Там, где спят бабочки. Легенда о дочери леса

– Правда? – прошептала Агнес.

– Правда. Я обещаю, дитя моё.

Принцесса всхлипнула и крепче обняла её. Так стояли они долго – две фигуры в полутёмном коридоре, окружённые мерцающим светом свечей, будто время на миг остановилось, чтобы сохранить эту клятву.

Когда Агнес наконец отступила, дыхание всё ещё было неровным, но в глазах появился слабый отблеск спокойствия.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Я не боюсь, когда ты рядом.

– И не нужно бояться, – улыбнулась Марта. – Ты сильнее, чем тебе кажется. Только… не забывай дышать. Иногда это всё, что требуется, чтобы прожить ещё один день.

Они вместе вернулись в покои. Марта зажгла ещё одну свечу, поставила её у изголовья кровати. Пламя мягко трепетало, отбрасывая на стены золотистые отблески.

Агнес легла, но не отпускала руку Марты, пока та сидела рядом.

– Расскажи мне… что-нибудь, – попросила она устало.

Марта улыбнулась, обдумывая, с чего начать, и заговорила тихо, почти шёпотом, словно боялась разбудить саму ночь:

– Когда-то давным-давно, в одном холодном королевстве, жила девочка, которая думала, что её сердце слишком хрупкое для мира. Она боялась всех – ветра, грозы, даже собственного отражения. Но однажды она встретила птицу, что умела петь без страха. И каждый день слушала её песни, пока не поняла, что сама может петь так же…

Голос Марты был ровным, убаюкивающим. Агнес слушала, и постепенно дыхание стало тише, движения – мягче. Она заснула, всё ещё сжимая руку женщины.

Марта долго смотрела на её лицо – юное, измученное, но всё же светлое. Потом шепнула:

– Я сдержу слово, Агнес. Куда бы тебя ни везли, я буду рядом.

Она поправила одеяло, затушила свечу у окна и осталась сидеть у кровати до самого рассвета, когда в окнах замка впервые заполыхал слабый свет.

Утро выдалось тихим – слишком тихим для замка, привыкшего к звону оружия, шагам стражников и щебету придворных. Первые лучи солнца пробились сквозь плотные шторы, рассекая комнату тонкими золотыми линиями. Пыль в свете казалась похожей на крошечные бабочки, застывшие в воздухе, будто сама жизнь боялась шевельнуться, чтобы не нарушить эту мёртвую тишину.

Агнес сидела у окна, неподвижная, словно статуя. На ней уже было светлое дорожное платье – лёгкое, с вышивкой по подолу, которую она некогда сама выбирала для весенних прогулок в садах Илларии. Теперь же ткань казалась чужой, как и отражение в зеркале.

Служанки тихо сновали по комнате, складывали в сундуки платье за платьем, аккуратно перевязывали ленты, прятали драгоценности в бархатные мешочки. Ни одна не решалась заговорить – ни спросить, ни утешить. Всё вокруг напоминало погребение, только вместо тела – живая девушка, в глазах которой уже не осталось света.

Одна из служанок, девочка лет пятнадцати, не выдержала и, взглянув на Агнес, тихо всхлипнула. Другая одёрнула её – быстро, почти грубо.

– Тише. Не смей, – прошипела она. – Нас слышат.

Агнес услышала, но не отреагировала. Она просто повернула голову к зеркалу и долго смотрела на себя.

В отражении – женщина, не девочка. Волосы густые, каштановые, спадают волнами на плечи, будто огонь, потушенный дождём. Щёки – мягкие, округлые, но без прежнего румянца. Кожа бледная, почти прозрачная. Глаза – большие, карие, но в них застыл тот же страх, что был в ночь перед этим. Когда-то эти глаза светились добротой, нежностью, теперь же оттуда смотрела тишина.

– Принцесса, – раздался голос от двери. – Мы почти закончили.

