Там, где спят бабочки. Легенда о дочери леса

Он вдохнул глубже и впервые за много дней почувствовал запах не сырости, а настоящего воздуха – в нём смешивался дым, дерево, немного железа и что-то ещё, что всегда есть в замках: привкус власти, давящий и холодный.

Шаги отдавались в лестничном пролёте гулко, и этот звук был почти торжественным. Кай шёл в кандалах, но в его движениях появлялась странная упругая энергия: он чувствовал, что каждый шаг приближает его к чему-то новому.

Это не путь к плахе. Нет. Это что-то другое.

С каждым шагом вверх в голове Кая роились догадки. Не похоже на казнь. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком много света. Он смотрел на стены, на оружие, развешанное в нишах, и понимал: его ведут к кому-то, кто сидит выше стражников. Выше обычного суда.

Мысль была острым занозом. Вор вроде него редко был нужен кому-то наверху. Разве что для примера: показать другим, как карают тех, кто крадёт у короны. Но это походило не на показную казнь – слишком много скрытности в их шаге, слишком мало зрителей.

И всё же внутри было тяжело. Сердце стучало громче, чем хотелось бы. Он чувствовал, как между лопатками растёт липкий холод, будто его ведут не просто к человеку, а к чему-то неизбежному.

Я не железный. Я тоже боюсь. Просто не показываю. Никому. Даже себе не признаюсь.

Он сжал зубы, и кандалы зазвенели громче. В этом звуке ему чудилось собственное сердце – дрожь, которую он пытался подавить. Кай не был героем. Он был вором, упрямым и злым, но всё равно человеком. И сейчас – человеком, которого вели неизвестно куда.

Они вышли на широкий коридор, и Кай едва не прищурился от яркого света. Факелы стояли в позолоченных держателях, на стенах висели ковры с узорами, а каменные плиты пола блестели так, будто их только что натёрли.

Его взгляд скользил по всему этому, и в груди поднялась горечь. Он ненавидел эту показную красоту. Каждая золотая нить в ковре казалась ему украденным хлебом, каждая резная колонна – похороненной мечтой тех, кто умирал в грязи и голоде.

Он вспомнил свой дом: покосившиеся балки, пустой прилавок, мать, считавшую последние крошки муки. В памяти снова ожил запах сырости и дыма. И теперь – эта роскошь, от которой тянуло тошнотой.

Кай отвернулся от ковра и поднял подбородок выше, будто хотел показать, что его не проняло. Но внутри что-то горело – не зависть даже, а злоба, старая, как его жизнь.

Коридоры становились всё просторнее. Кай заметил, что факелы здесь уже не чадили дымом, а горели ровно, без копоти. Потолки были выше, окна встречались чаще, и в них струился свет, которого он не видел столько дней.

Его шаги звучали громче на гладком полу, и стражники по бокам будто выпрямились, делая свои движения ещё более чёткими. Это было похоже на церемонию, хотя он сам был в кандалах.

Кай поднял глаза и впервые за всё время ощутил не страх, а холодное любопытство. Он понял: его ведут к самому центру власти. К тому, кто решает чужие судьбы, играя ими так, как богачи играют в свои пиры. Мысль была странной. Опасной. Но именно в ней зажглась искра надежды. Если он нужен, значит, у него есть шанс. Пусть и маленький.

Кай чувствовал, как холод пробирается под кожу, будто стены замка были сотканы не из камня, а из самого страха. Каждый шаг по гладкому полу отзывался в груди, сердце билось чаще, чем хотелось. Мысль пронзила его, и на миг захотелось остановиться, упереться ногами, закричать: «Отпустите!» Но он сжал зубы и заставил себя идти дальше.

Он поднял голову выше, губы растянулись в насмешливую тень улыбки. Но в глазах мелькнула дрожь – едва заметная, только для него самого.

Он всегда был дерзким. Даже в детстве, когда впервые украл яблоко на рынке и получил за это удар кнутом, он не плакал. Он смотрел в глаза стражнику и улыбался так, будто украл не яблоко, а кусочек его гордости.

Свобода – в том, чтобы делать то, что другие боятся.

Кай чувствовал кандалы, железо впивалось в запястья, но внутри он оставался свободным. Никто не мог забрать у него эту дерзость – ни стража, ни стены, ни сам король, если бы тот сидел сейчас перед ним.

