Анютка-малютка. Повесть

– Уходите!

Та помешкала немного, но встала. Тонкой рукой в перчатке извлекла что-то из сумочки и бросила на стол деньги.

– Ваша дочь отказалась их взять. Возьмите вы – это на ребенка. Живете вы скромно, вам пригодятся. Больше я не могу ничем вам помочь! И убедите свою дочь оставить в покое нашего сына!

– Заберите ваши деньги – нам они ни к чему!

– Ваша показная гордость – тоже!

Ефросинья взяла со стола купюры, и насильно сунула их в руки женщины.

– Мы не нуждаемся – сказала она – а с дочерью я поговорю, будьте спокойны. Больше она вас не потревожит.

– Она ищет встреч с Иваном, нам бы не хотелось, чтобы это повторялось в дальнейшем!

– Я же сказала – я с ней поговорю! Уходите!

Постукивая каблучками, Лидия Дмитриевна покинула дом, и скоро Ефросинья услышала, как машина отъехала от ворот. Она закрыла глаза, до сих пор не веря в то, что только что состоялся разговор, от которого до сих пор ей было стыдно за дочь. Неужели Настя способна на такое – преследовать кого-то, устраивать скандал? Это было совершенно не похоже на ее гордую прежде девочку. А самое главное – ничего этими скандалами и преследованиями было не решить. Здесь уж, как говорится, сын своих родителей слушает, наверняка они и невесту ему нашли, какую нужно, так что не отступится он от своей семьи, и если даже Настя сделает так, что этот его брак рухнет – родители его все равно не допустят того, чтобы с ней семья сложилась, даже несмотря на ребенка.

Поэтому когда дочь вернулась в деревню на очередные выходные, она нашла свою мать не такой, какой всегда привыкла видеть ее. Губы Ефросиньи были сжаты в тонкую нитку, глаза смотрели осуждающе и строго, встретившись с дочерью, она сухо поздоровалась с ней, и сказала, когда Настя, быстро поцеловав Анютку в щеку, снова опустила ее на пол:

– Лучше бы дочери внимание уделила, домашние дела-то подождут!

Сразу заметив перемены в ее настроении, Настя подошла и положила голову ей на плечо.

– Мам, я понимаю, что ты устала… Я тоже… нам надо… как-то пережить это, ведь мы… семья.

– Что же ты, доченька, о своей семье не думаешь, когда в чужую идешь скандалы устраивать? – Ефросинья отстранилась и взглянула на Настю так, что та поняла – мать все знает.

– К тебе Иван приезжал? – спросила она тихо, отвернувшись.

– Его родители! Ты зачем это делаешь, Настя? Неужель не понимаешь, что вам с ним все равно вместе не бывать?!

– А что же, мама… Он будет себе жить – поживать счастливо, а я одна с ребенком, опозоренная, несчастная, останусь?! Пусть тоже со мной участь мою разделит! Не должна я одна это тащить!

– А ты разве одна? А я как же? Как раз ты лишний раз к ребенку подступиться боишься или не хочешь, черты Ивановы в нем видишь! А я с ней большую часть времени провожу, чем мать родная! Что же за участь у тебя, доченька? Вроде я все сделала, чтобы в деревне про тебя никто слова плохого не сказал, но ты продолжаешь себя позорить в городе – зачем-то скандалы устраиваешь, семью Иванову грозишься разрушить! Пусть живет, как знает, тебе зачем это на душу брать и рушить то, что он там, или его родители, построили?! Живи сама по себе, расти дочь, и тогда тебе никакие скандалы и воспоминания о прошлом не нужны будут!

– А как же я, мама? – из глаз Насти брызнули слезы – он пусть живет себе припеваючи, а я как же теперь?

– А что ты хотела, Настя? Не я ли тебе говорила – учила, как вести себя надо с мужчинами, учиться советовала, на путь истинный наставляла?! Разве не я? Так что же ты теперь жалишься? Совершила ошибку – неси свой крест! Я бы судьбе была благодарна за то, что тебе такая дочь дадена, а ты вместо этого за мужиком бегаешь, с которым у вас давно все порвано! Пора тебе признать, что он просто игрался с тобой! Игрался и бросил! Так чего ж теперь его жизнь рушить? Она сама его в дальнейшем накажет, жизнь эта!

