Прерванная связь

Рейна, моя единственная лучшая подруга, и Пол, единственный мужчина, которого я любила, и который разбил моё сердце, оказывается учились вместе. На одном факультете. Это просто… в голове не укладывается.

Пол изменился. Теперь он совсем не тот парень, в которого я когда-то влюбилась без памяти. Тот Пол был мягким, живым, улыбчивым. А этот превратился в жёсткого, холодного циника. Самоуверенного и наглого. Всё, что осталось общего между ними — длинные волосы и ледяные руки.

И тем не менее ты всё равно прыгнула ему в койку.

Ногти до боли впиваются в ладони. Да. Прыгнула. И буду винить себя за эту слабость — пусть и приятную, но слабость — всю оставшуюся жизнь.

Невольно вспоминаю, как вчера позволяла ему лапать меня в клубе, как строила из себя очарованную дурочку, обнимаясь с ним. Нельзя быть такой легкомысленной и беспечной. Я учитель музыки, а не девица по вызову. Вдруг меня бы увидел кто-то из родителей? Что бы обо мне подумали?

А следом вспоминаю, как Шефер страстно целовал меня в такси — безумно, жадно, будто смертельно соскучился, хотя даже не знал, а точнее, не помнил меня.

Но зачем он целовал меня так, словно между нами уже была история? Словно я значила для него нечто больше, чем просто случайная женщина на заднем сиденье. Его руки скользили по мне уверенно, без колебаний — как будто он возвращал своё.

Но он не возвращал, не узнавал, и даже не пытался. Ничего. Я была для него новой. Чужой. Одной из. За всю ночь он даже не спросил меня ни о чём личном, мы просто трахались, как кролики.

Он правда забыл меня.

И это оказалось больнее всего.

Выходит, тогда я действительно ничего для него не значила. Была настолько несущественной, что меня можно было стряхнуть, как пыль. Выкинуть из памяти. Забыть без усилий.

Мысль об этом режет сильнее, чем его наглость, чем его «мышка», чем его самодовольная улыбка. Раз он забыл — значит, я не оставила следа. Не задержалась в его жизни ни на секунду. Всё, что было между нами, имело значение только для меня. Он был эпизодом. А я сделала из него главу.

Именно поэтому вчера у меня и сорвало крышу. Потому что тело всё ещё помнит то, что разум пытается столько времени забыть. Потому что стоит ему коснуться — и я снова та девчонка, которая смотрит на него снизу вверх и верит каждому слову, каждому взгляду.

А вчера он так на меня смотрел…

Я не хотела его. Я хотела вернуть ту версию себя, которая была с ним в счастливом прошлом — наивную, влюблённую, уверенную, что её выбирают навсегда.

Вот почему я позволила ему целовать себя. Вот почему не остановила. Потому что он — единственный мужчина, с которым однажды я ощутила ту самую редкую связь. Он помог мне поверить в себя. С ним я оживала. Была смелой, лёгкой, настоящей.

И вчера я на мгновение снова стала такой.

Стоит только подумать о прошлой ночи, вспомнить его глухие томные стоны, как по коже пробегает дрожь, а между ног тянет сладкой, постыдной болью. Я всё помню: помню, как он касался меня, как его холодные пальцы скользили по моей коже, заставляя выгибаться навстречу, как его горячие губы оставляли ожоги на моей шее, груди, животе. Как я сама тянулась к нему, не в силах остановиться.

Закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться от воспоминаний, но перед внутренним взором снова и снова вспыхивают обрывки.

Мои пальцы в его длинных волосах. Его дыхание между моих бёдер. Мой собственный голос и смех — чужой, незнакомый, сорванный. Моё тело, которое предало меня первым.

Господи…

Я позволяла ему всё. Позволяла брать меня в любых позах. Позволяла себе забыться. Позволяла себе чувствовать.

Щёки вспыхивают от стыда. В меня словно вселился демон похоти. Я одновременно хочу забыть эту порочную ночь навсегда — и никогда не забывать.

Это самое страшное: не то, что он снова появился — а то, что одного его прикосновения оказалось достаточно, чтобы разрушить все стены, которые я строила годами.

