Прерванная связь

Я рассмеялась, решив, что он шутит.

Но он не улыбнулся.

— Почему?

Пауза растянулась. И именно в этой паузе что-то во мне впервые дрогнуло.

— Потому что я улетаю, Мари. В Лос-Анджелес.

— Ч-что? Когда?

— Через три дня.

Я смотрела на него, как оглушённая, и не могла подобрать слов.

— Надолго? — спросила я, и собственный голос показался чужим.

— Не знаю. Возможно, да.

После этих слов внутри будто разверзлась пропасть. Я почувствовала, как лечу вниз — без дна, без опоры, без воздуха. Всё, что ещё минуту назад казалось прочным и настоящим, рассыпалось пылью. Я была уверена, что у нас всё серьёзно. Он ни разу — ни одним словом, ни намёком — не дал понять, что может исчезнуть вот так, внезапно.

— Но это же… чертовски далеко.

Он поспешил добавить:

— Мы будем на связи. Я буду приезжать, как только смогу.

— Я полечу с тобой.

— Нет, ты должна учиться, это важно.

— Что тебе там понадобилось?

— Там больше возможностей.

— Для чего?

— Это Голливуд, Мари. Шоу-бизнес, влияние, деньги. Благодаря тебе я понял, что хочу развиваться именно в этой сфере. Дай мне время, и я смогу помочь тебе стать настоящей звездой, как ты и мечтаешь. Хотя ты уже звезда.

— Значит, станешь моим продюсером? — усмехнулась я.

— Как вариант.

Я прикусила губу. Эти слова звучали разумно, правильно, взрослым языком будущего. Но мне было восемнадцать, и моё будущее рушилось прямо сейчас.

Связь? Редкие приезды?

Это было не то, чего я хотела. Не то, о чём мечтала, когда он держал меня за руку и говорил, что у меня бездонные глаза. Я чувствовала себя разбитой. Не просто расстроенной — преданной. Всё лето я шла к нему навстречу с открытым сердцем, а он уже тогда смотрел куда-то дальше — за океан, в другой мир, где для меня, возможно, просто не было места.

— Ответь мне честно, Пол, между нами всё серьёзно или я для тебя просто интрижка?

Он нежно обхватил моё лицо ладонями, чуть сжал щёки и приподнял его вверх.

— Я без ума от тебя, жемчужинка.

— Это не ответ, — выдохнула я, утопая в его стальных глазах. — Я ведь люблю тебя. Я…

Он не дал мне договорить, накрыв мой рот горячим поцелуем. Мы занялись сексом, после этого он ещё долго шептал мне разные приятные вещи, но так и не сказал три главных слова в ответ. Не сказал, что любит, что между нами всё серьёзно.

Но я доверилась ему. Я всё равно доверилась ему.

С тех пор как он уехал, мой мир будто погас. Не рухнул, нет. Словно кто-то медленно выкрутил свет, оставив меня в полутени. Внутри стало пусто и гулко, как в зале после концерта, когда зрители уже разошлись, а эхо ещё бродит между стен.

Тоска и ревность сжирали меня. Я представляла его в другом городе, среди других людей, других женщин. Свободного, красивого, без обязательств. У меня начала развиваться настоящая паранойя, когда он не отвечал на мои сообщения больше минуты. Я звонила и писала ему каждый день, спрашивала где он и что делает.

Сначала он отвечал на мои звонки, потом отписывался, что был занят и не мог взять трубку. Потом всё свелось к редким смс. Вскоре я перестала писать ему первой, я устала и мне надоело вести себя как безумная истеричка. Вдобавок взыграла наконец проснувшаяся женская гордость. Если действительно любит и скучает — напишет сам.

И так наступила тишина, которая открыла мне глаза. Он больше никогда не напишет мне и не позвонит. И самое ужасное… это была я. Точнее, это случилось из-за меня. Если бы не моя одержимость музыкой, Пол остался бы в Гамбурге, а не улетел в другой мир, полный соблазнов. Я сама открыла ему дверь и отпустила туда, где он мог легко забыть обо мне.