Дверь, перед которой они остановились, была не похожа на другие. Толстое дерево, железные накладки, и на уровне глаз – символ: вытянутая фигура сокола с распахнутыми крыльями. Стражник ударил кулаком по створке, звук гулко прокатился по коридору, и через миг дверь открылась. Кая втолкнули внутрь.

Первое, что он заметил, – тишина. В комнате не было обычного гула замка: ни шагов, ни голосов, ни лязга оружия. Здесь царила тишина, будто сама комната была вырезана из воздуха.

Длинный стол был завален картами и свитками. На полках вдоль стен – книги, запечатанные в кожаные переплёты. В углу мерцали свечи в канделябре, их огонь отражался в металлических кубках и кинжалах на столешнице.

Окно было приоткрыто, и сквозь него врывался утренний свет. Он падал на пол полосами и делал воздух золотым. Но именно это свечение казалось холодным: оно не грело, а высвечивало каждую тень.

Кай ощутил, как спина напряглась. Всё здесь дышало властью. И эта власть была чужой, тяжёлой, как груз на плечах.

Зачем я здесь?

Он сразу заметил человека у окна. Тот сидел в кресле, облокотившись на подлокотник, и казался частью этого света, что лился в комнату. Силуэт был резкий: широкие плечи, длинный плащ, тень от волос, упавших на лицо.

Кай не видел глаз, но чувствовал взгляд – тяжёлый, пристальный, будто этот человек рассматривал его ещё с тех пор, как дверь открылась.

Незнакомец не спешил говорить. Тишина тянулась, и каждый её миг был хуже удара кнута. Стражники стояли по обе стороны двери, неподвижные, как каменные изваяния.

Кай выпрямился, хотя кандалы тянули руки вниз. Он уставился прямо в сторону окна, позволяя себе дерзкую улыбку.

Ну же. Скажи хоть слово. Убей молчание.

И словно услышав его, незнакомец пошевелился. Лёд пробежал по спине Кая: не движение было страшным, а то, как оно прозвучало в воздухе – мягко, но властно, будто даже стены слушали.

– Вот значит какой ты… – голос был низким, размеренным. – Вор, которого я так ждал.

Незнакомец поднялся из кресла. Его шаги были медленными, но в каждом слышалась уверенность человека, привыкшего к власти. Он подошёл ближе, свет из окна лёг на его лицо, но так, что Кай всё равно видел больше тени, чем черт.

– Кай, – произнёс он спокойно, будто пробуя это имя на вкус.

Звук прозвучал так, будто оно всегда принадлежало ему. Как будто он произносил не просто имя, а ключ, который открывал давно закрытую дверь.

У Кая внутри всё сжалось. Никто в замке не должен был знать его настоящего имени. На улицах он был прозван по-разному – «Ловкий», «Крыса», «Бродяга», но имя… его имя знали только немногие.

Стражники молчали. В комнате снова воцарилась тишина, пронзительная и напряжённая.

Кай прищурился, вытянул губы в кривую усмешку, стараясь скрыть дрожь в сердце.

– Ну, раз уж вы знаете, кто я… – сказал он дерзко. – Может, скажете, кто вы?

Незнакомец чуть склонил голову, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку:

– Тот, кто даст тебе выбор.

Слова прозвучали тихо, почти буднично, но они разрезали тишину комнаты, как нож ткань.

Выбор.

Кай уловил в этом нечто опасное. В его жизни редко кто давал ему право выбирать. За него выбирал голод. За него выбирали стражники, когда тащили в темницу. Даже судьба, казалось, решила, что он будет воровать, или умрёт.

И вдруг – этот человек, властный и уверенный, произносит слово, которое звучит, как насмешка.

– Выбор? – переспросил Кай, хмыкнув. – У меня таких не бывает.

Незнакомец шагнул ближе, так что свет лёг на его руку, сжимающую перо над картой. Он провёл им по краю бумаги, словно подчеркивая то, что говорил.

– В этот раз будет. Но помни: за каждый выбор платят.

Он снова замолчал, а в этой тишине у Кая вдруг похолодело внутри.

Выбор… или приговор.

Глава 5

О дороге, что ведёт в неизведанное

«Неизведанное не любит случайных шагов, но всё равно принимает их»

Спустя некоторое время правления нового короля

Тронный зал казался больше, чем прежде. Без прежнего короля в нём стало как-то пусто, хотя колонны и витражи всё ещё сияли прежней роскошью. Покой и мудрость, что некогда исходили от этого места, растворились, будто утренний туман. Теперь здесь звучал только один голос – властный, резкий, с привкусом металла.

