Там, где спят бабочки. Легенда о дочери леса

Агнес обернулась. Комната была пуста. Только лёгкий запах жасмина остался в воздухе, совсем не арвеннский. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как из-за стены будто кто-то смотрит. И впервые подумала, что, может быть, во дворце действительно кто-то не спит.

После ухода Лиссы тишина стала другой. Не как раньше – вязкой и сонной, а какой-то… нарочитой, будто дворец сам затаил дыхание, наблюдая, что она сделает дальше. Агнес долго сидела на кровати, перебирая края покрывала, мягкого, но чужого. Потом резко поднялась. Видимо, в Арвенне ожидали, что она будет послушной – но Илларийская кровь не умела долго сидеть на месте.

«Не выходите из покоев», – повторилось в голове чужим голосом. И именно поэтому она пошла к двери. Коридор встретил её прохладой и светом, похожим на рассвет под водой. Пламя в настенных светильниках не колыхалось – будто и оно боялось дышать. Плиты пола отливали серым блеском, и каждый шаг отзывался лёгким эхом. На мгновение Агнес ощутила детское волнение – как будто она сбежала с урока. Ей даже захотелось улыбнуться.

– Миледи, – голос заставил её обернуться.

У двери стояли двое стражников. Те же, что сопровождали её в дороге. Высокие, закрытые, одинаковые. Один из них, кажется старший, шагнул вперёд:

– Вам запрещено покидать покои без разрешения.

– Разве я в темнице? – спросила она с лёгкой усмешкой, но взглядом – остро.

Он чуть замялся, не ожидая вопроса.

– Таков порядок.

– А если я хочу просто пройтись? – она подняла бровь. – Воздух здесь тяжёлый. Даже птицы летают медленнее.

Второй стражник кашлянул, но ничего не сказал.

Первый ответил:

– В покоях есть окна, миледи. Воздух проходит и через них.

Она сделала шаг ближе, и его рука – почти незаметно – опустилась к эфесу меча. Не угрожающе, скорее, по привычке. Агнес остановилась, выпрямилась и тихо произнесла:

– Тогда принесите мне сад.

Он моргнул.

– Что?

– Если я не могу пойти к воздуху, пусть воздух придёт ко мне. Цветы. Травы. Всё, что растёт. Если уж вы так преданы приказам, передайте это вашему королю. Пусть решает, опасна ли я с веточкой лаванды в руках.

Стражник молчал. Только подбородок его дёрнулся. Она видела – он не привык, чтобы с ним так говорили. Но в этом не было вызова, только уверенность человека, который привык, что слово может быть действием.

Он коротко поклонился. – Я передам, миледи.

Когда он ушёл, Агнес ещё немного стояла в пустом коридоре, слушая, как утихает звук шагов. А потом вдруг рассмеялась – тихо, но от души.

– Сад, – сказала сама себе. – Интересно, что принесут. Камни или горшок с пеплом?

Она вернулась в покои. Открыла окно. Свет теперь стал ярче, а за ним – гул города. Далёкий, но настоящий. Кто-то смеялся. Где-то на площади играла музыка – простая, народная, но живая. Агнес вдохнула глубже. И поняла – мир не так уж неподвижен. Да, вокруг камень, но под ним всё равно бьётся сердце. И если Деймар думает, что сможет остановить весну, он ошибается. Она повернулась к зеркалу. Зеркала не было. Только гладкая поверхность стены, в которой отражался свет.

– Прекрасно, – сказала она. – Значит, я теперь безликая. Придётся вспомнить, кто я, по памяти.

И, засмеявшись снова – чуть нервно, чуть дерзко – опустилась на подоконник.