Изначально план был другим. После того, как он вчера обошёлся с Рейной, а после этого начал проявлять ко мне настойчивые знаки внимания, я подумала, почему бы не поиграться с ним. Подразнить, заставить потерять контроль, а затем подловить в компрометирующем положении, что подорвало бы репутацию этого «безупречного звёздного продюсера».

Я хотела, чтобы он хоть раз почувствовал себя слабым. Использованным.

Хотела, чтобы он заплатил.

Но алкоголь в крови и эта проклятая, не подчиняющаяся моей воле страсть, вспыхнувшая за столом в ту секунду, когда его губы коснулись моих, спутали мне все карты. Стёрли годы ненависти. Стёрли разум. Оставили только желание.

Теперь я чувствую себя грязной, предавшей подругу и собственные принципы.

Браво, Адель.

Пора что-то менять в своей жизни. Через три недели в гимназии3 как раз начнутся каникулы, я смогу выдохнуть, спокойно заняться поиском квартиры и наконец-то съехать от родителей.

И, пожалуй, нужно снова начать ходить на свидания, а то, как мы вчера выяснили, слишком долгое сексуальное воздержание — сомнительная жизненная стратегия.

Когда я приезжаю домой, родители уже сидят за столом и завтракают, что не может меня не расстроить. Я планировала войти тихо и незаметно проскользнуть на второй этаж.

— Доброе утро, дорогая! — мягко произносит мама, бросая на меня взгляд поверх тонкой оправы очков и делая вид, что это самое обычное утро, а я не выгляжу так, будто сбежала из борделя.

Её зовут Сóфи Бергер, она учитель литературы в гимназии «Лессинга» — в той же гимназии, где работаю и я. Почти всё время проводит среди книг, тетрадей и подростков, которые сначала не понимают, зачем им нужны стихи и старые романы, а потом вдруг начинают читать их запоем. Она всегда спокойна и немного задумчива — бóльшую часть времени её мысли витают где-то между страницами книг и стопками домашних заданий. И всегда безупречно выглядит: оливковая блуза заправлена в свободные бежевые брюки, светлые волосы собраны в аккуратную причёску, на лице ни грамма лишней косметики и почти нет морщин, если не считать тонких складок в уголках глаз и губ.

Отец сидит напротив неё в своей неизменной клетчатой рубашке, с кружкой чёрного кофе в руке. Леонард Бергер — повар по образованию. Его отец Ханс был немцем, а мать Кьяра — итальянкой.

Вообще-то настоящее имя папы — Леонардо (так настояла Кьяра, чтобы сохранить в нём хотя бы частичку Италии), но со временем имя сократилось до привычного всем — Леонард. В молодости он окончил кулинарную школу, но почти всю жизнь проработал управляющим в одном старом гамбургском баре. Годы среди стойки, разговоров и ночной суеты научили его куда большему, чем любая кухня: терпению, общению с разными людьми и тому, как держать на плаву заведение.

Несколько лет назад отец наконец решился на то, о чём всегда мечтал — открыл небольшой итальянский ресторан в тихом районе города и назвал его Chiara — в честь матери. Он даже нанял пару поваров-итальянцев и сам стал шеф-поваром. Теперь он почти всё время проводит у плиты, доказывая своим поварам, что немец тоже может сварить приличную пасту. Ради этого папа даже записался на курсы итальянского и освоил YouTube, часами смотря ролики шеф-поваров из Неаполя и Болоньи.

Не отрывая взгляда от газеты, он коротко кивает мне:

— Buongiorno, tesoro4. — Язык он до сих пор не выучил, но любит вставлять подобные фразочки, чтобы «придать итальянского колорита». — Что-то ты рано сегодня.

Шутит, несмотря на суровый вид.

— Доброе утро. Ли́ли ещё спит?

В этот момент второй этаж взрывается от звуков хардкора. Мама вздрагивает, чуть не расплескав чай на кроссворд. Отец лишь качает головой, закатив глаза.