Агнес кивнула, не поворачиваясь. Она дотронулась до кулона, висевшего на шее, – простого медальона с резной лилией. Память о матери, которую она почти не помнила. Пальцы дрожали, когда она сжимала его, будто в этой холодной стали ещё можно было найти хоть немного тепла.

Дверь тихо открылась – вошла Марта. Уставшая, с красными глазами, но с тем же спокойствием, с которым встречают бурю.

– Моя дорогая… – начала она и осеклась, увидев Агнес. Её сердце сжалось. – Ты как?

– Пусто, – ответила принцесса глухо. – Просто пусто.

Марта подошла ближе, хотела обнять, но Агнес подняла взгляд, будто что-то почувствовала. У порога стоял посланник – молодой страж с гербом Арвенна на плаще.

– Госпожа Марта, – произнёс он холодно. – Король Арвенна передал распоряжение: совет решил, что вам надлежит остаться.

Слова прозвучали, как удар. Марта побледнела.

– Как… остаться? Но я… я должна быть с ней.

Страж лишь поклонился, не поднимая глаз.

– Приказ. Сегодня в полдень отъезд. Кареты уже готовы.

Он ушёл, а в комнате осталась гулкая тишина, прерываемая только скрипом сундуков.

Агнес смотрела на Марту широко раскрытыми глазами.

– Нет. Нет, нет, – выдохнула она. – Ты ведь обещала. Ты же сказала…

Марта подошла и взяла её за руки.

– Я и не нарушаю обещания, слышишь? – голос дрожал, но был твёрдым. – Я найду способ. Если придётся – доберусь до тебя позже, пешком. Через леса, через границы, но я найду тебя.

Агнес стиснула её пальцы.

– Я не хочу быть там одна, – прошептала она. – Они смотрят на меня как на вещь. Как будто я не человек.

– Ты человек, Агнес, – ответила Марта, наклоняясь к ней ближе. – И они это увидят. Может, не сразу… но увидят. Она погладила девушку по щеке. – А пока… не опускай голову. Ты дочь Илларии, и твоя доброта – не слабость.

Эти слова будто пробили брешь в том холоде, что сковал Агнес. Она кивнула, не удержав слёз.

– Помни, – добавила Марта тихо, – что бы они ни говорили… ты – не их добыча. Ты светлее, чем всё, что они способны понять.

Служанки притихли, даже воздух словно замер, слушая. Марта на миг опустила голову, пряча слёзы, потом выпрямилась и поправила на принцессе плащ.

– Тогда иди, – сказала она. – Не оглядывайся. Если будешь смотреть назад – сердце останется здесь.

Агнес хотела ответить, но ком подступил к горлу. Она просто кивнула, и, прежде чем выйти, обернулась ещё раз – взглядом, полным той тихой боли, что не выразить словами.

Марта стояла в дверях, когда принцессу увели по коридору. Её платье шуршало по камню, волосы мягко колыхались при каждом шаге. Всё выглядело будто сценой из сна – прекрасной и безысходной одновременно.

Когда дверь закрылась за последней служанкой, Марта наконец позволила себе упасть в кресло и закрыла лицо руками. Слёзы катились по щекам, но она не рыдала. Просто сидела, слушая, как вдалеке лошади бьют копытами по камням, готовясь к пути, который уведёт её девочку прочь – в чужой мир, где доброта может стать оружием, а мягкость – проклятием.

Она подняла голову и прошептала в тишину:

– Береги её, небо. Пусть небо хотя бы будет рядом.

Мраморный зал звенел шагами. Агнес шла между двух стражников, и холод каменных плит отзывался болью в ступнях, будто каждый шаг оставлял след не на полу, а прямо на сердце. Её платье – пышное, белое, с серебряной вышивкой – тянулось по полу, словно невеста уже несла за собой траур.

Позади остался голос Марты – надломленный, срывающийся, глухой от слёз.