Под ногами проплывал город, а за спиной спал дворец. Но где-то в глубине этого сна уже шевелилась жизнь. Тёплая, настойчивая. Как девчонка из Илларии, которая решила не подчиняться тишине. День тянулся, как вязкая нить. Часы здесь не звенели – время двигалось по-другому, то ли замедляясь, то ли складываясь само в себя. Солнце почти не заглядывало в окна. Только редкие лучи пробивались сквозь облака и ложились на пол, как следы от воды, оставленные чьими-то шагами. Агнес сидела у окна. Подол её платья рассыпался по полу, и на ткани играли отсветы света. Она ждала – не потому, что надеялась. Скорее, чтобы доказать самой себе: если уж она что-то сказала, мир обязан ответить. Так учили её в Илларии – не отступать, если слова были сказаны с верой.

Она пыталась читать, но книги, оставленные на столе, были странные. Тяжёлые, пахли пылью и железом, и в каждой – больше о приказах, чем о мечтах.

Наверное, их писал сам воздух Арвенна, – подумала она. – Сухо, без звуков.

Часов через шесть – если здесь можно было считать время – дверь тихо скрипнула. Вошли трое. Двое слуг и тот же стражник, что утром стоял у двери. На руках они несли что-то большое, накрытое серым полотном.

– Миледи, – сказал стражник. Голос был чуть мягче, чем утром. – Передали из садов.

Он кивнул, и слуги поставили у окна три глиняных горшка.

Когда ткань сняли, Агнес затаила дыхание.

В первом горшке – лаванда. Во втором – тимьян. А в третьем – роза. Настоящая, белая, с лёгким розовым отблеском на лепестках. Воздух в комнате сразу изменился – стал теплее, живее. Агнес подошла ближе, коснулась лепестков кончиками пальцев. Они были холодные, но живые.

– Передали из садов, – повторил стражник. – Как вы и просили.

Она подняла глаза.

– Благодарю.

Он кивнул, но не ушёл сразу. Несколько секунд стоял, будто чего-то ждал. Потом сказал:

– Его Величество сам распорядился.

Агнес чуть удивилась, но виду не подала.

– Правда? Как щедро.

Он поклонился и ушёл. Когда дверь закрылась, Агнес осталась одна. Комната теперь пахла Илларией. Она села на пол перед цветами, убрала волосы за уши и просто смотрела. Свет от окна падал на лепестки, и те будто оживали.

Она вспомнила свой сад. Тот, настоящий – с жасмином, лилиями, колодцем, где вода звенела по утрам. Марта тогда говорила: «Цветы – это способ не забыть, что жизнь умеет быть мягкой».

А здесь всё было другим. Даже роза. Она не пахла. Совсем. Агнес наклонилась ближе. Носом почти коснулась лепестков. Запах был – но слабый, какой-то чужой, будто кто-то смыл с неё аромат и оставил только форму.

– Без запаха, – сказала она вполголоса. – Как сны без сна.

Она откинулась на пятки и рассмеялась тихо.

– Сад без запаха. И всё же мой. Спасибо, ваше величество.

На следующее утро дверь её покоев открылась не тихо – с глухим звуком, будто кто-то слишком долго держал воздух за щекой и наконец выдохнул.

На пороге стояла Лисса, чуть бледнее, чем обычно.

– Миледи, вас ждут в нижней галерее. Сегодня совет при дворе. Король пожелал, чтобы вы присутствовали.

Агнес подняла глаза от книги, которой не читала.

– Сегодня? – в голосе прозвучало лёгкое удивление. – Рано он вспомнил, что я здесь.

Лисса не ответила. Только тихо добавила:

– Не бойтесь, миледи. Сегодня всё будет спокойно.

Путь до галереи занял несколько минут, но для Агнес это был целый спектакль.

Каждый поворот, каждая лестница – как сцена, где её взгляд ловили невидимые глаза. Она чувствовала, как стены слушают шаги, как портьеры шевелятся от едва уловимых движений воздуха. Дворец был не мёртв – просто слишком внимательный.