Не хотела Ефросинья говорить таких жестоких слов своей дочери, но ничего не поделаешь – как бы не любила она Настю, нужно было хоть немного спустить ее с небес на землю, иначе так и будет она дочери сторониться и бегать за Иваном. Да, плакала сейчас Настена, но эти слезы были нужны для того, чтобы хоть что-то поняла ее девочка.

На следующий день Настена, проплакавшая всю ночь, вышла к матери необычайно спокойная и собранная.

– Ты права, мама – сказала ей – не пристало мне об Иване больше думать, и жизнь ему портить. Бог ему судья. А преследовать его и требовать чего-то я больше не стану.

Поверила Ефросинья словам своей дочери, поверила в то, что Настя не будет больше за Ивана и свое прошлое цепляться. Но не верила она, что и к дочке Настя теплее станет. Видела – трудно это для нее, а потому пыталась сама подарить девочке как можно больше любви. И хрупкая Анютка-малютка это понимала – тянулась к бабушке изо всех своих детских душевных силенок. Хотя и к матери она тоже тянулась, но уже не так, словно привыкла к тому, что мама в ее жизни появляется периодами. Да, она привозила Анютке из города сладости и красивые одежки, при встрече целовала пухлую детскую щечку – но и только-то. И девочка еще своим неразвитым детским умом чувствовала это, старалась тянуться к родительнице, но оставалась для матери не то чтобы чужой, а… словно и не дочерью, скорее, сестрой, племянницей, той, которую можно баловать, но которой достаточно лишь крохотной крупицы тепла – и только-то.

А когда выучилась Настя на курсах и получила свидетельство об их окончании, то пришла к Ефросинье поговорить о том, что есть у нее возможность остаться работать в городе, и что возможность эту упускать ей никак нельзя.

Часть 9

В детский сад, открывший свои двери для Анютки тогда, когда ей исполнилось два с лишним года, она тоже отправилась без присутствия мамы. Накануне Настя привезла ей различных нарядов из города – платьица веселенькой расцветки, нарядные сандалики и туфли, и много другого, что ей удалось купить в городском универмаге.

Она работала в городе, ей удалось устроиться на местную кондитерскую фабрику счетоводом, и Настя очень была довольна своей работой. Зарплата была небольшая, и она также продолжала мыть полы в конторе при городском рынке. Зато жилье ей предоставили от фабрики – комнату в общежитии.

– Нельзя ребенку без матери! – увещевала ее Ефросинья – Настя, нужно тебе забрать дочь! Устроишь там ее в детский сад, ко мне хоть когда привози, я от своей кровиночки не откажусь! Но я ить старая, что я могу ребенку дать, мне не ровен час домовину пора будет вырубать! А Анютке жить еще… И возможностей в городе больше…

– Мам! – тянула Настя, лисой прижимаясь к материному плечу, знала, чертовка, что у Ефросиньи сердце болит за внучку, и примет она любое решение своей дочери – мам, ну куда я ее сейчас привезу там? В комнату в общаге два на два? Как мы жить будем там вдвоем? Она уже тут вон привыкла, у тебя! Здесь простор, воздух свежий, природа! Мам… я обещаю, устрою свою личную жизнь – заберу дочь.

Видела Ефросинья, что со стороны Насти все это просто пустые разговоры, что по-прежнему она относится к дочери с прохладицей, хотя та тянулась к ней и хотела быть ближе к маме. И ничего не оставалось старой женщине, как согласиться с дочерью – не погонишь же родную внучку со двора. Так Анютка отправилась в детский сад тут же, в Сутое.

Росла она абсолютно беспроблемным ребенком – веселой, открытой девчушкой с яркими карими глазами и вьющимися темными волосами, отливающими медовым блеском.

– Ну, Ефросинья! – говорили соседки, любуясь на Анюту – внучку тебе никак не аист принес, а бабочка какая заморская. Вырастет – все мальчишки ее будут. Только вот, росточком она что-то не вышла совсем…

И действительно, Аня была крохотной ростом, гораздо ниже своих сверстников.

– Израстется ишшо – говорила Ефросинья уверенно, а сама вспоминала Дарью, та-то тоже была маленького роста, видать, внешность ее к Анне перешла, ведь ничего нет в ней от отца и матери.

И почему-то часто в последнее время видела тетка Ефросинья во снах настоящую Анюткину бабку – Дарья приходила к ней в дом, усаживалась напротив и молча смотрела на нее, на Ефросинью, и взгляд этот был… не осуждающим, нет… Скорее, будто предостерегал от чего-то.