– Пустите… она не должна быть одна! – но в ответ прозвучал лишь сухой приказ:

– Фрейлинам запрещено сопровождать королевскую невесту.

Марта бросилась за ними, но широкие двери захлопнулись прямо перед ней. Тяжёлый замок защёлкнулся – глухо, как приговор. Агнес обернулась на звук, но успела лишь увидеть, как в щель двери мелькнула ладонь Марты, отчаянно пытающаяся достучаться. Мир за дверью будто выдохнул, и Агнес осталась одна – среди чужих лиц, пустых стен и неизбежности.

– Ваше Высочество, прошу вас, – сказал один из стражей, не глядя ей в глаза. – Мы должны идти.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли без звука, но внутри всё кричало – от бессилия, от страха, от чувства, что у неё отнимают не просто свободу, а саму жизнь.

На дворе ждал каретный кортеж. Лошади, словно чувствуя чужую боль, переступали копытами, фыркая в утренний воздух. Карета – роскошная, украшенная гербом Илларии – сияла золотом, но Агнес видела в ней клетку.

Глава 6

О деве, чьё имя забыто ветром

«Но ветер никогда не забывает по-настоящему – он лишь прячет»

Лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу. Солнце било в латунные заклёпки на сбруе, ослепляя. Карета ждала – тяжёлая, высокая, с гербом нового короля, где два скрещённых меча держали в когтях птицу с расправленными крыльями.

Марта подала ей руку, помогая подняться. Внутри пахло новой тканью и пылью – всё было чужое, от обивки сидений до тонких золотых ручек на окнах. Когда дверь захлопнулась, звук отозвался внутри груди, будто за ней закрыли не просто карету – целую жизнь.

Агнес не сразу посмотрела в окно. Она слышала, как Марта что-то кричит вслед, как колёса скрипят по камню. Лишь когда колокольчики на упряжи зазвенели мягче, и шум ворот остался позади, она открыла глаза.

За стеклом медленно текла Иллария – тёплая, золотая, пронизанная светом. Сады за домами, цветы у колодцев, море вдалеке – блестящее, как зеркало, где солнце каждый день смотрится перед сном. Люди останавливались, склоняли головы, когда проезжала карета с гербом. Кто-то бросал лепестки, кто-то просто стоял, молча.

Агнес смотрела на них и чувствовала, как её сердце сжимается не от страха – от странной, тихой злости. Почему они радуются? Почему никто не пытается остановить?

Она прижала ладонь к стеклу, словно хотела дотронуться до города, который любила. Пальцы оставили след, и в этом следе на миг отразилось солнце.

– Какой же ты красивый… – прошептала она. – И как легко отпускаешь.

Лошадей гнали быстро. Дорога уходила вдоль побережья, где волны били в скалы, а воздух становился влажным и холоднее. Лёгкие золотые поля сменялись участками дикой травы, где цвели фиолетовые цветы с тонкими лепестками. Агнес знала их имя – морская астра. Мать говорила, что они цветут только там, где слышен прилив.

С каждым часом запах соли утихал. Ветер стал суше, а солнце – тусклее. Линия горизонта, прежде прозрачная, теперь тонула в дымке, и море исчезло так же внезапно, как и детство. Карета тряслась на ухабах. Служанка, сидевшая напротив, дремала, уронив голову на подушку. Агнес молчала. Она не хотела засыпать – будто если уснёт, проснётся уже в другой жизни.

Она достала из-под сиденья маленькую деревянную шкатулку – единственную вещь, которую взяла без позволения. Внутри – ракушка. Большая, розоватая, с гладкими завитками. Марта подарила её перед отъездом: «Когда тебе станет страшно, поднеси её к уху – там будет шум моря, и ты вспомнишь, что дом всё ещё рядом».

Агнес приложила ракушку к уху. И правда – что-то шуршало, гулко, будто вздыхало. Не море – память.