Король Деймар сидел на троне, небрежно упершись на подлокотник. На коленях у него лежал свиток, перевязанный серебряной нитью, и он, не торопясь, скользил пальцем по восковой печати.

– Любопытно, – произнёс он наконец, едва заметно усмехнувшись. – Видимо, южане всё же решили склонить голову.

Рядом стоял Сетх – новый советник, человек острый, как клинок. Его лицо не выражало ничего, кроме холодного удовлетворения.

– Они устали от угроз других королевств, – ответил он. – а их король стареет. Им нужен союз, и они готовы платить.

Деймар развернул письмо, позволив пергаменту расправиться медленно, как распахивающиеся крылья. Читал он без спешки, глотая строки глазами, словно наслаждался каждым словом. На лице постепенно появлялась ухмылка – не радость, не удивление, а то самое торжество, когда власть подтверждает саму себя.

– Женитьба, – сказал он, будто смакуя. – Они предлагают союз через брак. Их принцесса… Агнес.

Имя произнёс он с таким презрительным удовольствием, будто уже видел, как девушка склоняет голову перед ним.

– Интересно, – продолжил он, вставая с трона. – Её имя звучит мягко.

– Это укрепит границы, – заметил Сетх. – И даст тебе право на южный выход к морю.

– Мне не нужны их рудники и моря, – Деймар обошёл зал, задевая пальцами резные колонны. – Мне нужно их имя. Пусть их народ склонится перед моим. Пусть запомнят, что Арвенн и Иллария теперь одно – под моей рукой.

На миг он остановился, глядя на витраж, где было изображено солнце – символ мира его отца. Лучи стекла играли золотом на камне, и Деймар вдруг рассмеялся – громко, отрывисто, почти безумно.

– Отец говорил, что мир строится на взаимности. – усмехнулся он. —

Из тени выступил Эрвин. Он стоял там давно, но братья будто не замечали его. Младший, светловолосый, в простом сером камзоле, без плаща, без знаков власти. Он выглядел чужим в этом зале, как луч солнца в пещере.

– Ты не можешь принять это решение, не выслушав совет, – тихо сказал он, глядя на брата.

– Совет? – Деймар поднял бровь. – Совет тех, кто прячется за словами, чтобы не брать ответственность? – Он подошёл ближе, шаги его отдавались гулом. – Отец умер, Эрвин. Теперь нет никого, кто укажет мне, что могу, а чего нет.

– Но есть народ, – спокойно ответил Эрвин. – Есть те, кто живёт твоими решениями. Разве ты не видишь, что этот брак – цепь для них обоих?

– Цепи нужны, чтобы держать порядок, – холодно произнёс король. – Без цепей всё распадается.

Он никогда не говорил об этом, но каждый раз, когда Эрвин входил в зал, Деймар чувствовал, как внутри что-то сжимается. Как будто он снова слышал голос отца: «Брат твой мягче тебя… но люди к нему тянутся».

На мгновение их взгляды встретились. Эрвин видел в глазах брата не силу, а пустоту. Ту бездну, что приходит, когда власть становится самоцелью. Он хотел сказать ещё что-то, но Сетх вмешался:

– Простите, но договор нужно утвердить сегодня. Иллария ждёт ответа.

– Тогда передайте им, – сказал Деймар, снова садясь на трон, – что я согласен. Свадьба состоится. Пусть привезут её сюда, во дворец Арвенна. Я хочу видеть свою будущую королеву… как можно скорее.

Он наклонился вперёд, улыбаясь.

– И добавь: если их послы замедлятся – я отправлю за невестой сам.

Эрвин шагнул вперёд.

– Это угроза, брат. Так не начинается мир.

– Это начало моей эпохи, – отрезал Деймар. Он поднял руку, и стража в серебряных латах тут же сделала шаг вперёд. – Ты устал, Эрвин. Отдыхай. И не мешай мне строить королевство, каким оно должно быть.

Сетх тихо поклонился, собирая бумаги. Эрвин остался стоять, неподвижный, словно корни сдерживали его ноги. Он понял, что всё уже решено – и что никакие слова не достигнут сердца, которое окаменело.

Когда зал опустел, Деймар ещё долго сидел один. Пальцы его постукивали по подлокотнику, создавая ритм, будто марш. Он представлял, как будет выглядеть процессия: белые флаги, карета с принцессой, толпы, склоняющие головы. Её мягкий, послушный силуэт в золотом платье. Своё величие, сияющее над всем.