Коридоры выводили её всё ниже, пока не открылась длинная галерея, залитая мягким светом. По обе стороны стояли колонны, а между ними – окна, высокие, как в храмах. На подоконниках – старые фрески, и кое-где между трещин пробивалась зелень: тонкие побеги плюща.

Эдгаровы сады всё ещё помнят дорогу сюда, – подумала Агнес.

У стены стояли люди – придворные, советники, старшие стражи. Мужчины в строгих плащах, женщины – в глубоких, неярких тонах, без золота и блеска. Их лица были собраны, спокойны, но не каменные. В каждом – отпечаток привычки молчать и слушать. Когда Агнес вошла, они обернулись. Никто не склонился слишком низко, но и ни в одном взгляде не было враждебности. Скорее – осторожное любопытство. И что-то вроде тепла, которое прячут, как свечу от ветра.

Впереди, у мраморного стола, стоял старик. Белые волосы, мягкий изгиб плеч, руки, пахнущие бумагой и воском. Когда Агнес подошла, он поклонился чуть ниже, чем того требовал этикет.

– Миледи, честь видеть вас при дворе. – голос его был тёплый, как вода. – Я Оррен, управляющий библиотекой Его Величества. Когда-то я служил при Эдгаре.

На противоположной стороне зала стоял музыкант. Старый, с серебряной прядью в волосах, в руках у него – лютня. Он наигрывал что-то простое, светлое, и в этой мелодии было то, что Агнес узнала сразу: Илларийская песня. Она подняла голову. Музыкант встретил её взгляд и едва заметно улыбнулся. Тонко, с уважением, но без раболепия – так улыбаются люди, которые ещё помнят весну. В груди Агнес стало тепло. И это тепло было почти болью. Придворные говорили тихо, почти шёпотом. Лисса стояла у двери, наблюдая за ней с осторожным одобрением.

Агнес прошла мимо советников, и один из них – пожилой мужчина с лицом, обветренным от горного ветра – отступил в сторону, пропуская её. И когда в дверях появился Деймар, зал на миг стих, но не замер. Музыкант продолжил играть. Оррен выпрямился, и даже Лисса не отвела взгляда. Агнес поняла: да, он ожесточил всё вокруг, но не всех. Некоторые сердца просто спрятались глубже – чтобы дождаться часа, когда можно будет биться снова. Она стояла рядом с королём. Он не смотрел на неё, но его рука едва заметно касалась подлокотника кресла – почти рядом с её рукой. Так близко, что она почувствовала лёгкое тепло. И вдруг ей показалось, что вся эта страна – как тот сад с яблоней. Пока хоть один плод держится за ветку, зима не сможет победить.

Совет начался с дел привычных: поставки хлеба, налоги, дороги, стража. Слова звучали глухо, точно камни перекатывали с места на место. Советники говорили осторожно, будто каждый звук измеряли на весах. Агнес слушала молча. Пальцы её покоились на коленях, взгляд скользил по лицам. Все они – как будто высечены из одного камня. И всё же в некоторых она видела усталость. Не злость, не страх – усталость от того, что говорить перестало что-то менять. Когда очередной советник начал доклад о новых налогах, голос его дрогнул – коротко, почти незаметно.

– …повышение необходимо для укрепления границ…

Агнес подняла голову.

– Границы – от кого? – спросила спокойно.

Зал замер. Деймар чуть повернул голову, его взгляд коснулся её, как холодное лезвие.

Советник запнулся.

– Миледи… мы…

– Я просто спрашиваю, – мягко произнесла Агнес. – Ведь если врага нет, зачем закрывать ворота?

Пауза. Она чувствовала, как Оррен напрягся. Кто-то кашлянул, кто-то отвёл взгляд.

– Ворота, – произнёс Деймар, – нужны не только от врагов. Иногда – чтобы держать в узде тех, кто забывает, что порядок важнее покоя.

Он говорил тихо, но в этих словах звенело железо.

Агнес чуть улыбнулась.