Она улыбнулась сквозь слёзы, вытерла их тыльной стороной ладони и посмотрела в окно снова. Теперь ландшафт менялся быстрее: поля уступали место холмам. Лес становился гуще, листья – темнее, воздух – плотнее. Иногда вдали виднелись башни старых крепостей, покрытые мхом, и стаи ворон кружили над ними, будто проверяли, остались ли внутри живые.

Агнес росла в мире, где любое её желание исполнялось ещё до того, как она успевала его озвучить. Она никогда не думала о тяжести слов, потому что в её жизни не было ничего действительно тяжёлого. И когда мир впервые ударил её по лицу – не словами, а болью, страхом и одиночеством – она не поняла, что делать. Она пыталась держаться как принцесса, но внутри неё всё дрожало, как у ребёнка, который потерял мать на базаре.

К вечеру небо заволокло серыми облаками. Дождь не пошёл, но запах его уже был – терпкий, холодный, как камень после заката. Карета мчалась по узкой дороге, где по обочинам лежали белые камни с выцветшими резными символами. Возница крикнул, чтоб не пугались: «Это старые арвеннские знаки, благословения на дорогу».

Агнес провела взглядом по одному из них. Камень напоминал ей надгробие.

– Здесь всё другое, – сказала она вслух, не ожидая ответа.

Дорога петляла между холмами. Вдалеке поднимались горы – сначала едва заметные, потом всё ближе, темнее, пока не заслонили половину неба. Их вершины блестели снегом, хотя лето ещё не кончилось.

Карета остановилась у постоялого двора. Возница спрыгнул, помог Агнес выйти. Под ногами была уже не мягкая земля, а твёрдый камень. Воздух пах дымом и железом. Из дверей трактира доносились голоса – грубые, низкие, с хрипом. Агнес шагнула внутрь, и в тот миг ей показалось, что вместе с ней в комнату вошёл холод.

Всё было серым: столы, каменные стены, лица. Никто не поднял головы, когда она прошла мимо. Только старик у очага проводил взглядом, в котором было что-то вроде жалости. Она присела у окна, достала ракушку. Прижала к уху – и услышала тишину. Даже море, казалось, осталось слишком далеко, чтобы её звать.

Она не знала, где кончается Иллария и начинается Арвенн. Но знала точно: где-то на этой дороге заканчивается прежняя Агнес.

Ночь опустилась на постоялый двор тихо, без дождя, но с тем особым холодом, что приходит не с неба, а из земли. Агнес лежала, не раздеваясь, на жёсткой постели. Матрас пах овсом и сыростью, под потолком потрескивали балки, а за стеной кто-то мерно храпел. Её пальцы всё ещё держали ракушку. Она подносила её к уху и слушала – теперь там не было ни звука. Только собственное дыхание, тихое, как страх.

Она закрыла глаза. Но сон не пришёл. Каждый раз, когда веки тяжелеют, в памяти вспыхивает лицо Марты – не в улыбке, а в том взгляде на прощание, где было всё: боль, тревога, нежность. А потом тьма снова становится плотной, и в ней будто кто-то шепчет – не слова, а саму мысль: «Ты уже далеко».

На рассвете воздух был горьким от дыма. Возница запряг лошадей, подгонял их хриплым голосом, и вскоре колёса вновь заскрипели по камням. Солнце поднялось низко – слабое, как если бы тоже устало идти этим путём.

Дорога пошла вверх. Склоны покрывали сосны, и когда ветер проходил сквозь них, издавался странный звук – будто кто-то тихо пел. Агнес прислонилась к окну. На стёкле играли блики утреннего света, но внутри кареты всё равно было прохладно. Иногда ей казалось, что сам воздух здесь тяжелее, чем в Илларии.

– Госпожа, – возница обернулся. – Вон там, если глянете, виднеется граница.