– Береги мою внучку, Ефросинья! – тихо говорила она в конце и уходила, бросив через плечо – не на кого ей опереться будет, кроме тебя.

Много радости приносила девочка в жизнь старой женщины, и несмотря на обязательные визиты матери каждую неделю, Анютка была привязана в первую очередь к ней, а не к Насте.

И в школу, в первый класс, пошла Анютка, держа за руку бабушку, а не мать. Во второй руке сжимала она букетик для учителя из нежно-розовых георгинов, выращенных Ефросиньей в саду. Локоны ее были собраны красивыми белыми бантами в два хвоста, и вид у девочки был очень торжественным.

В школе у Анютки начались проблемы со сверстниками.

– Бабаааа! – голосила девчушка, вернувшись домой, и бросая портфель на стул – меня Мишка Конкин недорослем назвааал! А Федька Лопатин гноооомом!

Поглаживая внучку по голове и вытирая ей слезы кончиком фартука, Ефросинья говорила:

– А ты не молчи! Себя надо уметь защищать! Кто, окромя тебя, это сделает? Мишка Конкин… у него что, недостатков нетути?! Вон какой верзила вымахал, а девочек обижает!

Маленькая Анютка все поняла именно так, как ей и говорила бабушка, и вот уже бежит к Ефросинье мать этого самого Конкина.

– Что же, тетка Ефросинья, твоя Анютка моего Мишеньку обидела! Стукнула его кулаком в живот, назвала жиртрестом и верзилой! Бандиткой она у тебя растет, детей обижает!

– А ты, Людмила, прежде бы спросила у своего сынка, почему моя внучка так сделала! Ишь, побежал к мамаше жаловаться, а истинной причины и не сказал, словно он овечка невинная, а моя внучка и правда бандитка! К такому верзиле любая девочка не захочет просто так пристать! Мишка твой мою внучку недорослем назвал, а потом стал дергать ее за волосы и сорвал бант! Как тебе такое? Так что ты попервоначалу Мишеньку своего урезонь, а уже потом жалиться приходи ко мне!

В общем, несмотря на свой маленький рост, Анютка изо всех сил старалась бороться за свое место в классе и под солнцем. В конце концов, все мальчишки ее возраста стали для нее друзьями, а куклы и разные игрушки для девочек перестали интересовать Анютку.

– Доча, да не вози ты ей кукол энтих дорогих! – сетовала Ефросинья, когда Настя привозила дочери очередную игрушку из города – не играет она в их! Вон, «войнушка», да машинки мальчишечьи – вот и все развлечения у ей!

В этом Анютка напоминала Ефросинье Настю – та тоже в детстве играла с мальчишками и не признавала девчоночьих игр. И сколько бы Настя не старалась, приезжая, внушить дочери, что девочка должна быть девочкой, Анютка не слушала ее, а отмахнувшись, снова бежала на улицу принять участие в очередной мальчишечьей затее.

А еще полюбила Анюта книги и зачитывалась ими по вечерам, когда наигравшись, прибегала домой.

Став постарше, она стала больше времени проводить дома, помогая старой Ефросинье по хозяйству и успевала сделать столько, что той оставалось только удивляться – откуда в этой маленькой, юркой девчушке столько сил и упорства. Настя, которая приезжала на выходные, тоже удивлялась – в доме и во дворе все было переделано, так что ей ничего не оставалось, как сделать какие-то мелкие дела и помочь матери приготовить обед или ужин.

С возрастом Анютка, понимая, что мама для нее скорее даже не мать, а больше подруга, и даже не подруга, а так – хорошая знакомая, перестала к ней тянуться. Она очень сильно любила свою бабушку, заботилась о ней так, что многие в деревне завистливо вздыхали – они от родных детей не получали столько заботы, сколько Ефросинья от своей внучки. Все успевала Анютка – и учиться хорошо, и помогать по хозяйству, и читать по вечерам любимые свои книги, которые брала в библиотеке. И когда стала подростком, то очень заметна была разница между ней и ее одноклассницами – здесь, в деревне, все местные девки были, что называется, кровь с молоком, развитые не по годам, с оформившимися фигурами и как правило, высокого роста. Модными были косы – длинные, с разноцветными вплетенными бантами, собранные в «баранчики» по бокам или на затылке в корону. Анютка же – маленького росточка, юркая, живая, худенькая, с неоформившейся пока фигурой и маленькими холмиками грудей, с короткими своими локонами – напоминала скорее мальчишку. Ее четко очерченные скулы, яркий рот, огромные карие глаза и эти короткие локоны не давали покоя многим мальчикам не только из ее класса, но и тем, кто был постарше. Кроме того, характер у Ани был прямой, и остротой языка напоминала она Ефросинью – запросто могла высказать любому то, что она думает, не слишком заботясь о том, чтобы кого-то обидеть.