Он не думал о том, что где-то далеко, за снежными горами, юная Агнес в этот самый миг роняет письмо на колени. И не понимает, почему руки её дрожат.

Тем временем на юге

В то утро белизна окутала всё: башни, рощу у дворца, даже старую калитку сада, за которой Агнес любила прятаться, когда была ребёнком. Она сидела у окна, кутаясь в серый платок, и следила, как листья цепляются за стекло, будто просят впустить их внутрь.

Стук в дверь прозвучал слишком резко для этого тихого утра. Молодая фрейлина, бледная, растерянная, вошла и низко поклонилась.

– Ваше высочество… отец просит вас в тронный зал.

Агнес почувствовала, как сердце пропустило удар. Вызов в зал означал одно – что-то важное. Но по взгляду служанки она уже знала: ничего хорошего там не ждёт.

Она поднялась, медленно, будто стараясь оттянуть неизбежное. На шее висел кулон – старинная подвеска с изображением птицы, подарок матери. Пальцы сами потянулись к нему, привычным движением, словно в этом предмете заключалась защита. Когда мать умирала, она сказала: «Пусть это напомнит тебе, что ты свободна, даже если тебе скажут обратное».

И сейчас, спускаясь по лестнице, Агнес сжимала кулон так крепко, что ногти врезались в ладонь.

В тронном зале пахло свечами и металлом. На стенах колыхались гобелены – сцены старых побед, где герои смотрели вниз, будто судили тех, кто жил теперь. Отец сидел на троне, усталый, постаревший, но взгляд его был твёрдым. Рядом стоял посол Арвенна – высокий мужчина в чёрном плаще с гербом ястреба на груди.

– Агнес, дорогая, подойди, – сказал король.

Она послушно подошла, чувствуя, как воздух становится тяжелее с каждым шагом. Посол склонился в поклоне.

– Ваше высочество, я прибыл с радостной вестью, – произнёс он, и даже вежливость его голоса звучала как приговор. – Наш король, Деймар из Арвенна, принял предложение вашего отца. Союз между нашими королевствами будет скреплён браком.

Слова будто ударили воздух, заставив его задрожать. Агнес не сразу поняла, что сказала вслух:

– Браком?..

Посол улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла.

– Да, принцесса. Свадьба состоится уже в следующем месяце.

Она медленно повернулась к отцу. Он не смотрел на неё. Просто сидел, словно каменный, с руками, сжатыми на подлокотниках.

– Отец… – её голос дрогнул. – Скажи, что это шутка. Что я не…

Он поднял руку, останавливая её.

– Агнес, ты знаешь, что времена трудные. Наши границы хрупки, запасы истощаются. Арвенн силён. Этот союз – спасение для нас обоих.

– Спасение? – повторила она с горечью. – Спасение от чего? От жизни? От выбора?

– От гибели, – тихо ответил он. – Ты должна понять… иногда личное счастье ничтожно перед судьбой народа.

Агнес почувствовала, как мир вокруг будто стал меньше. Все эти колонны, своды, флаги – они вдруг стали чужими. Как будто это был не её дом, а клетка, стены которой тихо смыкались.

Посол, довольный, чуть поклонился.

– Наш король уже готовит приём для невесты. Мы можем отправиться, как только будут готовы сопровождение и подарки.

Она шагнула вперёд.

– Нет, – вырвалось у неё. – Пожалуйста… я не хочу. Я не могу.

Голос сорвался, глаза наполнились слезами.

– Отец, я умоляю… не отдавай меня ему. Я не вещь. Я не обещание на пергаменте!

Старый король тяжело выдохнул и отвёл взгляд.

– Прости, дитя. Иногда даже любовь бессильна перед властью.

Она закрыла лицо руками. Всё вокруг: голоса, звуки, дыхание факелов – превратилось в гул, будто море накрыло её голову. Посол повернулся к королю:

– Мы будем ждать у ворот три дня. После этого обязаны тронуться. Король не терпит задержек.

Когда они ушли, зал опустел. Агнес стояла в тишине. Она сняла корону, положила на ступени и долго смотрела на неё. Как на что-то чужое, отдалённое, не имеющее больше смысла.

Слуги боялись подойти. Она же просто вышла в сад – туда, где когда-то в детстве бегала босиком по росе.

Она присела у старого дуба, прислонилась к коре и позволила слезам течь.

– Почему я? – прошептала она. – Почему всё должно быть через боль?