Он кивнул в сторону каменной арки на перевале, где стояли два сторожевых столба с выцветшими гербами. Агнес выглянула. Под аркой, у дороги, стояла старая женщина с корзиной. Она держала в руках хлеб и смотрела на проходящие повозки. Когда их карета приблизилась, женщина чуть поклонилась и подняла руку в знак благословения.

– Вы давно ездите этой дорогой? – первой спросила Агнес.

Он вздохнул, усмехнулся.

– Больше, чем хотелось бы. Сначала под Эдгаром ездил – мир был тихий, народ добрый. Потом всё переменилось.

Агнес подняла взгляд.

– Эдгар… – она произнесла это имя мягко, как будто боялась нарушить что-то святое. – О нём в Илларии говорили с уважением. Мой отец встречал его однажды. Говорил, он похож был не на короля, а на старого учителя – смотрел не свысока, а в самую душу.

Возница кивнул, опуская кружку.

– Да, миледи. Так и было. Он и правду в людях видел, и боль. Не гнал бедняков, не строил новых тюрем. Говорил, что народ – это дыхание страны, а если перекрыть ему горло, задохнётся и трон.

Он усмехнулся.

– Простые мы люди, но умели его любить.

Агнес слушала и чувствовала, как где-то в груди шевелится тепло – почти надежда.

– И что случилось потом?

Старик вздохнул.

– Потом пришёл его сын. Деймар. Младший тогда, Эрвин, – добрый был мальчишка, тихий. Все думали, что он унаследует трон, да только судьба – она любит переворачивать доску, когда никто не ждёт. Деймар не похож на отца. У него в глазах… как будто свет погас. Ходят слухи, что ему снятся кошмары, и с тех пор он велел выбить в стенах дворца новые окна – мол, воздух не проходит.

Агнес молчала. В груди всё звенело – будто что-то внутри треснуло. Она представила себе человека, сидящего в зале из камня, окружённого окнами, сквозь которые не видно света. И впервые ощутила – не страх, а странное сочувствие.

– Спасибо вам, – сказала она тихо. – За то, что рассказали.

Возница пожал плечами.

– Просто дорога длинная, миледи. Лучше говорить, чем молчать.

Агнес проснулась от скрипа колёс. Ткань на стенах кареты отсырела, и холод впивался в пальцы. Возница снаружи переговаривался с кем-то коротко, односложно. Когда она выглянула в окно, увидела, что рядом с каретой едут пятеро стражников – молчаливых, в одинаковых тёмных плащах, лица скрыты под капюшонами. На нагрудных пластинах – вырезанная птица с расправленными крыльями, но крылья были опущены вниз, будто в полёте, который закончился. Агнес не сразу поняла, почему её это пугает. Может, потому что эти люди не выглядели злыми – просто пустыми. Их глаза, когда ветер отбрасывал край капюшона, были такие же серые, как небо.

Возница что-то шепнул первому из них – тот кивнул, не глядя.

Агнес уловила фразу:

– …чтобы к полудню быть у северных ворот.

Арвенн стоял на каменных террасах, врезанных в склон горы. Башни поднимались одна за другой, будто росли из самой скалы, и от их вершин к облакам тянулись цепи, чтобы не дать ветру унести небо.

Агнес смотрела – и не могла понять, где конец.

Стражники поравнялись с каретой. Один из них – высокий, с чуть тронутыми сединой висками – глухо произнёс:

– Мы въезжаем в владения Его Величества. Не открывайте окна.

Агнес раздвинула занавеску. Туман расходился, открывая путь к столице. Но это не было царство серого камня, каким она его представляла. Вдоль дороги тянулись огороды, где женщины пололи зелёные растения, похожие на лук, а дети гоняли глиняные колёса. На окнах стояли глиняные горшки с травами. И хотя дым из труб стелился низко, в нём чувствовался запах хлеба.

Возница сказал негромко:

– Здесь когда-то стояли сады. Эдгар приказал их разбить, чтобы горожане могли видеть зелень даже зимой.

Он прищурился, вспоминая.