– Доча! – кричала приехавшая Настя – доченька, я тебе платье привезла!

Вышедшая на порог дома встретить мать Анютка смешно морщила вздернутый загорелый носик и говорила громко:

– Мам, ну какое платье?! Не ношу я их! Лучше бы брюки привезла!

И Настя начинала увещевать дочку, что брюки – это скорее для мальчиков, а она – девочка и носить платья – это красиво и женственно.

Анютка «клевала» в щеку Настю, говорила, что ей платья очень идут, и она и вправду красивая, и сбегала от примерки обновы на улицу, где ее уже ждал очередной друг для того, чтобы вместе побежать на Сутойку ловить мальков для местных котиков, которых вся компания любила подкармливать, вне зависимости от того, были ли у котиков хозяева.

Настя, к тому времени, как исполнилось Анютке четырнадцать, превратилась в прекрасную молодую женщину. Работа и житье в городе накладывали на нее свой отпечаток – она разговаривала не так, как в деревне, стала очень женственной, носила красивые платья и шляпки, одевалась модно и полюбила туфли на каблуках. И глядя на свою дочь, качала головой:

– Мам, она совсем на меня не похожа…

– Да как же не похожа! – крепкая еще Ефросинья улыбалась, на щеках ее появлялись старческие умилительные ямочки – ты ведь такая же была, все с мальчишками, да с мальчишками…

– И к чему хорошему это привело? – грустно вздыхала Настя – ни к чему… Родила дочь рано, влюбилась, как дура… А ведь жизнь моя могла стать совсем другой, мама.

В голосе ее чувствовались грустные нотки, и Ефросинья все думала – неужели она жалеет о том, что в жизни ее появилась Анютка? Как же можно? Ведь это дочь, кровиночка родная… Зато со временем Настя стала признавать, что вероятно, Ефросинья права – черт Ивана, Анюткиного отца, так и не проявилось с возрастом в дочери, и Настя стала верить в то, что похожа ее девочка скорее на ее, Настину, мать, которую та никогда не видела. Вернее, видела, да не запомнила, так как ей еще и года не было.

Личная жизнь у Насти все не складывалась, и очень было жаль Ефросинье свою красавицу – дочь, которая искала того, кто скрасил бы ее одиночество, стал верным спутником жизни, и может быть – чем черт не шутит – смог бы стать для Ани настоящим отцом.

Так они и жили – Анютка, успевающая всюду и везде, никогда не унывающая, веселая, смешливая, обладающая неуемной фантазией, которой восхищались ее учителя и одноклассники, Ефросинья, которая жила поддержкой своей внучки и казалось, молодела рядом с ней на десяток лет, и Настя, которая каждую неделю наведывалась в деревню, чтобы повидать мать и дочь, ищущая там, в городе, свое счастье, которое никак к ней не приходило.

Анютка, став постарше, все-таки обзавелась подругой – одноклассницей Соней Сучковой, высокой, статной девушкой с длинной русой косой и голубыми глазами, которая была младшей дочерью Таси Сучковой, соседки Ефросиньи. Анютка ценила Соню за то, что та умела слушать и всегда поддерживала ее во всех начинаниях, какими бы странными они ей не казались. Сама же Соня ужасно комплексовала из-за своего высокого роста и уже полностью оформившейся фигуры. Подружившихся девушек парни прозвали сначала «Гулливер и лилипутка», но после того, как получили от Анютки несколько крепких подзатыльников, предпочли эти обидные прозвища не использовать.

– Еще раз узнаю, что называли нас так! – грозила Анютка кулаком – поколочу!

Маленьких ее острых кулачков немного побаивались, а учитывая Анюткин рост и юркость, знали прекрасно, какой прием использует эта драчунья – она могла запросто прыгнуть на спину противнику и приложить крепким ударом куда угодно, так, что противник, будь он даже самым терпеливым, падал навзничь, сраженный бойкой девчушкой.

– Кто тебя драться учил? – спрашивала удивленно Соня – ты с мальчишками нашими дерешься, как заправский боксер!

– Никто не учил! – пожимала плечами Аня – я сама! А чего там уметь-то, Соня? Дурное дело не хитрое – знай, маши себе кулаками! Я драться стала тогда, когда мальчишки стали обзываться!

