

– У Германии много разных друзей, – многозначительно ответила Новосильцева. – И их становится все больше с каждым днем.

Тут доктор оглядел Новосильцеву с новым интересом.

– Так чего же вы хотите, любезная фрау? – с неожиданной готовностью произнес он. – Спрашивайте.

Она спрятала письмо в ридикюль.

– В вашей больнице лечится некая дама, именующая себя великой княжной Анастасией Романовой, дочерью последнего русского царя.

Доктор вдруг заулыбался, хихикнул и махнул пренебрежительно.

– Ах, эта! Да и какие тут секреты? Кроме медицинских, конечно, – спохватился он. – Не понимаю, зачем вы выбрали такой сложный путь. Особа эта довольно известная. Многие ею интересовались и продолжают интересоваться. Но, тем не менее, она, как угасшая звезда, постепенно сходит со сцены.

– Первое: кто оплачивает ее пребывание? Оно, надо полагать, влетает в копеечку.

– Ммм, – замялся доктор. – Тут все непросто.

– А вы попроще, герр доктор, – посоветовала Новосильцева.

– Первое. Сама себя она великой княжной не именует. Наоборот, всячески уклоняется от такого титула. Называет себя фрау Анна.

– Анна? Интересно. Так реальную княжну называли в семье. Точнее, Аной. И что о ней известно лично вам?

– Немного. Налицо сильнейшее нейропсихологическое расстройство, обусловленное, очевидно, сильными переживаниями, с которыми фрау Анна Чайковская сама справиться не может и сегодня.

– Чайковская?

– Да, она утверждает, что была замужем. И это фамилия по мужу. Кроме того, лет шесть назад она перенесла мозговую лихорадку, что имело отрицательные последствия для ее психики. Пациентка страдает периодической амнезией, иногда не ориентируется во времени и пространстве, теряет простейшие навыки поведения в быту. Например, навык к простейшему арифметическому счету. Ей пришлось учиться ему заново. Она признавалась, что пережила тяжелую личную катастрофу, которая роковым образом сказалась на ее психике.

– Какую же катастрофу?

– Потеряла семью. Большевики расстреляли.

– При каких обстоятельствах? – живо спросила Новосильцева.

– Отказывается рассказывать. Однажды попробовала, но дело кончилось приступом – бредом с потерей сознания и галлюцинациями.

– Значит, она все-таки ненормальная.

Доктор Бруннер поморщился и покачал головой.

– Так нельзя утверждать наверняка. И в современной медицине такой термин не используется. Иногда она впадает в пограничные состояния, то есть, бывает на грани нормы. Но у нас она постепенно поправляется. И восстанавливает навыки повседневной жизни. Уже умеет открывать и закрывать кран с водой, не стоит подолгу перед дверью, не зная, что с ней делать. Научилась заново определять время по часам. И вот что еще чрезвычайно важно: много читает. В основном, историческую литературу, журналы о светской жизни королевских семей Европы. Газеты мы нашим пациентам не рекомендуем и не даем. Разве в виде особого исключения. Да, еще она восстановила навыки письма.

– И что же она пишет? Кому?

– Содержание частных писем пациентов – вне нашей компетенции, – строго отметил врач.

– Вы на каком языке с ней общаетесь?

– Разумеется, на немецком, – ответил врач.

– По-русски говорит?

– Это не ко мне. Я русского языка не знаю. Но ее консультировал доктор Сергей Руднев, русский хирург. Вам стоит с ним поговорить.

– Так кто же она, по-вашему, княжна Романова или нет?

– Мне лучше таких вопросов не задавать. По простой причине: меня ее прошлое, как и настоящее имя, мало интересуют. Для меня она просто больная. Хотя и чрезвычайно необычная, что представляет интерес в плане исследований психики и обусловленного делинквентного поведения. То есть, различные отклонения и их причины. А вообще говоря, в целом, на взгляд не врача, а просто человека, поделюсь, так уж и быть, несмотря на вашего Вайса. Особа эта чрезвычайно интересная. Добавьте к сказанному: изысканная речь и хорошие манеры, и вдруг – неконтролируемые взрывы гнева по пустякам на прислугу, которая якобы недостаточно почтительна, даже на врачей, будто бы не понимающих ее и не умеющих лечить. И при всем – необычайно очаровательна. На нее никто не в состоянии сердиться. Несмотря на все, она покоряет всех вокруг. Даже медицинских сестер и горничных, на которых еще вчера кричала и грозила всех уволить. В общем, с ней скучать не приходится.