– Говорят, он сам любил сажать яблони. И даже саженцы из Илларии велел привозить – те, что с розовыми цветами.

Агнес посмотрела внимательнее: и правда, у дороги кое-где стояли старые деревья. Их ветви были кривые, но на некоторых всё ещё цвели редкие розовые бутоны. Между ними сидела девочка, лет десяти. Она держала на коленях куклу и тихо пела. Стражники, ехавшие рядом, не обращали на неё внимания. Но Агнес задержала взгляд – потому что именно в этом мгновении почувствовала: город ещё дышит. Только делает это осторожно, как человек, боящийся разбудить боль.

Въехав внутрь, Агнес увидела улицы – узкие, мощёные, и всё же чистые. По ним ходили люди, несущие корзины с рыбой, с хлебом, с тканями. Да, лица у них были серьёзные, но не мёртвые. Иногда кто-то кивал стражникам, кто-то останавливался, чтобы посмотреть на карету. И в этих взглядах мелькало что-то похожее на надежду. Осторожную, но живую.

Возница тихо сказал:

– Не все забыли Эдгара. Он был добр. При нём в столице даже на зиму цветы не выкапывали. Говорил: «Если корни спят в земле, значит, весна запомнит дорогу обратно».

Агнес улыбнулась – впервые за много дней.

– Красиво сказал.

– Так и жил, – ответил старик. – Красиво.

Когда они въехали на площадь перед дворцом, небо посветлело. Здесь камень был чище, светлее – его словно мыли дождём. Вдоль стен росли вьющиеся растения, а у входа журчал фонтан, где сидели две белые птицы. Одна из них вспорхнула, и вода рассыпалась кругами – живыми, блестящими.

Стражники остановились. Возница спешился.

– Мы прибыли, миледи.

Агнес вышла из кареты. Под ногами – гладкий мрамор. Воздух прохладный, но не злой. Он пах розами и пеплом одновременно. Город вокруг шумел тихо, как море вдалеке: ровно, уверенно, будто стараясь напомнить, что под камнем всё ещё течёт жизнь. И тогда она увидела его.

Король Деймар.

Высокий, в тёмно-серых одеждах, без короны. Волосы чуть длиннее, чем положено для военного, глаза – цвета выцветшего янтаря, но без тепла.

Он не двигался, не спускался. Только смотрел, как будто через неё, дальше, туда, где туман встречается с горами. Агнес почувствовала, как стражники позади слегка склонили головы. Воздух вокруг стал плотным, неподвижным. Даже ветер будто боялся дотронуться. Она сделала шаг. Потом ещё один. Колени дрожали, но шаг был твёрдым. Когда между ними осталось лишь несколько ступеней, Деймар заговорил. Голос был низкий, спокойный, будто камень скользил по камню.

– Добро пожаловать в Арвенн, леди Агнес из Илларии.

Она склонила голову.

– Ваше Величество.

Он смотрел на неё долго. В этом взгляде не было ни презрения, ни интереса. Только холодное любопытство, как у человека, который оценивает редкую вещь, прежде чем спрятать её под стекло.

– Надеюсь, дорога не утомила вас, – произнёс он, но в голосе не было вопроса.

Агнес поняла, что отвечать необязательно.

Позади кто-то кашлянул. Стражники уже стояли на коленях. Возница – молча.

Она вдруг вспомнила слова старика: «Он велел выбить новые окна, чтобы проходил воздух». Но воздух здесь не проходил. Он умирал, не успевая дойти до порога. Деймар кивнул кому-то невидимому. Двери дворца распахнулись.

– Вас ждут, – сказал он. – Мир Арвенна теперь – ваш дом.

И в тот миг Агнес впервые подумала, что, возможно, это приглашение звучит как приговор. Комната была полутёмная. Шторы тяжёлые, серо-зелёные, как водоросли, задерживали свет. Агнес открыла глаза и долго не могла понять, утро ли это, или всё ещё ночь. Воздух был прохладный, пах камнем, влажной тканью и чем-то цветочным, едва уловимым – может быть, лепестками, оставшимися от прежних времён.