— Madonna santa… Questa non è musica, è guerra!5

Не понимаю, о чём он, но полностью с ним согласна.

Вздохнув, поднимаюсь наверх. Быть матерью девочки-подростка — всё равно что жить рядом со стихийным бедствием. Никогда не знаешь, что именно тебя ждёт за дверью: взрыв, бойкот или тотальное игнорирование.

Год назад Лили хотела стать блогером, и я была только за. Она в поиске себя, и я стараюсь поддерживать её в любых начинаниях. Но недавно она передумала быть блогером и заявила, что станет рокершей, как какая-то Тейлор Момсен6. Начала красить ногти и подводить глаза чёрным, волосы практически перестала расчёсывать, создавая таким образом «иллюзию хаоса» на голове, повесила на стену постеры мрачных рок-групп, названия которых я даже не могу произнести. Всё бы ничего, но теперь всем нам приходится мириться и с её новыми музыкальными пристрастиями типа хардкора.

Музыка грохочет так, что перила вибрируют под моей ладонью. Будто демоны устроили концерт. Ну почему она не может слушать что-то спокойное и милое? Нину Чубу7, например.

Останавливаюсь у двери и на секунду прикрываю глаза, собираясь с духом и готовясь к очередной конфронтации.

Как же быстро она повзрослела. Кажется, ещё только вчера помещалась у меня на руках. Ещё вчера её самым большим страхом был монстр под кроватью. А теперь этот монстр — внутри неё. В гормонах, в мыслях, в каверзных вопросах, на которые у меня нет готовых ответов.

Стучу.

— Лили.

Музыка не стихает.

Стучу громче.

— Лили!

Через пару секунд звук резко обрывается. Дверь распахивается, и на пороге появляется моя дочь — как всегда, растрёпанная, в огромной футболке со странным аниме-принтом, с недовольным лицом и глазами, которые кажутся слишком взрослыми для её возраста.

Мои глаза. Только холоднее.

— Что? — бросает она.

Я открываю рот, но на мгновение забываю, что хотела сказать, и просто смотрю на неё, пытаясь удержать в голове две версии сразу: эту — угловатую, колючую, чужую — и ту пухлую маленькую девочку, которая когда-то сладко засыпала у меня на груди.

— Доброе утро, — говорю мягко.

Она пожимает плечом.

— Угу.

И уже собирается закрыть дверь.

— Подожди, — останавливаю её.

Дочь замирает, но не смотрит на меня.

— Я дома.

Тишина между нами натягивается, как тонкая нить. Лили поворачивается и обводит меня с ног до головы. Этот сканирующий взгляд, до боли напоминающий взгляд её отца, заставляет меня поёжиться.

— Я заметила, — отвечает с кривой улыбкой. — Судя по внешнему виду, хорошо вчера потусила с Рейной, да?

Судя по ехидному тону и акценту на имени, она догадалась, что «тусила» я совсем не с подругой.

— Да, мы неплохо посидели, — улыбаюсь, как ни в чём не бывало. — Сделай музыку потише, пожалуйста. Она мешает бабушке с дедушкой.

— Ладно.

— Спасибо. Я буду у себя.

— Ага.

Я уже почти развернулась, когда дочь вдруг спрашивает:

— Погоди, а где мой чокер?

Я хватаюсь за шею — пусто. Роюсь в сумочке — и тоже ничего.

О нет.

— Извини, я… видимо, потеряла его.

— В смысле, потеряла? Я же его совсем недавно купила и даже ни разу не надела! В чём мне сегодня идти на тусу?

— На какую ещё… «тусу»?

— Ты что, ещё и про день рождения Карлы забыла? — чуть ли не рычит она. — Ты же обещала отвезти меня!

Да, забыла. Я просто ужасная мать.

— Конечно не забыла. Прости, золотце, я сейчас дам тебе денег на новый чокер.

— Не надо, — цедит дочь сквозь зубы и захлопывает дверь прямо перед моим носом.

Вот и поговорили.

Гадство, ну и куда он подевался? Я точно помню, что из клуба уезжала в нём. Если только…

Вот чёрт!