И тогда ветер качнул ветви, будто отвечая: Потому что свет приходит к тем, кто его хранит, даже когда вокруг тьма.

Дверь в покои Агнес захлопнулась с глухим звуком, будто отрезав её от всего мира. Тяжёлые гардины, затянутые с силой, не пропускали ни единого луча. В комнате стоял запах воска, лаванды и свежего снега – тот едва заметный аромат, что всегда проникал сквозь каменные щели замка, когда на дворе была зима.

Агнес стояла у двери, обессиленная. Слёзы, что так долго сдерживала при отце, теперь лились без остановки. Она прижимала ладони к лицу, будто могла спрятаться даже от самой себя. В груди щемило, дыхание сбивалось – и от каждого всхлипа сердце отзывалось болью, похожей на удар.

Она подошла к кровати, села, потом легла, уткнувшись лицом в подушку, и закричала в ткань, чтобы никто не услышал.

– Почему… почему он так со мной поступил… – слова тонули в рыданиях. – Я ведь… я ведь всегда старалась быть послушной…

Снаружи – шаги. Осторожные, тихие, почти неслышимые. Потом – лёгкий стук в дверь.

– Ваше высочество?.. – голос был мягкий, с хрипотцой, будто тёплый чай с мёдом. – Это я… Марта.

Стук повторился.

– Агнес, дитя моё… открой, пожалуйста.

Но принцесса лишь сильнее сжала одеяло в руках, не отвечая. Она не хотела, чтобы кто-то видел её в таком виде – растрёпанную, дрожащую, с глазами, покрасневшими от слёз.

За дверью послышался тихий вздох.

– Если не хочешь открывать – не нужно. Я просто… посижу рядом.

Наступила пауза, и через несколько мгновений Марта прислонилась к двери, как будто могла согреть её своим присутствием. Агнес слышала, как женщина тихо что-то напевает под нос – старую колыбельную, ту самую, что пела ей мать, когда она была совсем маленькой.

Прошло, наверное, минут десять, прежде чем в груди у Агнес что-то дрогнуло. Она встала, подошла к двери, пальцы нерешительно легли на холодную бронзовую ручку. Мгновение – и замок щёлкнул.

Дверь приоткрылась.

Марта стояла в коридоре – полная, приземистая, с круглым добрым лицом, на котором отражалось беспокойство. Русые волосы, как всегда, были убраны в аккуратный пучок. Она держала в руках небольшой поднос с чашкой горячего молока и тёплой булочкой – привычный жест заботы, который для Агнес всегда значил «я рядом».

– Моя бедная пташка, – прошептала Марта, входя и осторожно закрывая за собой дверь. – Все знают, что ты сильная. Но даже сильные могут плакать.

Агнес не выдержала – шагнула к ней и, как ребёнок, уткнулась в её плечо. Марта обняла её крепко, по-матерински. Ничего не говорила, просто гладила по волосам, чувствуя, как хрупкое тело дрожит у неё в руках.

– Всё… всё хорошо, – шептала она. – Пусть выйдет боль. Пусть всё выйдет.

Агнес рыдала ещё долго, как будто выплёскивала всё накопленное отчаяние. Когда, наконец, дыхание стало ровнее, Марта усадила её на кровать и подала чашку.

– Выпей, милая. Тепло успокаивает сердце.

Принцесса молча кивнула. Глоток – и горячее молоко обожгло язык, но этот обжигающий вкус напомнил о жизни. Она смотрела в кружку и тихо сказала:

– Почему люди так легко решают судьбы других?

Марта села рядом, её ладони, грубые от лет работы, лежали спокойно на коленях.

– Потому что им страшно, – произнесла она. – Когда люди боятся потерять власть, они перестают видеть в других людей. Им кажется, будто можно удержать жизнь, если держать других за горло.

Агнес подняла глаза.

– Но ведь можно править… иначе. Без крика. Без боли.

Марта улыбнулась.

– Можно. И будут такие, кто сумеет. Просто не все ещё доросли до этого.

Принцесса опустила взгляд, пальцы сами потянулись к кулону на шее. Она провела по нему большим пальцем – привычное, утешающее движение.

– Я не хочу туда ехать, Марта. Не хочу в Арвенн.

– Я знаю, – тихо ответила женщина. – Но иногда путь, которого мы боимся больше всего, оказывается тем, что меняет нас.

Агнес горько усмехнулась.

– Я не хочу меняться, если для этого нужно умереть живой.

Марта чуть сжала её руку.