И он забыл.

Примерно через месяц после его отъезда меня резко затошнило прямо на лекции. Я сорвалась с места и еле успела добежать до туалета, как меня вырвало прямо в раковину. Девчонка, находящаяся по правую руку от меня, брезгливо сморщила нос и посоветовала мне сделать тест на беременность.

— Я не беременна, просто отравилась.

Это было странно, я не могла отравиться, потому что за последние дни практически ничего не съела. На следующий день тошнота вернулась, а вместе с ней — страшное осознание. Я даже не обратила внимание на задержку, полностью погрязнув в мыслях о Шефере и своём разбитом сердце. Не заметила, что моя грудь стала чересчур чувствительной, а низ живота неприятно тянуло.

Я купила тест по дороге домой. Руки дрожали. Когда появились две полоски, мне стало холодно. По-настоящему холодно.

Я не думала о разнице во времени, когда схватила телефон. Я вообще ни о чём не думала. Просто набрала номер Пола и принялась слушать долгие гудки.

Он не ответил.

Я позвонила снова.

И ещё раз.

И ещё.

Наконец в трубке щёлкнуло.

— Алло? — рявкнул он.

Голос был чужим и раздражённым. На фоне отчётливо были слышны звуки вечеринки, но мне было плевать.

— П-Пол… — всхлипнула я и зажала рот рукой. — Я…

— Мари, ты можешь перестать постоянно названивать? — перебил он, хотя я не звонила ему уже больше недели, а он даже не заметил. — Я же писал тебе, что занят. У меня нет времени на эту бесконечную болтовню.

Каждое слово било точно в грудь.

— Но ты же обещал, что мы будем на связи, — сказала я совсем не то, что собиралась.

— Это оказалось сложнее, чем я думал, — тихо ответил он. — Мари, слушай, мы хорошо провели лето. Развлеклись. Но на этом всё.

— Ч-что значит всё?

— Всё значит всё . Ты же не глупая девочка, должна понимать.

— Что понимать?

Послышался короткий, тяжёлый вздох.

— Тебе не место здесь. Не место рядом со мной. Прости.

«Развлеклись». «Не место рядом со мной».

Слова, которые перечеркнули всё — его поцелуи, шёпот, его «жемчужинка», его руки, его восхищённый взгляд в темноте зала.

Я стояла посреди комнаты с телефоном у уха и чувствовала, как что-то внутри меня трещит и ломается.

— Пол… я беременна, — прошептала я, но в ответ послышались лишь короткие гудки.

Я зажмурилась, сдерживая жгучие слёзы, и набрала снова. Один гудок — и тишина.

Снова.

На этот раз звонок оборвался ещё быстрее, будто меня отрезали нажатием кнопки. Я уставилась на экран, не понимая. Попробовала отправить сообщение:

«Пожалуйста, перезвони. Это важно».

Сообщение повисло с пометкой «не доставлено».

«Я беременна».

То же самое.

Сердце заколотилось так, что стало трудно дышать. Я позвонила ещё раз, но безрезультатно. Отправила ещё несколько смс — но они все улетали в пустоту. И в этот момент до меня дошло: он меня заблокировал. Ублюдок просто вычеркнул меня из своей жизни, занеся мой номер в чёрный список.

Только тогда я осознала, что это конец. Он не вернётся ко мне. Потому что не любит меня и никогда не любил.

Я смотрела на экран, где мои слова висели мёртвым грузом, и вдруг внутри стало так тихо. Будто кто-то взял и выключил во мне всё живое. В тот момент я физически почувствовала, как что-то каменеет в груди. Это было моё маленькое доверчивое сердце.

Я медленно опустила телефон. Слёзы перестали течь сами собой, и вместе с их отсутствием пришла ясность: мне не нужно напоминание о нём. Никакое. Я не хочу носить в себе частицу человека, который растоптал мои искренние чувства и назвал наше лето «развлечением».