– Тогда, быть может, стоит укрепить и окна? От тех, кто ищет свет.

Несколько человек невольно взглянули на неё. Даже Оррен – и на его лице мелькнуло что-то похожее на удивление. Деймар не ответил сразу. Только пальцем провёл по краю стола, будто стирая невидимую пыль. Потом сказал:

– Вы еще не являетесь официально моей супругой. То, что я вам позволил сейчас находиться здесь, не означает, что ваше мнение тут будет учитываться.

Агнес нахмурив брови, посмотрела на будущего супруга и тяжело вздохнула ничего не ответив. Совет продолжился. Агнес почти не вмешивалась больше. Но сама её тишина стала другой: не покорной, а внимательной, как у человека, который слушает не для согласия, а чтобы понять, где дышит жизнь. Иногда она все же задавала вопросы – не острые, просто любопытные.

«Почему сожгли старые архивы?»,

«Кто ухаживает за садами во дворце?»

И каждый раз, когда она говорила, воздух будто сдвигался, как вода под рукой.

К концу совета люди уже смотрели на неё иначе. Не как на чужую – как на что-то неожиданное. Как будто в их привычный каменный ритуал кто-то впустил воздух. Агнес шла медленно, считая шаги по плитам. Каждая плита – как вздох. Совет вымотал её, не умом, а самой атмосферой: плотной, сухой, как пыль на солнце. Она чувствовала, как слова, произнесённые за тем каменным столом, всё ещё звенят у неё в груди. Но усталость не была тяжёлой – скорее, как после долгого купания в море: тело ноет, но внутри лёгкость. Она свернула в боковой проход, чтобы сократить путь к покоям, и почти сразу столкнулась с кем-то – плечом, внезапно, беззвучно.

– Простите, – сказала, не сразу поднимая глаза.

– Это мне следовало смотреть под ноги, – ответил мужской голос, мягкий, чуть насмешливый.

Когда она подняла взгляд, сердце будто сбилось на миг. Перед ней стоял юноша – или уже мужчина – в простом сером камзоле, без знаков отличия. Волосы светлые, не как у Деймара, глаза – зелёно-серые, с тем светом, что бывает в утренней росе. Он не был похож на брата. В нём не было камня. Скорее – свет, прошедший сквозь него и оставивший след.

– Леди Агнес? – спросил он, чуть наклонив голову.

– Полагаю, слухи здесь распространяются быстрее, чем я хожу по коридорам, – ответила она, сдерживая улыбку.

Он усмехнулся.

– Это вы ещё не были в верхней галерее. Там стража знает, кто с кем поздоровался и как держал ложку на ужине.

Агнес позволила себе короткий смешок.

– Утешительно. Значит, у меня будет кто-то, кто напомнит, если я забуду, кто я.

Он чуть склонился, с театральной серьёзностью.

– Эрвин.

– Я знаю. – Она посмотрела прямо. – Ваше имя часто произносят шёпотом.

Он приподнял бровь.

– В Арвенне шёпот безопаснее громкого слова.

– Значит, вы человек осторожный?

– Скорее, наученный, – ответил он после паузы. – Осторожность здесь не добродетель, а привычка.

Он сказал это легко, но глаза потемнели. Агнес заметила. И вдруг почувствовала, как в груди сжалось – не жалость, а тихое узнавание. Он живой, – подумала она. – И, наверное, платит за это молчанием.

Они шли рядом. Ненадолго – просто потому, что путь у них оказался общий.

Он рассказывал о садах, о том, что в детстве сам сажал дерево при Эдгаре, но теперь туда не ходит – «слишком шумно молчит земля». Агнес слушала, не перебивая. Иногда их плечи почти касались. Ей хотелось чуть отступить – и в то же время остаться рядом. Когда они дошли до поворота, Эрвин остановился.

– Вам понравился совет?

Агнес усмехнулась.

