Там, где спят бабочки. Легенда о дочери леса

Элиана вздрогнула и посмотрела туда, где только что исчез Кай.

Глава 8

О ночи, где тьма ищет себе имя

«Пока тьма безымянна – она терпелива. Но стоит назвать её – и она явится»

Тем временем в густом тумане погибшего леса

Там, где свет не задерживался даже днём, начинался их лес. Казалось, что сама земля помнила древние шаги и не желала пускать к себе посторонних. Деревья стояли так тесно, что их стволы сливались в одну мрачную стену, корни переплетались, будто сплетали узор, понятный лишь им одним. Листья почти не пропускали света, и в вечном сумраке туман стелился по земле, клубился, цепляясь за ветви, как призрак, забывший дорогу домой. Воздух был густой, влажный, в нём висел запах прелых трав, старых костров и чего-то медного, чуть горького – как память о давних войнах. В этом месте даже время двигалось иначе: звуки приглушались, шаги становились осторожнее, дыхание медленнее.

На небольшой поляне, где земля казалась мягче и темнее, чем в других местах, можно было заметить два силуэта. Они сидели так, словно были частью этого леса, словно он рос из них, а они – из него. Один – высокий, недвижимый, как скала, второй – чуть согнувшийся, будто несущий в себе ураган, который никогда не утихает.

Талис сидел неподвижно, опершись локтями на колени, и пальцами привычно перебирал сухие ветви, будто плёл из них незримую паутину. Его движения были спокойны и точны, каждое – медленное, размеренное. Лицо оставалось непроницаемым, тёмные глаза смотрели вдаль, туда, где туман сгущался в живые узоры. Он редко говорил, но в его тишине было больше смысла, чем в десятках слов.

Рядом, на земле, раскинув плащ, сидела Морвена. Её тонкие плечи были чуть напряжены, движения нервные, будто в каждом жесте скрывалась невысказанная злость или тоска. Её длинные волосы тёмным водопадом спадали на лицо, и она то прятала за пряди глаза, то резким движением убирала их назад, как будто сама не знала, хочет ли открыться или спрятаться.

Она смотрела на Талиса так, будто пыталась разглядеть за этой каменной неподвижностью что-то живое, то, что видела только она. Её губы шевелились, но слова застревали, и от этого её пальцы барабанили по земле, словно отбивая ритм какой-то внутренней, неутихающей бури.

И всё же рядом с ним она не выглядела разрушительной – скорее, потерянной, как ребёнок, который слишком давно ищет дом.

– Ты опять плетёшь, – голос Морвены прозвучал глухо, будто её собственные слова тонули в тумане. Она подогнула ноги и обняла колени, склонив голову набок. – У тебя всегда одно и то же. Ветки, корни… Ты собираешь их, словно это может удержать мир.

Талис не поднял глаз. Его пальцы продолжали переплетать сухие прутья, будто он слышал в них то, чего она никогда не слышала.

– Они помогают молчать, – тихо сказал он, и в его голосе было спокойствие, как в глубине подземной реки. – Когда руки заняты, мысли не кричат так громко.

Морвена усмехнулась, но усмешка быстро погасла. Она потёрла виски, словно пытаясь унять гул в голове.

– А у меня всё наоборот, – прошептала она. – Чем тише вокруг, тем громче внутри. Будто кто-то всё время зовёт меня, шепчет, требует…

Талис на секунду оторвался от своей плетёной паутины и посмотрел на неё. Его взгляд был ровный, спокойный, но в нём скользнула едва заметная мягкость.

– Ты боишься тишины, Морвена. А я живу в ней. Потому мы и сидим рядом.

И впервые за весь вечер её пальцы остановились, а дыхание стало ровнее, будто только его слова могли заглушить её бурю. Она сидела рядом с ним, и лес, казалось, впервые не раздражал её. Обычно Морвену туман злил – он тянулся к её ногам, лип к плащу, будто хотел обвить её и сдержать. Обычно деревья казались ей насмешниками, их скрипящие ветви – смехом над её беспокойством. Но сейчас всё было иначе.

Потому что рядом был он.