Я прижала ладонь к животу. Там была жизнь. Невинная. Ни в чём не виноватая. Но я думала только об одном: я осталась одна. Мне восемнадцать, какие дети в этом возрасте? Впереди учёба, сцена, мечта, к которой я с самого детства стремилась. И я не готова тянуть за собой тень человека, который не нашёл в своей жизни места для меня.

— Я сделаю аборт, — прошептала вслух.

И после этих слов почувствовала, как вдобавок к закаменевшему сердцу почернела моя душа.

Глава 6

— Вот же мудила! — эмоционально констатирует Рейна, когда я замолкаю.

— Угу.

— Но аборт ты так и не сделала. Почему?

— Я… не смогла.

Отчасти благодаря врачу, который дал мне три дня на раздумья, и матери, которая смогла убедить меня не делать этого. Она рассказала, что у меня могла быть старшая сестра или брат, но из-за решения сделать аборт этого не случилось, а мама чуть не лишилась возможности иметь детей вообще. Я появилась только спустя четыре года после их тщетных попыток.

Когда папа узнал о моей беременности, он попытался выяснить, кто отец ребёнка, но я так глубоко ушла в себя, что до меня было не достучаться. Я не хотела говорить им — да вообще никому — что связалась с Шефером. Почему-то чувствовала, что это ни к чему хорошему не приведёт, а папа всегда недолюбливал их семью — точнее, Конрада.

Лили родилась здоровой девочкой весом три килограмма. Она так звонко и заливисто кричала, что врачи сразу окрестили её будущей певицей. Как выяснилось, она была зачата примерно в конце августа. Иронично — будто сама жизнь пыталась удержать нас рядом. Но когда я узнала об этом, мне уже было всё равно.

«Я не хочу этого ребёнка».

Эта мысль пришла сразу. Сначала — когда я узнала о беременности. Потом — когда впервые взяла Лили на руки. Внутри меня не было радости, лишь пустота. Ни любви, ни нежности, ни того самого материнского инстинкта, о котором все говорят с таким благоговением, я не испытывала. Только усталость и желание, чтобы всё это оказалось ошибкой. Чтобы мне позволили вернуться назад. В жизнь, где я — просто Адель Мари Бергер. Девочка. Дочка. Не мать.

Но назад пути не было.

Первый год её жизни прошёл как в тумане. Я делала всё, что должна: кормила, переодевала, укладывала спать. Но механически, без эмоций, как будто это происходило не со мной. Когда она плакала, звук её плача проходил сквозь меня, не задевая ничего внутри. И от этого я начинала ненавидеть себя. Какая мать так чувствует?

Никакая.

Значит, я — не мать.

Я не сразу поняла, что нахожусь в депрессии. Сначала исчезли силы, потом интерес ко всему вокруг. Потом — я сама.

Ещё во втором триместре я взяла академический отпуск в институте, чтобы прийти в себя и научиться быть матерью. Я говорила всем, что обязательно вернусь. Но прошёл год, и ничего не изменилось. Музыка, которая когда-то была моим дыханием, больше не вызывала во мне ничего. Ноты на бумаге казались чужими, пианино всё так же стояло в углу гостиной с закрытой крышкой, и я месяцами не прикасалась к клавишам. Когда пришло время подавать документы на возвращение, я долго смотрела на экран ноутбука и в итоге просто закрыла его. Так я окончательно ушла из института своей мечты.

После этого я совсем перестала выходить из дома, перестала отвечать на сообщения друзей, перестала даже смотреть в зеркало. Я существовала, не жила. Моё тело было рядом с ребёнком, а сознание — где-то очень далеко.

Я перестала кормить её грудью, потому что молоко пропало. Врачи заключили — стресс. Организм отказывается. Я и так это знала, ведь сама осознанно отказывалась от всего. Но в первую очередь — от неё. От маленькой девочки, которая ни в чём не была виновата.