– Слово «понравился» кажется слишком смелым для того, что я видела.

– Тогда пусть будет «не наскучил», – сказал он.

– Пусть будет «оставил послевкусие», – ответила она. – Как вино, которое не любишь, но помнишь.

Он засмеялся – тихо, почти шёпотом.

– Вот и правда илларийская кровь. У нас здесь не умеют говорить так, чтобы слова ещё пахли.

Она ответила взглядом – открытым, спокойным.

Он замер. На миг между ними повисло что-то – не неловкость, не напряжение, а просто пауза, где дыхание вдруг стало общим. И в этой паузе она поняла, что впервые за время пребывания в Арвенне ей не холодно. Агнес повернулась к нему так, как когда-то мать – с тем же доверчивым наклоном головы.

У Эрвина сжалось горло: в этот миг защита перестала быть обязанностью.

Она стала чем-то, что нужно было сделать, чтобы хоть одна женщина в его мире не исчезла.

Вечера в Арвенне были странные – не тихие, не шумные. Просто время здесь не знало, как себя вести после заката. Свет в зале был приглушён – факелы горели ровно, не колыхаясь. Вино в бокалах казалось темнее, чем должно, а голоса – чуть глуше. Агнес сидела справа от Деймара. Слева – Эрвин, чуть дальше Оррен и седой магистр Сетх, человек с лицом, похожим на мраморный череп. За окном ползла ночь – густая, сине-чёрная, как чернила, в которых тонули звёзды. Первое время все говорили о делах. О поставках, о новых дорогах, о замках на границе. Агнес молчала, слушала, крутила кубок в руках.

Но когда Сетх произнёс:

– Народ должен привыкнуть к порядку, без страха он распустится, —

она не выдержала.

– А разве страх не распускается ещё быстрее? – сказала спокойно.

Вилка, которой Оррен подносил хлеб, замерла в воздухе.

Сетх приподнял брови.

– Миледи полагает, что порядок возможен без страха?

– В Илларии порядок держится на доверии, – ответила она. – Люди сами приходят служить, когда знают, что их слышат.

– В Илларии мягкий климат, – вмешался Деймар. – Здесь земля суровее. Она требует крепких рук.

Агнес повернулась к нему, глаза её блестели.

– Земля? Возможно. Но люди всё равно не камни. Даже если вы заставите их стоять смирно, они будут помнить, как это – дышать.

Повисла тишина. Слышно было, как в камине шевельнулось пламя. Деймар чуть прищурился.

– Вы уверены, миледи, что воздух не слишком свободен? От него быстро кружится голова.

– А может, это просто то, чего вы давно не чувствовали? – ответила она.

Эрвин едва заметно улыбнулся, глядя в бокал. Сетх опустил взгляд, Оррен напротив тихо вздохнул. И только в уголках губ Деймара мелькнула тень – то ли усмешки, то ли интереса. Дальше говорили уже о другом – об урожае, о море. Когда Оррен вспомнил Иларийское побережье, Агнес оживилась.

– Там солнце встаёт из воды, – сказала она. – Оно не режет глаз, а просто идёт рядом, как собака. Иногда даже кажется, что если протянуть руку – можно его удержать.

– А здесь оно тонет в горах, – сказал Эрвин, не глядя на брата. – Но, может быть, оно просто ищет выход в другую сторону.

Агнес повернулась к нему.

– Тогда ему стоит поискать советника попроще. Иногда именно они знают, где рассвет.

– Или где укрытие, – ответил Эрвин. – В Арвенне рассвет иногда кусается.

– Тогда стоит рискнуть, – сказала она. – Вкус солнца того стоит.

Он рассмеялся. И этот смех, негромкий, но чистый, будто вырвал из зала долгий застывший воздух. Даже Деймар на миг отвёл взгляд. В его лице мелькнуло не раздражение, а странная тень воспоминания – будто он слышал этот смех когда-то очень давно, в другой жизни. Когда подали десерт – тёмные ягоды в сиропе – Агнес вдруг заметила, что Сетх смотрит на неё с любопытством.