Талис не говорил ничего лишнего, не задавал вопросов и не требовал ответов. Его присутствие само по себе делало воздух ровнее, а мысли – менее острыми. Морвена ненавидела собственную неуёмную бурю, ненавидела, что в её груди всегда клубилось раздражение и тоска, которые никуда не уходили. Но рядом с ним всё это будто пряталось на время, как волна, что откатывается от берега, чтобы собраться позже. Она не любила признавать это даже себе, но именно эти редкие минуты тишины были тем, что удерживало её от полного безумия. Когда он сидел рядом и молчал, ей не хотелось кричать. И потому сейчас она вела себя тише. Её руки не рвали землю, голос не ломал тишину, взгляд не метался в поисках врагов. Она просто сидела и слушала, как его пальцы перелистывают сухие ветви, и эта простая, тихая музыка удерживала её лучше всяких цепей.

Почему я всё ещё здесь? – думала она, глядя на его руки, ловко переплетающие ветви. Могла бы уйти, раствориться в тумане, искать новые трещины в чужих снах, питать Тьму. Это то, что я должна делать, ради чего создана. Но… почему каждый раз возвращаюсь сюда?

Она украдкой взглянула на его лицо. Неподвижное, как вырезанное из камня. В нём не было страсти, не было огня, которым жила она. Но в этом молчании было что-то другое, то, что останавливало её бурю.

Он – тишина, которой мне не хватает. Я – буря, без которой он бы исчез.

Иногда ей казалось, что Талис держит её здесь не потому, что хочет, а потому что знает: если отпустит – она сгорит. И она ненавидела это ощущение слабости, ненавидела, что нуждается в ком-то. Но каждый раз, когда пыталась уйти, возвращалась снова. Морвена не умела молиться, но именно рядом с ним её сердце хоть ненадолго переставало рвать её изнутри.

– Знаешь, – её голос был неожиданно тихим, почти шёпотом, будто она боялась, что лес услышит лишнее, – иногда я думаю, что я не создана для этой роли. Что Тьма выбрала меня по ошибке.

Талис не сразу ответил. Его пальцы продолжали переплетать ветви, но чуть медленнее, словно он вслушивался в её слова. Морвена сжала колени сильнее, уткнулась лбом в свои руки.

– Я не умею быть такой, как ты. Спокойной. Терпеливой. Всё во мне горит, и я всё время хочу разорвать этот мир на части. А потом… – она вздохнула, и её плечи дрогнули. – Потом остаётся только пустота. – она подняла голову и посмотрела в его тёмные глаза. – Но рядом с тобой я хотя бы дышу.

Тишина, что повисла после этих слов, не была неловкой. Она была густой, тяжёлой, как туман, и в ней было больше смысла, чем в любых признаниях. Талис медленно отложил ветви, посмотрел на неё и произнёс:

– Может, потому что буря и тишина нужны друг другу.

Морвена усмехнулась, но её глаза блеснули иначе – в них было то, чего почти никто никогда не видел: слабость и благодарность. Девушка молчала, но в голове одна за другой всплывали картины прошлого. Она помнила, как впервые увидела его – тогда она ещё не знала, кто он такой, и мир вокруг был другим.

Это было в ту ночь, когда её сердце только начинало трескаться, выпуская первых тёмных бабочек. Мир дрожал от их криков, лес не принимал её. Она блуждала среди чёрных корней, не зная, где найти пристанище, пока не наткнулась на него.

Талис стоял тогда посреди поляны, окружённый собственными созданиями – бабочками тьмы, которые кружили вокруг него, но не жгли его, а слушались. Его спокойствие поразило её. Когда её собственные кошмары рвали воздух, он просто поднял руку – и его бабочки разогнали её тьму.

Она закричала тогда, обвиняя его в том, что он мешает, что он сдерживает силу. А он лишь сказал:

– «Ты слишком молода, чтобы понимать, что тьма не всегда должна быть бурей».

Она ненавидела его за эти слова. Ненавидела… и всё же вернулась. Снова и снова. С тех пор прошло много лет. Иногда она убегала от него, растворялась в ночных кошмарах людей, питалась их страхами, ломала их сны. Но всегда возвращалась – в тот самый туман, на ту самую поляну, где он сидел, будто не двигался с места. И каждый раз, когда он встречал её взгляд, в нём не было осуждения. Лишь тишина, которая сводила её с ума и спасала одновременно.

– Ты всё ещё помнишь ту ночь? – спросил Талис вдруг, не глядя на неё, продолжая вертеть в пальцах ветви. Его голос был низким, ровным, как далёкий гул в горах.

Морвена скривилась.

– Как я могу забыть? Ты тогда решил, что знаешь обо мне больше, чем я сама.

– Я видел, как ты горишь, – тихо ответил он. – И понял, что если не научить тебя сдерживать этот огонь, ты сгоришь вместе с ним.