– Ты не умрёшь. Ты просто узнаешь, кто ты на самом деле.

Тишина растянулась. Они сидели рядом, слушая, как за окном ветер играет с ветвями деревьев. Пламя свечей колыхалось на сквозняке, и комната, хоть и утопала в полумраке, стала похожа на тёплую утробу мира, где можно на время спрятаться от боли.

– Расскажи мне… – сказала вдруг Агнес. – Ты ведь видела Арвенн, правда?

– Видела, – кивнула Марта. – Когда я была моложе, служила при дворе их покойного короля. Хороший был человек. Мудрый, справедливый. Его любили и простые, и знать. Но после его смерти всё изменилось.

Агнес слушала, затаив дыхание.

– Старший сын, нынешний король… – Марта замялась, подбирая слова, – в нём много огня. Но не того, что согревает – а того, что сжигает.

Марта улыбнулась чуть теплее.

– О его брате говорили. Мягкий сердцем. В нём есть свет. Может, именно он – твоя нить к добру в том месте, куда тебя везут.

– Можно я побуду одна? – тихо спросила она, посмотрев в окно.

Марта встала, поправила одеяло на кровати.

– Конечно, дитя моё. Но если станет тяжело – позови. Я рядом. Всегда.

Она вышла, тихо прикрыв дверь. Агнес осталась сидеть, прижимая к груди кулон. Слёзы уже не текли. Осталась только пустота и усталость. Она знала, что завтра её начнут готовить к отъезду. Что на рассвете наденут белое платье и надушат волосами розовым маслом. И что никто не спросит, хочет ли она быть невестой чужого короля.

Но где-то под этой усталостью теплилось крошечное чувство – не надежды, нет… а какого-то непонятного ожидания. Как будто судьба, даже изломанная, всё же приготовила ей не только боль.

Дверь за Мартой едва успела закрыться, как тишина снова опустилась на комнату, плотная, звенящая. Агнес сидела неподвижно, сжимая в руках кулон, чувствуя, как между пальцев проступает тепло металла. Слёзы больше не текли, но их следы жгли кожу – будто соль после ожога.

Мир казался чужим. Каждая вещь – кресло, канделябр, платье на кресле – вдруг перестала быть частью её жизни. Они словно уже принадлежали кому-то другому. Комната, где она выросла, где смеялась, пряталась от уроков, теперь была просто клеткой, в которой она ждала, когда её заберут.

Она поднялась, подошла к зеркалу. Лицо – бледное, губы дрожат. Волосы сбились, на шее кулон покачивался, отражая тусклый свет свечей.

«Я не смогу…» – прошептала она, глядя на своё отражение. И в тот же миг в груди что-то оборвалось.

Она резко развернулась, почти споткнулась о подол и побежала к двери. Ноги не слушались, но сердце гнало вперёд.

– Марта! – сорвалось с губ. – Марта!

Коридор встретил её эхом шагов. Свечи на стенах колыхались от сквозняка, будто тоже удивлялись этой внезапной беготне. Принцесса, не заботясь о приличиях, босиком бежала по холодному камню, и где-то вдалеке уже виднелась фигура – свет фонаря, тёплое пятно в конце коридора.

Марта обернулась. Она не успела уйти далеко – стояла, поправляя платок, собираясь спуститься к служебным покоям. Когда увидела Агнес, её лицо побледнело от испуга.

– Агнес! Что случилось?

Принцесса почти влетела в неё, обхватив руками, как утопающий хватает за воздух.

– Пожалуйста… не оставляй меня… – её голос дрожал, обрывался. – Поедь со мной, прошу… если я останусь одна – я пропаду…

Марта замерла, чувствуя, как к груди прижалось дрожащее тело. Она обняла её крепко, с тем спокойствием, каким укрывают детей от грозы.

– Тише, милая. Всё хорошо, – сказала она тихо. – Всё будет хорошо.

– Нет, – Агнес качала головой, слова вырывались всхлипами. – Не будет. Там чужие люди. Там чужие стены. А он… он… – она запнулась, не найдя слов. – Я не смогу без тебя, Марта.

Марта чуть отстранилась, посмотрела в глаза принцессы. Там был ужас – не детский каприз, не жалоба, а настоящий, неподдельный страх перед неизведанным. И Марта всё поняла.

Она провела рукой по её щеке, убрала выбившуюся прядь.

– Если король позволит, я поеду с тобой, – произнесла она. – И даже если не позволит… я всё равно найду способ.