Кажется, грёбаный чокер остался в том грёбаном номере.

∞

— Мышка, ты на громкой. Объясни, пожалуйста, чем ты, мой маленький божий одуванчик, умудрилась разозлить Пола Шефера? — выпаливает Рейна, едва я принимаю вызов, выйдя из душа. — Он только что звонил Стефану и требовал у него мой номер, чтобы найти тебя.

Внутри холодеет. И пары часов не прошло. Как он вообще нашёл свои вещи? Спецотряд, что ли, вызывал?

Зажмуриваюсь и почти физически чувствую, как в голове медленно, со скрипом складывается пазл.

Это был не просто отель.

Это был его отель — точнее, отель его семьи. Тот самый, про который он когда-то давно рассказывал мне вскользь.

И, конечно, там были камеры. В холле, коридоре, в лифте — везде.

Я практически вижу это: он стоит в служебном кабинете, смотрит запись, как я выхожу из номера с его вещами, запихиваю их в урну и семеню к лифту.

Ну я и дура. Надеюсь, он хотя бы в полицию на меня не заявит.

С другой стороны, раз это его отель, что-то долго он искал. И вообще он уже должен быть в небе.

Получается, он не улетел?

— Он ещё в Гамбурге? — спрашиваю, затаив дыхание.

— Да, но он звонил из самолёта, — отвечает Стефан. — Ты здорово его разозлила, подруга.

— Прости, Стефан, я не хотела подставлять тебя.

— Да брось, я сам оставил ему свою визитку.

— Я бы на твоём месте сменила номер, — фыркает подруга. — Вообще не понимаю, зачем ты снова пытаешься подружиться с этим куском дерьма.

— Он не такой плохой, каким может показаться.

— Он всегда считал и до сих пор считает себя лучше других.

— Ты предвзято к нему относишься.

— А ты…

— Рейна, мы можем поговорить наедине? — вклиниваюсь я, прерывая их перепалку.

— Конечно. Я уже ухожу. Перезвоню, когда буду в такси.

∞

— Значит, ты провела ночь со Стефаном?

— Ага, — хмыкает Рейна. — А ты ушла с Шефером.

— Угу…

— Одним «угу» ты тут не отделаешься. Я жду подробности, Адель.

Я вздыхаю, но тут же спохватываюсь:

— Подожди, ты ведь не дала ему мой номер?

— Нет конечно. Послала его на три весёлых буквы, после чего этот неженка бросил трубку. Что ты натворила?

— Немного проучила его, — отвечаю уклончиво, подпиливая отросшие ногти до минимальной длины.

— Проучила? Как это понимать? Как ты вообще решилась уйти с ним? Я не узнаю тебя, мышка.

Да я сама себя не узнаю.

— Потому что я уже была знакома с ним.

— Как это — знакома?

— Общались. По молодости.

Если это можно так назвать.

— Адель, честное слово, если ты продолжишь говорить загадками, я возьму у Стефана его номер и сдам тебя с потрохами!

— Ладно! — вскрикиваю я и уже тише добавляю: — Он мой бывший.

— Кто именно? Коллега? Парень? Муж?

Поджимаю губы, размышляя над ответом.

— Я считала его своим парнем. Он… был моим первым мужчиной.

— Ох-ре-неть, — выдыхает Рейна. — Ты и этот мешок с дерьмом встречались?

— Да. А ещё он… — кошусь на дверь и понижаю голос почти до шёпота. — Рейна, то, что я сейчас скажу, должно остаться только между нами.

— Я унесу все твои секреты в могилу, мышка, ты же знаешь.

— Он отец Лили.

Глава 5

— Что? — вскрикивает Рейна. — Ты же говорила, что её отец умер.

— Говорила.

— Тогда как… То есть на самом деле… Оу, Ади… Что между вами произошло, раз ты решилась сказать… такое? Как вы познакомились вообще?

Я откладываю пилочку в сторону, проверяю, плотно ли закрыта дверь в мою спальню и делюсь с подругой подробностями нашей встречи.

И тем, что ещё никому и никогда не рассказывала.