– Миледи, – сказал он, – вы не боитесь быть слишком смелой при дворе?

Она взяла ложку, попробовала ягоду и улыбнулась.

– Если не быть смелой при дворе, где же тогда?

– В жизни, возможно, – ответил он.

– Жизнь и есть двор, магистр, – сказала она. – только без прислуги и зеркал.

Оррен отвёл взгляд, чтобы скрыть улыбку. Эрвин тихо кивнул ей, как будто подтверждая. Деймар же остался недвижим. Только пальцы его, сжимавшие бокал, медленно ослабли.

Когда ужин закончился, гости стали расходиться. Агнес поднялась, медленно, словно не торопясь покинуть этот странный театр. Деймар проводил её взглядом.

– Вы умеете говорить, миледи, – сказал он. – Это может быть и даром, и наказанием.

– Зависит от того, кто слушает, – ответила она.

Он не улыбнулся, но взгляд его стал чуть мягче.

– Берегите слова. Здесь даже стены помнят их дольше, чем люди.

· Он уловил в себе старое ощущение: каждое слово – как шаг по льду, который может треснуть. Так учили его с детства. Так ждали от наследника. Агнес чуть склонила голову.

– Значит, пусть стены учатся терпению. Я не молчу долго.

И, не дожидаясь ответа, вышла из зала. Эрвин догнал её уже в коридоре.

– Это было… – начал он, но она перебила:

– Безрассудно?

– Живо, – сказал он. – здесь давно никто не говорил так. – это всегда ранило его. Слишком напоминало о том, как мать умела смеяться даже в самые тяжелые дни.

– Значит, пора привыкать, – ответила она. – Я не умею быть тенью.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем стоило бы, и тихо сказал:

– И хорошо, что не умеете.

Когда двери зала закрылись, Деймар ещё долго не двигался. Пальцы его покоились на краю стола – на том самом месте, где недавно стояла рука Агнес. Камень был тёплым. Он поднялся, неторопливо, будто выныривал из глубокой воды, и направился к своим покоям. Коридоры были пусты. Только шаги гулко отзывались в мраморе, и где-то вдалеке хлопала створка – от ветра, с верхних галерей. Покои короля находились в северном крыле дворца, там, где никогда не бывает солнца. Комнаты – просторные, но мрачные. Потолки терялись в тенях, и даже свечи горели иначе – не золотом, а серебром. На стенах – старые гобелены, выцветшие от времени: сцены охот, горы, ветви, увитые змеями. Всё вокруг напоминало не жилище, а память.

Деймар прошёл вглубь, снял перчатки, бросил на стол. На пальцах остался след – тонкая полоса от обода кубка. Он потер её большим пальцем, словно хотел стереть не металл, а сам момент. Пламя в камине трепетало. Он смотрел на него долго, почти с усталостью.

«Вы уверены, миледи, что воздух не слишком свободен?» – вспомнилось вдруг. Слова Агнес. Не наглость, не вызов – просто голос, который не знает страха. Он откинул голову, закрыл глаза. И в этот миг понял, что давно не слышал, как кто-то говорит не ради страха и не ради выгоды.

– Вы задумались.

Голос прозвучал тихо, будто ветер коснулся пламени. Деймар не вздрогнул. Он знал этот тембр – ровный, чуть тянущийся, как шёлк.

– Ты вошла бесшумно, – сказал он.

– Я никогда не стучу, – ответила Морвена. – Двери сами открываются.

Морвена любила входить так, будто мир обязан уступать ей дорогу. Потому что где-то глубоко внутри нее все еще жила девочка, которой никогда не давали это ощущать.