Морвена резко поднялась, обошла вокруг поляны и снова присела рядом, не выдержав расстояния.

– Ты всё время говоришь про «сдерживать». А если я не хочу? А если я создана быть бурей?

Он посмотрел на неё спокойно, как всегда.

– Буря не длится вечно. Даже ей нужно море, которое примет её волны.

Эти слова, простые, как камень, но тяжёлые, как целый мир, застряли у неё в груди. Она знала – именно так он учил её все эти годы. Не силой, не запретами, а этим своим молчанием и тихими словами, которые звучали громче крика. Морвена отвернулась, глядя в туман.

– Может быть. Но иногда я думаю, что без тебя я бы уже давно стала тьмой целиком.

Талис чуть сдвинул ветви, и в его глазах мелькнуло то, что он почти никогда не показывал – тепло.

– А я думаю, что без тебя я бы растворился в тишине.

Морвена лежала на сырой земле, глядя в темноту ветвей.

– Почему она одна? – вдруг сорвалось с её губ. – Эта девчонка, светлая. Почему ей дано быть единственной, а нас двое здесь, в этом лесу?

Талис не удивился вопросу. Он редко удивлялся вообще чему-либо.

– Потому что свет живёт сам по себе, – сказал он, глядя на туман. – Ему не нужны свидетели, чтобы гореть.

– А тьма? – её голос стал острее, как нож.

Он чуть заметно усмехнулся.

– Тьма всегда ищет опору. Буря гибнет без берега. Шум тонет без тишины. Мы – не исключение.

Морвена сжала пальцы, вонзая ногти в ладонь.

– Ты думаешь, я не справилась бы одна?

– Я думаю, – его голос был спокоен, но твёрд, – что ты бы уже давно сгорела сама в своём пламени.

Она отвернулась, раздражённо фыркнула, но слова его прилипли к ней, как туман к одежде. И где-то глубоко внутри она знала: он прав. Только рядом с ним её крики становились тише, только рядом с ним она могла выдержать себя. В её памяти вспыхнуло одно далекое утро – холодное, серое, когда туман был таким густым, что казалось, весь мир утонул в нём. Тогда её ярость вырвалась наружу впервые по-настоящему. Она выпускала бабочек одну за другой, и каждая рождалась с воплем, с криком, который разрывал воздух. Деревья чернели от их касаний, звери бежали прочь. Морвена кричала вместе с ними, и в какой-то момент тьма начала пожирать её саму. Талис тогда стоял в стороне, но когда понял, что она теряет себя, подошёл ближе. Его собственные кошмарные бабочки собрались в плотную стаю и окружили её, отрезая от остального леса. Морвена взвилась, как огонь, и бросилась на него – в её глазах тогда было только безумие.

Он не ударил её. Не оттолкнул. Он просто обнял её, прижав к себе, даже когда её бабочки впивались в его кожу, оставляя на руках следы. Она билась, рвала, кусала, но он держал, пока её крик не сорвался в хрип.

Когда она рухнула в его объятиях, едва дыша, он сказал всего одно:

– «Если ты будешь одна – ты исчезнешь. Если мы будем вдвоём – у нас есть шанс».

И с того дня она никогда не уходила далеко. Морвена снова прижала колени к груди, зарылась лицом в плащ и долго молчала. Её дыхание было неровным, и только шорох ветвей напоминал, что время всё ещё движется.

Светлые живут одни, – подумала она, и от этой мысли в груди стало тесно. Эти девчонки рождаются – и сразу связаны с лесом. Им не нужны ни учителя, ни хранители. Они сами – источник. А я?..

Она украдкой посмотрела на Талиса. Он всё так же сидел рядом, собирал свою бесконечную паутину из ветвей, словно время не имело над ним власти. Его спокойствие было как приговор.

Без него я – ничто.

Мысль кольнула острее любого ножа. Она ненавидела её, ненавидела свою слабость, ненавидела то, что не могла уйти. Но ещё больше ненавидела то, что знала: не уйдёт никогда. На губах появилась кривая усмешка – горькая, больше похожая на гримасу.

– Забавно, – пробормотала она себе под нос, – даже тьма не может жить без костыля.

Талис не ответил. Может, он не расслышал. А может, просто не захотел разрушать её редкую честность. Морвена закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала, как жалко себя ей самой. Расправила плечи, словно прогоняя липкую жалость. Она ненавидела это чувство – оно делало её слабее любого врага. Но чем сильнее ненавидела, тем отчётливее понимала: именно оно и держит её на привязи к Талису.