Меня спасли родители. Они ни разу не упрекнули меня в беспечности, они просто были рядом и во всём помогали. Мама возилась с Лили, кормила её, меняла пелёнки, играла с ней. Папа молча приносил мне чай и оставлял его на тумбочке, даже зная, что я не притронусь к нему.

Однажды мама села рядом со мной и тихо, осторожно сказала:

— Ади, милая, тебе нужно поговорить с кем-то. С тем, кто не часть семьи.

Сначала я отказалась. Мне казалось, что это бессмысленно. Но потом согласилась, потому что хуже уже всё равно быть не могло.

На терапии собирались люди с разными проблемами: кто-то с тревогой, кто-то с депрессией, кто-то с трудностями в отношениях. Но все приходили за одним: чтобы быть услышанными.

Именно там я впервые произнесла вслух:

— Я не люблю своего ребёнка.

Я ждала, что меня осудят, но этого не произошло. Никто не смотрел на меня с отвращением. Никто не говорил, что я чудовище. Мне просто дали высказаться, и пока я говорила, внутри становилось чуть менее тесно.

Именно там я позже познакомилась с Рейной. В то время она потеряла отца, переживала тяжёлую болезнь матери и одновременно пыталась справиться с уходом парня, который бросил её, узнав о беременности.

Позже мы начали разговаривать после сеансов. Она не задавала лишних вопросов, не жалела меня и не учила жить, потому что сама училась. Рейна стала для меня настоящим примером и мощным пинком под зад. У неё не было никакой поддержки, но она всё равно не опустила руки. Она заботилась о матери, любила своего ребёнка и ей ещё хватало сил работать в двух местах. В сравнении с ней моя жизнь казалась курортом, ведь мне во всём помогали оба родителя, и я могла не работать вообще.

После терапии и бесед с подругой мне стало легче. Но я всё ещё смотрела на Лили и думала о том, что она заслуживает кого-то другого, кого-то лучше. Настоящую мать.

Не меня.

И однажды, когда Лили исполнился год и один месяц, она посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами и вдруг сказала:

— Ма-ма.

Это было первое слово, которое она произнесла осознанно.

Мама.

Не бабушка, не дедушка, которые проводили с ней бо́льшую часть времени.

Я.

В этот момент что-то внутри меня сломалось и одновременно собралось заново. Она выбрала меня. Несмотря ни на что. Несмотря на всё, чего я не дала ей, она всё равно выбрала меня.

И тогда я приняла решение: я больше не буду прятаться. Я больше никогда не буду слабой и стану той матерью, которую она заслуживает.

Когда Лили исполнилось три, я снова поступила в университет, но уже в другой, попроще. Педагогический факультет, музыка с углублённым изучением английского. У меня больше не было желания петь, пение стало чем-то механическим. И, может быть, именно поэтому преподавание стало для меня тем, что нужно: можно было отдавать ученикам знания и эмоции, не превращая себя в бездушного робота на сцене.

Я училась ночами, когда Лили спала. Родители всё так же помогали мне, забирали её из сада, сидели с ней во время экзаменов. После окончания университета я подала документы в начальную школу на должность учителя музыки. Мне казалось, что это моё место. Младшие дети, более мягкая среда, меньше давления. Но вакансию уже закрыли, и вместо этого мне предложили ту же должность в гимназии, где работала моя мать. Официальный контракт, высокая зарплата (даже несмотря на отсутствие опыта), оплачиваемый отпуск, больничные, социальные гарантии. Всё это звучало почти как сказка. Я согласилась, потому что знала, что лучше вряд ли найду.

Первый год в гимназии оказался настоящим адом. Мне было двадцать пять, но выглядела я на двадцать. Невысокая, сильно похудевшая из-за стресса, без громкого поставленного голоса. Дети чувствуют слабость сразу. Они не воспринимали меня всерьёз, шептались за спиной, огрызались.

Самыми смелыми были старшие классы.

— Фрау Бергер, вы точно учительница, а не стажёрка?