– Ох, Анютка, и бойкая ты! – вздыхала Соня – я так вообще не умею такой быть!

– И не надо! – уверяла ее подруга – ты такая, какая есть, и это является самым ценным в тебе! А повторять за кем-то не стоит – все мы разные и хороши по своему!

В пятнадцать Анютка закончила восьмилетку, и вскоре после этого в дом к ним наведался председатель – поговорить с Ефросиньей и с самой Анюткой. Немолодой уже, но по-прежнему еще бойкий и даже, можно было сказать, боевитый, председатель, устало опустился на стул, положил кепку на колено и сказал Ефросинье:

– Фрося, ты присядь, да и ты, Анюта, тоже. Поговорить надобно!

Они уселись напротив него на недавно покрашенную лавочку и вопросительно смотрели на мужчину.

– Анютка, ты дальше-то что намерена делать? – спросил он у нее – окончила ты школу, а чем заниматься намерена?

– Я еще не думала, Назар Егорович! – сказала Анна.

– А пора бы подумать, ведь не школьница уже, впереди взрослая жизнь. Но я к тебе с предложением пришел, вдруг, да надумаешь принять его. К Соне уже ходил, к подружке твоей, она согласная, глядишь, и ты согласишься.

– А что за предложение? – спросила Анютка заинтересованно.

– Сами знаете – начал Назар Егорович – колхоз наш нынче развивается, поля все засадили – обиходили, сад вот хотим разбить, а специалистов настоящих мало пока. В училище в техническом, в райцентре, учат у нас на агрономов, лесоводов, мастеров – плодоовощеводов. Коли согласишься учиться, так я со своей стороны сделаю так, чтобы ты потом сюда же, к нам в колхоз, и вернулась. Очень нам нужны тут такие специалисты!

– Учиться? В райцентре? – Анютка спросила это с каким-то испугом, и Ефросинья подумала, что она испугалась, как Настя когда-то – а как же… Как же я… бабушку тут оставлю, Назар Егорович?!

– Нашла, о чем переживать?! У нас что тут – не люди, что ли? Присмотрим мы за Ефросиньей, да и от райцентра – далек нешто путь до нашего Сутоя?

Ефросинья глянула на внучку, погладила ее по мягким, густым волосам:

– Учиться тебе надо, девочка моя! Я ждать тебя буду, а ты не переживай – ничего со мной не случится. Учись, образованье счас – это очень для вас, молодых, важно! Я неученая была, дак хоть ты выучишься!

Так стала готовиться Анютка к новой своей жизни. А скоро пришла к ней и первая ее, юношеская, любовь…

Часть 10

Эх, лето… И отчего ты такое короткое?! Особенно для молодых, только что окончивших восьмилетку и ступивших, как им самим кажется, на порог новой, неизведанной, жизни! Молодые, которые предвкушая впереди долгие зимние и тоскливые осенние месяцы за учебниками, торопятся и спешат вкусить удовольствие от теплых летних деньков, стараются за день сделать все, чтобы помочь родителям и старикам, а вечером бегут на Сутойку, чтобы искупаться в прохладных водах, а потом сидеть плечом к плечу с друзьями у костра, болтая ни о чем, и печь в углях прошлогоднюю еще картошку (свежая-то пока не народилась), взятую тайком из погреба дома, и принесенную сюда в подоле рубахи.

Какое удовольствие сидеть вот так в сумерках, глядя на лунную дорожку, проложенную поперек волнующейся глади реки, где баранчики волн не успевают за лунным светом, и кажется, что он струится вперед вод быстрой речки, и похож этот свет на драгоценные камни, словно переливающиеся на дне. Ночные птицы копошатся в ветвях ив, издавая свое тихое «фьюить – фьюить», потрескивает валежник в костре, а вот и картошка готова – ароматная, вкусная, где и когда еще такую попробуешь! Тут же появляются в руках друзей спичечные коробки с солью, горячие клубни перебрасываются из руки в руку, чтобы быстрее остудить, а потом сверху счищается плотная черная корочка, открывая порыжевшую картофельную мякоть. Удовольствие от этого небывалое, и кажется – ничего ты в своей жизни вкуснее не едал, чем картофель этот!