Она – одна. И при этом сильнее, чем я.

Картина Элианы, окружённой светлыми бабочками, снова вспыхнула в памяти. Девчонка была юной, смешливой, наивной – и всё же её дар был таким, какого Морвена никогда не знала. Она могла быть одна и не исчезнуть. Она была самодостаточной. Свободной. А Морвена… Морвена жила лишь потому, что рядом был Талис. Эта мысль точила её, как капля точит камень. Она пыталась не думать, пыталась заглушать её в криках своих бабочек-кошмаров, но картина светлой Создательницы возвращалась снова и снова. Морвена должна была быть той, кто приносит боль, чтобы сохранить равновесие. Но она хотела невозможного – чтобы ее за это любили. Мир никогда так не работает, и она ненавидела его за это.

– Почему ей дано больше, чем мне? – прошептала Морвена так тихо, что сама едва услышала собственные слова. – Почему её боль – красота, а моя – уродство?

Талис не ответил, и она знала, что не ответит. Его молчание только сильнее подчёркивало разницу между ними. И в этом молчании зарождалась её решимость. Если она не может быть как Элиана, если не может жить одна – значит, Элиана не имеет права на это тоже. Морвена поднялась с земли, резким движением стряхнув с плаща туман, будто стряхивала с себя слабость. Её глаза блестели, в них больше не было жалости – только решимость, едкая и жгучая.

Если я не могу быть как она, то она не будет такой тоже.

В груди зашевелилась тьма, отозвавшись на её клятву. Бабочки-кошмары, чёрные и острые, поднялись из-под земли, закружили вокруг неё, шепча на крыльях слова, которые слышала только она. Морвена вскинула голову, в её усмешке мелькнула почти детская злость. Морвена всегда была похожа на рану, которая не успела зажить. Она росла в тени светлых создательниц, и каждый раз, когда слышала смех Элианы, чувствовала, как внутри неё что-то саднит, ноет. Не злоба – боль. Боль того, что её свет никто не хотел увидеть. Её учили приносить людям нужную им тьму, но никто не объяснил, почему эта роль делает её неприкасаемой. Каждая похвала Элианы звучала в её памяти как удар. Каждый светлый сон, что рождался в мире, был для неё напоминанием: её собственные крылья всегда будут чёрными.

– Ты не заслужила свободу, девочка из света, – сказала она в пустоту. – Я заберу её у тебя.

Талис не остановил её. Он лишь посмотрел, как её силуэт растворяется в тумане, и снова взял в руки ветви, продолжая плести свою бесконечную паутину.

А в лесу на другом конце королевства Элиана ещё не знала, что её смех и её наивность уже стали мишенью.

Глава 9

О мальчике, которому снились бабочки

«И каждая бабочка несла в себе кусочек света, что уходил из мира»

Кай шёл по тропе, и каждый его шаг отзывался в груди тяжестью. Сначала он радовался тому, что наконец остался один. Слишком много было в этой девчонке из леса – её смеха, её болтовни, её непонятной открытости. Он чувствовал себя рядом с ней так, будто его пытаются втянуть в игру, в которую он играть не собирался. Теперь всё снова стало просто: он и дорога. Но эта простота не приносила облегчения. Лес был слишком живым. Он не напоминал ни один из тех, что Кай пересекал раньше. Здесь всё дышало рядом с ним, но не с ним – словно деревья переговаривались друг с другом за его спиной о том, что он чужой. Он двигался привычно осторожно, словно снова оказался в переулках родного города. Там нужно было видеть всё: кто стоит за углом, кто держит руку в кармане слишком крепко, кто подкрадывается сзади. Но здесь его привычки не работали. Углов не было, людей – тоже, а ощущение погони не исчезало.

Кай остановился, наклонился и поднял камешек, бросил его в сторону. Камень упал в траву, и звук показался ему слишком громким, как будто земля сама ответила на вызов.

– Чёртов лес, – пробормотал он сквозь зубы. – зачем я сюда сунулся?

Ответа не было. Только ветер качнул верхушки сосен, и в этом шелесте было что-то такое, что он не захотел расшифровывать. Он выругался и пошёл дальше, крепче сжимая рукоять кинжала, спрятанного в кармане куртки. Юноша брёл дальше, и мысли сами возвращались туда, откуда он так хотел уйти – в замок, в комнату, где всё пахло воском и холодным камнем. Слова наследника будто впились в память, как занозы: «Мне нужны бабочки. Те, что приносят сны».