— Вас сюда по блату взяли?

— Адель, ты слишком горячая для училки. Может, погуляем после уроков?

— Если мы будем хорошо себя вести, дадите свой номер, Фрау Бергер?

В первые недели я возвращалась домой со слезами на глазах. Казалось, что я снова та восемнадцатилетняя девчонка, которая не справляется. А мне не нравилось чувствовать себя беспомощной.

Я начала учиться смотреть прямо, молчать так, чтобы тишина становилась тяжелее слов. Стала жёстче, чем я есть на самом деле. Изменила себя внешне. Рейна прозвала меня мышкой из-за сходства с Гайкой9, любимой героиней её сына. Поэтому я обрезала свои светлые длинные волосы по плечи и покрасила их в тёплый каштановый цвет, чем привела отца в ужас. Удобные балетки сменила на туфли на каблуке, вместо блузок — закрытые строгие платья. Смотря в зеркало, я больше не видела девочку. Я видела женщину. Взрослую, решительную, готовую быть сильной ради себя и своей дочери. И постепенно дети перестали видеть во мне свою одноклассницу. Они стали видеть границу. И больше не переходили её.

Лили росла. Сначала это было почти незаметно. Новые слова, новые привычки, новые вопросы — простые и безобидные.

«Почему небо голубое?», «А почему кошки мурлычут, а свинки хрюкают?», «Почему зимой холодно?»

Я охотно отвечала на всё, спокойно, терпеливо, даже когда уставала. Потому что теперь я была матерью. Настоящей матерью. Я научилась ею быть.

Но потом пришли другие вопросы. Те, к которым невозможно подготовиться.

Это было вечером. Лили уже почти шесть, мы сидели на кухне после ужина. Она рисовала, высунув кончик языка, я мыла посуду.

— Мамочка?

— Да, золотце?

— А где мой папа?

Моя рука замерла, сердце сделало один тяжёлый удар, потом второй. Я медленно поставила кружку на стол и повернулась к ней.

— Почему ты спрашиваешь?

Она пожала плечами, не поднимая глаз от рисунка.

— У всех есть папа. У Лены есть. И у Евы. И у Ральфа. Они приходят за ними в садик иногда.

Пауза.

— А у меня нет. Почему?

Мой взгляд опустился на лист бумаги перед ней. Три фигуры. Посередине — маленький ребёнок в зелёном сарафане с раскинутыми руками. С одной стороны — женщина в платье в горошек, как у меня. С другой — мужчина в чёрной рубашке и штанах. Они держали ребёнка за руки.

Семья.

Полноценная. Правильная. Такая, какой у неё никогда не было.

Лили тщательно закрашивала мужчине рубашку чёрным карандашом, стараясь не выходить за контур. Аккуратно, с любовью, которой неоткуда было взяться. Отцу, которого она никогда в жизни не видела.

У меня перехватило дыхание. Потому что в её мире он существовал. Живой, настоящий, стоящий рядом с ней.

А в моём его не было.

И никогда не будет.

Сначала я попыталась уйти от ответа. Сказала, что семьи бывают разными. Что у неё есть я, есть бабушка и дедушка. Она слушала, кивала. И на какое-то время успокоилась.

Прошли недели, потом месяцы. В один из вечеров Лили вдруг снова подняла на меня свои серьёзные голубые глаза и начала заваливать меня вопросами:

— Мамочка, а как выглядит мой папа?

Или:

— Он меня видел?

Или:

— А как его зовут?

Каждый раз внутри меня что-то лопалось. Каждый раз я чувствовала, как трещал под ногами тонкий лёд, по которому я так осторожно ходила все эти годы.

И однажды я не выдержала. Я устала после работы, после бесконечных голосов, вопросов, требований. У меня не осталось сил на разговоры.

Лили стояла в дверях кухни, маленькая, лохматая, в своей любимой пижамке с выцветшими звёздами.

— Мамочка?

Я уже знала, что она спросит.

— Ты точно не знаешь, где папа?