Она села на постели. Покои были огромные, с высокими арками и тонкими колоннами. Всё здесь казалось слишком большим, чтобы принадлежать человеку. На стенах – росписи. Цвета выцвели, но можно было различить очертания: солнце, женщину с чашей, ребёнка, поднимающего руки к небу. И в этой бледности было странное спокойствие, будто сами стены помнили, как когда-то здесь было тепло. Агнес спустила ноги на пол. Камень холодил ступни, но она не вздрогнула. Подошла к окну, отдёрнула тяжёлую ткань – и за стеклом открылся Арвенн.

Город всё ещё спал. С крыши на крышу стелился дым, река блестела полосой тусклого света, башни поднимались в туман, а где-то внизу – в садах – уже пели птицы. Не много, но пели. И это удивило её.

Когда дверь тихо скрипнула, Агнес вздрогнула. Вошла молодая женщина – бледная, в простом сером платье, с чёрными волосами, заплетёнными в косу. Она опустила голову, держа поднос с водой и хлебом.

– Доброе утро, миледи, – сказала она. Голос был тихий, как шелест бумаги. – Вас просили не выходить пока из покоев. Всё, что нужно, принесут.

Агнес кивнула.

– Как тебя зовут?

– Лисса, миледи.

Она поставила поднос, выпрямилась, но не взглянула прямо. Только один раз – коротко, словно проверяя, действительно ли перед ней человек, а не сон.

– Здесь всегда так тихо? – спросила Агнес.

Лисса замешкалась.

– Тихо… да. Говорят, дворец спит вместе с королём.

Агнес нахмурилась.

– С королём?

Служанка слегка улыбнулась – осторожно, будто боялась, что улыбку кто-то услышит.

– Когда-то он не спал вовсе. Мог стоять у окна ночами. А потом… стал спать, но без снов. Так говорят. И с тех пор дворец будто дышит в такт ему. – Она опустила глаза. – Простите, я говорю лишнее.

– Нет, – мягко сказала Агнес. – Мне нужно знать. Я ведь теперь здесь живу.

Лисса чуть кивнула. Она налила воду в кувшин, тонкие запястья дрожали. На мгновение рука её задержалась – и Агнес заметила: на внутренней стороне ладони тонкий след ожога, как от свечи.

– Лисса, – позвала она тихо. – Скажи… ты видишь сны?

Та вздрогнула. Кувшин чуть не выскользнул из пальцев.

– Сны? – переспросила, словно не расслышала. – Не помню, миледи. Здесь редко кто помнит. Иногда дети – у них ещё остаётся место для света.

Агнес подошла ближе.

– А где живут дети? Я не видела их во дворе.

– Их не водят сюда, – ответила Лисса. – Король не любит крики.

В её голосе промелькнула тень – не страх, а сожаление.

Она поставила кувшин и шагнула назад. – Простите. Мне пора.

– Подожди, – остановила Агнес. – Лисса… ты ведь не из столицы?

– Нет, – женщина покачала головой. – Из предгорья. – она замолчала, будто сказала лишнее. – Простите, миледи. Я должна идти.

Агнес не удержала её. Дверь закрылась бесшумно, и комната снова наполнилась той вязкой тишиной, что не похожа на покой, – скорее, на дыхание под водой. Она подошла к стене. В одном месте роспись была светлее, и сквозь тонкую трещину пробивался луч. Агнес провела пальцем – и поняла, что это было старое окно, замурованное камнем.

Она закрыла глаза. И вдруг ей показалось, что слышит издалека шаги – лёгкие, мягкие, почти неслышные, как у кошки. Шаги женщины. И шёпот – чужой, тёплый и скользкий, будто шелк по коже: «Она приехала. Король не должен был позволять…»