Анютка на таких посиделках бывала нечасто. Бабушке надо помочь, днем и не остановишься – работы и в огороде, и с живностью хватает, баньку под вечер нужно затопить – сегодня может приехать подсобить и дядя Миша Калашников, у которого уже и седина на висках проступает, а он все так и живет один – бобыль бобылем. Правда, слышала тут Анютка краем уха, что стала к нему в лесничество захаживать бобылка, которая недавно обосновалась в Сутое – молодая еще, но уже рано постаревшая от потери мужа Феня. Колхоз выделил ей дом, и Феня жила немного обособленно, сильно ни с кем не общалась, и многим в Сутое казалась подозрительной, а почему – никто сказать не мог. В деревне ведь как – любят, чтобы душа нараспашку и сразу все выложить о себе, а кто молчит, да сторонится – значит, скрывает что-то. А если скрывает – значит, что-то неблаговидное. Так и про появившуюся внезапно Феню думали, да только, как всегда и бывает – поговорили, посудачили, да затихли. Живет, работает, колхозу пользу приносит, не гадит, мужиков чужих не соблазняет, ни в чью душу не лезет – и ладушки, живи себе.

Неизвестно доподлинно, как Феня с Мишкой Калашниковым познакомилась – в деревне-то он не частый гость, но кто-то видел как-то раз, что она с лесничества по всем уже знакомой тропинке в Сутой спускалась.

Михаил же к Ефросинье помочь наведывался по хозяйству, да потом в баню оставался. Избегал только выходных, когда Настя к матери и дочери приезжала. Раз только столкнулся с ней, когда она на праздники какие-то явилась, снова навезла кучу гостинцев, особенно Анютке. Но та, снова сморщив нос, посмотрела на яркие платья, да тонкие чулки и фыркнула:

– Мам, ну, тебя не исправишь! Просила же – не возить мне это барахло! Не люблю я платья, сколько раз говорить, так что не тратила бы ты деньги понапрасну!

Мишке слова Анютки почему-то тогда доставили странное удовольствие, а Настя снова растерялась, словно в первый раз от дочери такое услышала.

– Ба, ну скажи ей! – Мишка ухмыльнулся на Анюткин звонкий возмущенный голосок.

Ему нравилась эта бойкая девчушка, и он даже пообещал ей, что научит из ружья стрелять, да только Анютка сказала уверенно:

– Не надо, дядя Миша! Я животных люблю и ни одного не смогу убить из ружья вашего!

– Да нешто стрелять учат только для того, чтобы убивать? – усмехнулся тогда Мишка.

– А для чего же еще? – Анютка развела руками – и вообще, оружие… это… это зло! Сколько в войну из-за этого пострадало народу, правда, бабуля?

Она посмотрела на Ефросинью, а у той вдруг глаза наполнились слезами непонятно, от чего.

С Настей же у Михаила по-прежнему отношения были натянутые, словно оба они помнили тот их разговор, состоявшийся ночью у ворот… Да и изменилась Настя, по мнению Мишки, другая стала. Не одобрял он того, что бросила она дочку на мать, а сама в городе живет. Так и сказал ей тогда, когда они встретились:

– Спасибо тебе, Настя, что глаза мне тогда открыла, отказав. Я ведь только сейчас явственно стал видеть, что не пара мы с тобой, разные совершенно. Буду рад, если найдешь ты свое счастье…

Но какое там счастье – не везло Насте, как бы она ни старалась. Умная, красивая, молодая – а мужчины только временно у нее задерживались… И не знала она, почему не везет ей так. На других посмотришь, на тех же деревенских – какая-нибудь Маша или Даша кривая – косая или толстая, ни рожи, ни фигуры – а замужем и уже при детях…

… Покуда были они с Соней на каникулах – поехали в училище в райцентр, документы подавать. Соня и не сомневалась – быстро написала заявление и подала документы на агронома, а как вышла – встала рядом с подругой, которая что-то на стенде большом рассматривала в просторном холле училища.

– Ань, ты чего? – спросила ее – чего застыла-то? Иди, подавай документы!

– Не хочу я… – произнесла Анютка, даже не сменив позы и не повернувшись к подруге, глядя на что-то с открытым от удивления ртом.

– Чего не хочешь? – не поняла та.

– Не хочу быть агрономом или еще кем-то там…

– А чего так? У тебя ж пятерки одни по биологии…

– Смотри – Анна ткнула во что-то пальчиком на стенде, и наконец повернула к подруге свое сосредоточенное личико – они на ветеринаров учат.

– И что? Ты ветеринаром хочешь быть?

– Я животных люблю – вздохнула Анютка.