Кай усмехнулся про себя. Бабочки. Смешно. Всё его детство прошло среди криков торговцев, запаха тухлой рыбы и затхлых подвалов. Там не было места ни бабочкам, ни чудесам. Он с малых лет знал: мир грязный, жадный и глухой к мечтам. И всё же…

Он вспомнил одну ночь. Маленькая, дрожащая комнатушка в доме родителей, где сквозняк всегда гулял под крышей, а стены держались на честном слове. Он тогда не мог заснуть от голода. В животе пусто, губы сухие, мать что-то шептала отцу в соседней комнате – тихо, чтобы дети не слышали. Но Кай слышал каждое слово: о том, что завтра, может быть, придётся продать последние вещи.

Он лежал, уставившись в потолок, и вдруг увидел, как в маленькую щель окна влетела бабочка. Не простая, не та, что порхает над цветами. Она светилась мягким сиянием, как тёплый уголок в темноте. Крылья её были прозрачны, словно из стекла, и всё же она светилась изнутри. Бабочка села прямо на его руку. Он затаил дыхание, боясь спугнуть её. И вдруг стало легче. Тепло разлилось по телу, будто он не один в этой комнате, будто голод отступил, и можно просто закрыть глаза. И тогда он увидел сон. Настоящий, яркий, такой, каких у него не было раньше. В том сне он бежал по лугу, полный сил, за ним гнались братья и сестры, смеясь, а впереди виднелся стол, накрытый едой. Хлеб, мясо, молоко – всего в изобилии. Он чувствовал запах и вкус, и живот переставал ныть. Когда он проснулся, бабочки уже не было. Только на коже остался след – лёгкая дрожь, будто крыло коснулось его по-настоящему.

С тех пор он больше никогда не видел её. И он убедил себя, что это был выдуманный сон, плод детского воображения. Потому что проще было верить в грязь и кнуты, чем в чудеса, которых никогда не повторялось. Но сейчас, когда наследник произнёс это слово – бабочки – воспоминание вырвалось наружу, как старый рубец, который вдруг начал болеть. Кай остановился, провёл рукой по лицу и выругался тихо.

– Чёртовы сказки.

Но в груди у него что-то горело. И он ненавидел это чувство – ненавидел, потому что оно делало его слабым. Он продолжал идти, стараясь вытолкнуть из головы все ненужные воспоминания, но мысли упрямо возвращались туда, где недавно оставил девушку. Её звонкий смех всё ещё эхом отзывался в ушах, и это раздражало.

Зачем я трачу на это время? – подумал он, обгоняя взглядом узкий проход между стволами. – Она всего лишь девчонка, смешная, простая. Я здесь не ради таких встреч.

Он вспомнил, как она говорила быстро-быстро, боясь паузы, и как упрямо пыталась удержать его разговором. Наивность. Чистая, детская наивность. И всё же в этой наивности было что-то странное – не глупость, а сила. Словно ей и правда удавалось удерживать тишину леса смехом. Кай скривился.

– Чушь.

Он привык полагаться только на себя. Весь мир учил его одному правилу: не доверяй никому. Любой, кто протянет руку, рано или поздно попытается её сжать так, чтобы ты не мог вырваться. И всё же где-то глубоко сидела мысль, от которой он не мог избавиться: а что, если в её словах было хоть крупица правды? Что лес действительно кого-то «выбирает»? Что случайных встреч не бывает? Он оттолкнул её так же резко, как отталкивал любую слабость. Нет. Это только игра. Девчонка хочет внимания – пусть ищет его дальше. У меня своё дело.

Он крепче сжал рукоять кинжала, словно пытаясь вернуть себе опору. Для него всегда всё было просто: либо цель, либо лишнее. И сейчас цель была одна – бабочки. Остальное не имеет значения. И всё же шаг его стал чуть медленнее, словно сам он этого не заметил. Сначала Кай не обратил внимания. Птицы замолчали – ну и что? Бывает. Ветер стих – тоже не впервой. Но чем дольше он шёл, тем яснее становилось: тишина слишком плотная, слишком правильная, словно кто-то выключил все звуки разом. Он остановился, прислушиваясь. Слева тянулась стена кустарника, справа – дубы, их ветви сплетались так густо, что под ними царил полумрак. Всё вокруг выглядело обыкновенно. Но внутреннее чувство подсказывало: он не один. Он резко развернулся, кинжал уже был в руке.

– Покажись, – бросил он в пустоту.