Я встретила Пола Шефера, когда мне было восемнадцать. Я только закончила гимназию и собиралась поступать в BIMM — Британский и Ирландский институт современной музыки, который в то время считался одним из самых престижных учебных заведений для молодых музыкантов.

Музыка всегда была моей страстью, моим дыханием, и я с самого детства знала, что хочу развиваться только в этом направлении. Родители были не против. Отец тогда работал управляющим в элитном баре Blue Note в Альтоне,8 где часто выступали живые музыканты и джазовые коллективы. Я мечтала быть среди них.

Учёба в институте стоила недёшево, поэтому я попросила отца устроить меня на лето в бар в качестве исполнителя, чтобы хоть немного помочь родителям и заработать себе на одежду. Сначала он отмахнулся, заявив, что я не должна думать о таком, ведь я его единственная дочка, и он хоть все деньги потратит, лишь бы я была счастлива. Это растопило моё сердце, но я не отступила, и после моего недельного нытья папа сдался — он редко отказывал мне в чём-то, особенно когда я строила большие щенячьи глаза.

Так я стала выступать в баре по четвергам и субботам. Вставала у микрофона, закрывала глаза и пела от души, пропуская музыку через себя. Иногда садилась за фортепиано и аккомпанировала местным группам, у которых по тем или иным причинам не было своего клавишника.

И спустя месяц там появился он .

Сначала я заметила его серые глаза, которые за всё выступление не отрывались от меня ни на секунду. Они выделялись на фоне тёмного зала.

Он сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, и, не стесняясь, разглядывал меня. Я ничуть не растерялась, так как уже привыкла к подобному вниманию со стороны мужчин — к тому же бояться мне было нечего, рядом со мной всегда был отец.

В свои восемнадцать я была довольно фигуристой. Пышная грудь третьего размера, большая круглая задница совсем не модельных стандартов, тонкая талия, длинные светлые волосы и голубые глаза. Все эти черты вместе создавали какой-то убойный эффект на мужчин.

Отец называл меня маленьким купидончиком — в детстве я особенно сильно была на него похожа из-за вьющихся волос — и это прозвище мне не нравилось. Никогда не считала этих богов любви милыми пухляками, я считала их толстыми. А значит, я тоже была толстой. Я стеснялась своей пышной фигуры, коротких ног, но ничего поделать не могла. Таким «добром» меня зачем-то наградила природа, так что оставалось только смириться.

После выступления ко мне подошёл Конрад Шефер, частый гость этого заведения.

— Вот она, сын, та жемчужина, про которую я тебе говорил.

«Жемчужина»?

Я перевела взгляд влево, на его сына, который был совсем на него непохож. Он выглядел… необычно. Ростом около 180 сантиметров, с длинными тёмными волосами, одет во всё чёрное. Особое внимание привлекали его светлая кожа и яркие серые глаза.

Конрад сказал, что ему очень понравилось моё выступление и что он приходит сюда только ради меня. Что я стала его маленькой музой. Я смутилась, но не успела ничего ответить, так как зазвонил его телефон, и Конрад был вынужден отойти.

Мы с Полом остались наедине. Он всё так же продолжал молча сканировать меня глазами, и от его взгляда по моей коже расползались колючие мурашки.

— А тебе понравилось моё выступление? — спросила я, потому что молчание становилось всё более неловким.

— Да, — просто ответил он, и по его тону было непонятно, серьёзен он или просто сказал так из вежливости. — Как тебя зовут?

Все в баре знали меня под вторым именем — Мари — и я представилась именно так.

— Мари.

— Пол.

— Приятно познакомиться, Пол.

Я широко улыбнулась и зачем-то протянула ему свою руку. Уголок его губ пополз вверх. Я тут же почувствовала себя глупо и хотела уже убрать ладонь, но он внезапно подхватил её и чуть сжал. Его пальцы были очень холодными, почти ледяными, и я невольно вздрогнула. Он заметил это и снова усмехнулся. В следующую секунду его губы коснулись тыльной стороны ладони. Они были горячими, и от такого резкого контраста моё тело пробрал неожиданно приятный ток.