Она стояла у входа – высокая, в платье цвета ночной воды. Волосы – чёрные, тяжёлые, струились по плечам, глаза – как полированные камни. Кожа бледная, с тем оттенком, который бывает у людей, редко видящих солнце. Она шла легко, ступая почти без звука. Когда подошла ближе, воздух в комнате стал плотнее, будто ночь вошла вместе с ней. Он никогда не позволял себе слабости, но рядом с ней что-то в структуре его самоконтроля трескалось. Когда Морвена впервые увидела Деймара, она узнала в нём себя. В его взгляде жила та же пустота, которую она носила в груди. Та же бездна недосказанностей, та же усталость от попыток быть «правильным». Он был сильным – но эта сила хранила в себе огромную трещину. И Морвена потянулась к ней так же естественно, как вода ищет слабое место в камне. Его можно было сломать, потому что он уже давно ломался сам. Её тень просто вышла ему навстречу.

– Совет, ужин, разговоры, – произнесла она, остановившись напротив. – Ты утомил себя чужими голосами.

Деймар не ответил. Она улыбнулась – еле заметно, как тень.

– Я видела, как она смотрела на тебя, – добавила тихо.

Он открыл глаза.

– Кто?

– Девушка из Илларии. Агнес. Светлая. Слишком громкая.

– Ты была там?

– Я всегда там, где тебе становится шумно.

Морвена подошла ближе. От неё пахло ладаном и дождём. Она протянула руку, коснулась его плеча.

– Ты позволил ей говорить. Раньше ты заставлял замолкнуть любого, кто осмеливался.

– Она не боится.

– Или не понимает, чего бояться. Это почти одно и то же.

Деймар отвернулся, подошёл к окну. Снаружи шёл дождь – медленно, густо. Капли стекали по стеклу, оставляя следы, похожие на тонкие дорожки света.

– В Илларии дожди тёплые, – сказала Морвена, будто продолжая его мысли. – Здесь они режут кожу.

– Здесь всё режет, – тихо ответил он. – Даже молчание.

Морвена подошла за спину, коснулась его волос.

– Я могу сделать, чтобы не болело.

– Это не боль.

– Тогда что?

Он не ответил. За окном громыхнуло. Морвена обошла его, остановилась перед ним, подняла взгляд.

– Она – не твоя.

Он усмехнулся, но без радости.

– Никто не мой.

– А всё же смотришь, – сказала она. – В её голосе – то, что ты потерял.

Он молчал.

Морвена вздохнула, будто устала.

– Я пришла не спорить. – Она провела пальцем по его губам. – Просто напомнить: то, что светит слишком ярко, быстрее гаснет.

Он поймал её руку, чуть крепче, чем нужно.

– А если не погаснет?

Она посмотрела на него, глаза блеснули.

– Тогда гореть будем все.

Глава 7

О пути, вырезанном в камне судьбы

«Камень хранит удары, но не забывает, чья рука держала резец»

Тем временем

Кай шагал осторожно, вглядываясь в тропу. Лес был не похож на те, что он знал раньше. Здесь каждая ветка казалась слишком живой, каждая тень дышала, а запах сырой земли будто вползал в лёгкие глубже обычного. Сначала он подумал, что дело в усталости, в том, что его гнали по следу слишком долго, но чем дальше он углублялся, тем сильнее чувствовал – этот лес не хотел отпускать. Он злился на себя за то, что поверил стражникам, когда они шепнули, что именно здесь водятся «бабочки снов». Сказки. Детские выдумки. И всё же он шёл, потому что слишком хорошо знал цену отказа. Когда он повернул за заросший поворот, кусты впереди зашевелились. Он замер, схватившись за кинжал, но вместо зверя на тропу вышла девушка.

Она двигалась босиком, не торопясь, с охапкой цветов в руках. Волосы – светлые, будто пропитанные солнцем, разлетались при каждом шаге. Она остановилась, заметив его, и вдруг засмеялась звонко, легко, будто он был не чужаком в её лесу, а просто случайным путником.