Ответом стал лишь шелест – короткий, будто кто-то пробежал по ветвям, а потом стих. Кай нахмурился. Сердце билось чаще, но он не позволил себе шагнуть назад. Наоборот, сделал шаг вперёд, прямо в полумрак, проверяя каждую тень.

– Я не мальчишка, чтобы пугаться сказок, – сказал он вслух, больше для себя, чем для кого-то ещё.

И тут под ногой хрустнула ветка. Он опустил взгляд – и увидел след. Чёткий отпечаток лапы, но слишком крупный для лисы и слишком вытянутый для собаки. Он присел, провёл пальцем по земле. След был свежим. Совсем рядом. Спина покрылась холодом, но Кай выпрямился, сжал зубы и пошёл дальше. Если кто-то и следил за ним – пусть знает: он не собирается убегать.

Только лес будто усмехнулся в ответ: ветка над головой качнулась без ветра, и тень скользнула по его лицу, как чужая рука. Тишина леса, следы под ногами, шорохи в ветвях – всё это незаметно потянуло его память назад, туда, куда он не любил возвращаться. Но лес, казалось, подталкивал его к воспоминаниям, вытаскивая из глубины те куски, которые Кай давно пытался закопать. Он вспомнил тот день, когда в первый раз сбежал из дома. Ему тогда было лет десять. Вечером мать накрыла на стол – пустая миска, лишь вода и хлебная корка. Отец сидел молча, сгорбившись, глаза его смотрели куда-то в пол, а младшие братья возились рядом, уже не жалуясь, привыкшие к пустоте.

Кай смотрел на всё это и вдруг ощутил, что не может больше. Он встал и вышел, хлопнув дверью так, что мать вскрикнула. На улице пахло сыростью и дымом, и город гудел привычной грязной жизнью. Он шёл быстро, не думая куда, пока не оказался на рынке. Там было шумно, ярко, пахло специями, рыбой, мясом. Он смотрел на эти горы еды и чувствовал, как изнутри его рвёт злость. Почему они голодают, а здесь у кого-то лишнее? И тогда он сделал первый выбор. Подкрался, выхватил с прилавка яблоко и побежал. Торговец закричал, погнался, кто-то попытался его схватить за руку, но он был слишком быстр. Впервые в жизни он чувствовал себя живым – потому что украл, потому что смог. Вернувшись домой, он сунул яблоко матери. Она смотрела на него долго, её глаза блестели от слёз, но не от радости. Она шепнула:

– Кай… это путь, с которого нет возврата.

Он не слушал. Ему было всё равно. В тот момент он решил: лучше быть вором и сытым, чем честным и голодным. Теперь, много лет спустя, в лесной тишине он слышал её голос так ясно, будто она стояла рядом. «Это путь, с которого нет возврата».

Кай сжал кулаки.

– Возвратов и не нужно, – сказал он глухо.

Но сердце сжалось. Он шёл всё дальше, но тропинка вдруг исчезла, будто её и не было. Только что под ногами лежала утоптанная земля, а теперь лишь трава и корни, клубящиеся, как змеи. Кай остановился, нахмурился, огляделся.

– Чёрт.

Он попытался пойти назад – туда, откуда пришёл. Но за несколько шагов понял, что всё вокруг изменилось. Деревья стояли плотнее, выше, их ветви переплетались над головой так, что свет почти не пробивался сквозь листву. Он ругнулся ещё раз и двинулся быстрее. Но каждый раз, когда думал, что узнал примету – камень у корня, упавшую ветку, – оказывалось, что они уже встречались. Снова и снова.

– Лес издевается, – процедил он сквозь зубы.

Ему стало не по себе. В городе он знал все закоулки, каждый выход, каждую тропу для побега. Здесь же он чувствовал себя в западне. Воздух был густым, будто сам давил на плечи. Кай остановился, прислонился к стволу. Дерево было тёплым – странно тёплым, словно живым. Он отдёрнул руку и ощутил, что на спине пробежал холодок.

Это не обычный лес. И я в нём чужак.

Он резко поднял голову, как будто хотел крикнуть, но сдержался. Вместо крика вышептал:

– Хватит. Я ухожу.

Он сделал шаг – и прямо перед ним с ветки упала сухая коряга, преградив дорогу. Кай застыл. Потом медленно отступил назад. Внутри всё сжалось. Он понял, что лес слышит его. И что, возможно, уйти отсюда так просто не получится. Кай уставился на корягу, лежащую у его ног. Сердце ещё билось быстрее обычного, но он резко фыркнул, словно смеясь над самим собой.