— Взаимно, жемчужинка.

Несмотря на мрачный вид, Пол понравился мне гораздо больше его отца, внимание которого больше пугало. С того вечера он стал появляться в баре чаще. Без Конрада. Просто садился в глубине зала и смотрел, как я пою.

Я начала ловить себя на том, что его внимание волнует меня, заставляя сердце безумно колотиться в груди. Он не был похож на моих придурочных одноклассников, не был похож на Георга, с которым я встречалась в выпускном классе. Он был словно не из этого мира. Серьёзный, взрослый. Другой. Немного угрюмый, но обходительный и галантный.

Его интерес ко мне был очевиден даже для такой неопытной в любовных делах девушки, как я. Он хотел меня, я видела это по пожирающим моё тело глазам. И впервые почувствовала себя привлекательной и желанной.

Поэтому когда он пригласил меня поужинать, я не раздумывая согласилась.

За ужином я узнала, что ему двадцать три, и он вместе со старшим братом помогает отцу в развитии сети отелей. Я призналась ему, что хочу стать певицей, на что он заявил, что мне нужен продюсер, ведь одной добиться успеха будет тяжело.

— У тебя есть кто-то на примете? — поинтересовалась я.

Он лишь покачал головой и глубоко задумался, больше к этой теме мы не возвращались.

В тот вечер он впервые поцеловал меня. Сначала мягко, словно проверяя мои границы, и когда я приоткрыла рот, вдыхая приятный запах бергамота, исходящий от его кожи, сначала коснулся кончиком языка моего, а затем чувственно переплёл их. Меня словно прострелило, и я поняла, что «французские поцелуи» с Георгом в школьной подсобке были совсем не поцелуями, а просто размазыванием слюней по моему лицу. Они совсем не возбуждали меня, а вызывали лишь отвращение, тогда как поцелуи Пола вызывали в моём теле внутренний переворот и прилив сумасшедшего жара между бёдер. От одного лишь поцелуя с ним я впервые по-настоящему ощутила, что такое желание.

Я захотела большего. И когда через неделю таких встреч Пол привёз меня в один из своих отелей, мы перешли все разумные границы. Я первая набросилась на него — этот мужчина буквально сводил меня с ума своим хриплым голосом и ледяными руками.

Он стал тем, кто открыл для меня мир наслаждений. Стал моим личным пособием Камасутры.

И, конечно же, я моментально в него влюбилась.

Наш роман был тайным и длился всё лето, я буквально утонула в нём. Мне было трудно поверить, что сын такого богатого и влиятельного человека заинтересовался мной, обычной девчонкой. Но это было взаправду.

Пол был чутким, нежным, деликатным, будто я была фарфоровой статуэткой в его руках. Он часто говорил, как ему нравятся мои формы, как завораживают мои бездонные глаза, как я приятно пахну — мятой и лавандой. После таких слов я чувствовала себя королевой и не сомневалась: он тоже влюблён в меня. Я чувствовала между нами какую-то необъяснимую, почти пугающую близость — будто мы были связаны тонкой, невидимой нитью.

Я не говорила родителям о наших отношениях, хотя мама точно догадывалась, что у меня кто-то появился, ведь меня буквально распирало от счастья, я постоянно улыбалась, как идиотка. Я боялась знакомить их, боялась отпугнуть этим Пола, поэтому решила повременить. Он всё так же звал меня Мари, хотя чаще всего — жемчужинкой, и я не поправляла его. Решила сообщить о своём полном имени при официальном знакомстве с родителями.

Когда я наконец на это решилась, август уже подходил к концу. Через неделю начиналась учёба, и мне показалось правильным перестать прятать нас, вывести наши отношения из полумрака бара в свет обычной жизни.

Я выбрала вечер после его очередного визита, когда воздух ещё хранил запах нагретого асфальта и лета. Сказала почти небрежно, стараясь скрыть волнение:

— Я хочу познакомить тебя с родителями.

Пол молчал. Его серые глаза стали заметно холоднее.

— Не думаю, что это хорошая идея, — наконец спокойно ответил он.