Я вздохнула.

— Знаю.

Её чудесные глаза расширились.

— Правда? Где он?

Я зажмурилась всего на мгновение, чтобы не видеть этой чистой радости. Чтобы набраться решимости для очередной лжи.

Открыв глаза, заставила себя говорить спокойно.

— Он умер.

Лили замерла.

— Умер?

Я кивнула.

— Да. Давно. Когда ты была совсем маленькой.

Ложь обжигала горло. Я сказала это ужасное слово специально, чтобы в её детской голове не возникало надежды, которая могла бы разбить её сердце позже. Чтобы она не вздумала искать его, когда вырастет.

Дочка смотрела на меня долго, не моргая. Как будто пыталась понять, как должен чувствовать себя человек, услышав такое.

— А он… любил меня?

Этот вопрос почти физически сделал мне больно.

— Да, — прошептала я. — Очень.

Она молчала, закусив нижнюю губу. И я увидела, как в её глазах погасло что-то. Тот самый маленький огонёк надежды, который, оказывается, всё это время там был.

Затем Лили медленно кивнула. Она приняла мой ответ. Потому что дети верят своим матерям. Безусловно. Безоговорочно.

— Я пойду спать, — тихо сказала она.

— Хорошо, золотце.

Она ушла, а я осталась стоять посреди кухни, не в силах пошевелиться, пытаясь сдержать рыдания, душащие горло.

В ту ночь я долго сидела на краю её кровати. Слушала её ровное дыхание, смотрела на светлые кудрявые волосики, пухлое личико, такое спокойное, доверчивое. И ненавидела себя и её отца за ложь, которую пришлось сказать. За собственную слабость. За то, что украла у неё правду.

Но так нужно.

Я повторяла это снова и снова, как молитву.

Так. Нужно.

Потому что некоторые двери должны оставаться закрытыми. Потому что некоторые люди не заслуживают быть чьими-то отцами. Пол Шефер осознанно сделал свой выбор пятнадцать лет назад, когда заблокировал меня. С тех пор в нашем мире для него нет места. Есть только я и моя дочь.

После того вечера Лили больше не спрашивала про отца. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Слово «папа» исчезло из её словаря так же быстро, как исчезает свет в окнах, когда в доме гаснет электричество.

Сначала я думала, что она просто приняла эту новость и успокоилась.

Но как же я ошибалась.

Лили больше не задавала вопросов вообще ни о чём, она просто изменилась. Раньше по вечерам она носилась по гостиной с дедушкой, визжала от смеха, строила из подушек крепости и объявляла их королевствами, а папа подыгрывал ей с таким азартом, будто сам был ребёнком. Теперь она чаще сидит наверху одна. Улыбается реже, сдержаннее, будто экономит радость. Она всё ещё обнимает меня по утрам и вечерам, но по-другому. Осторожно. Как будто боится, что я могу сломаться. Исчезнуть. Или тоже… умереть.

Когда ей исполнилось десять, изменения стали ещё заметнее. Переходный возраст пришёл не с криками и хлопаньем дверей, а с тишиной. Она закрывалась в своей комнате, начала носить наушники, спрашивала всё у «Гугла», а не у меня. На вопросы отвечала коротко и сухо.

— Как дела?

— Нормально.

— В школе всё хорошо?

— Да.

Она перестала рассказывать мне о мелочах: о том, кто с кем поссорился, кто в кого влюбился, какие глупости творят одноклассники. Раньше она делилась всем. Теперь — почти ничем.

Иногда я сижу у её двери и думаю, что это расплата. За ту ложь. За то, как тогда погас огонёк в её глазах. За то, что я решила за неё, какую правду она заслуживает.

Я говорю себе, что это просто возраст. Что все дети со временем отдаляются. Что это нормально. Но в глубине души я знаю: что-то в ней надломилось тогда. Она приняла мою версию мира, приняла смерть человека, которого никогда не знала. И в тот момент стала чуть старше, чем должна была быть.